Укуси меня, массажист

В массажном кабинете «Тишина» пахло маслом сандала и стерильным холодом. Этот запах смешивался с чем-то ещё — ванилью из диффузора на стойке администратора и едва уловимым ароматом озона от старого кондиционера. Шастун лежал на кушетке лицом вниз, уткнувшись носом в вафельное полотенце. Оно было свежим, с лёгким запахом порошка — дешёвого, цветочного, такого, каким пахнет бельё в общежитиях. Парень почему-то подумал, что это мило. Его кудрявые русые волосы рассыпались по подушке хаотично — он не причёсывался сегодня, да и вообще в последние три дня не особо следил за собой. Зелёные глаза были закрыты. Антон надеялся, что это поможет забыть о трёх бессонных ночах подряд. Но нет — голова гудела, шея затекла так, что повернуть голову было подвигом. «Кто придумал сидеть за ноутбуком по четырнадцать часов?» — подумал он. — «Ах да, я сам. Идиот». За стеной тихо играло что-то инструментальное — фортепиано, грустное, с намёком на надежду. Антон не узнал мелодию, но она ему понравилась. Достаточно, чтобы чуть-чуть расслабить плечи, но не настолько, чтобы уснуть. — Вы Антон? — голос сверху звучал низко, с лёгкой хрипотцой, как будто его обладатель либо только что проснулся, либо не спал вообще. — Я Арсений, ваш массажист. На что жалуетесь? — На жизнь, — буркнул шатен, не открывая глаз. — И на шею. И на трапецию. И на всё, что между. Он ожидал вежливого смешка. Вместо этого услышал короткий, почти профессиональный выдох. — Лопатка? Поясница? Или действительно всё? — Шея. Трапеция. И правый локоть почему-то. — Локоть — от мышки. Как сидите, согнутой рукой? — Да. Всё время. — Понял. Мужчина прошёл к столику в углу. Антон слышал, как звякнули бутылочки, как что-то щёлкнуло — дозатор масла. Пахнуло лавандой и ещё чем-то травяным, мятным. — Разделись до трусов? — уточнил Арсений, натягивая перчатки. Шатен приоткрыл один глаз. Перчатки были чёрными, латексными — не медицинскими, а какими-то более плотными. Поправил на запястье, привычным жестом. — А вы всегда в перчатках работаете? — спросил Антон, стягивая футболку через голову. — Всегда. — Брезгуете? — Нет. Гигиена. Парень хотел сказать что-то ещё, но в этот момент брюнет шагнул ближе, и слова застряли в горле. Почему-то стало не до шуток. Антон быстро стянул джинсы, оставшись в серых боксерах, и лёг обратно лицом вниз. — Я сейчас, — сказал Арсений. — Дышите ровно. Если больно — говорите. Если холодно — тоже. — А если хорошо? — Тогда молчите и наслаждайтесь. Это бесплатно. Шатен усмехнулся в полотенце. — А что платно? — Молчание. Арсений подошёл к кушетке. Антон чувствовал его присутствие — не спиной, нет, чем-то другим. Каким-то шестым чувством, которое включается, когда кто-то долго смотрит на тебя со спины. «Нервничает?» — подумал парень. — «Или я нервничаю?» — Руки положу на лопатки, — предупредил мужчина. — Расслабьтесь. И положил. Тёплые? Нет. Прохладные. Чуть ниже комнатной температуры, как у человека, который только что помыл руки ледяной водой. Но не неприятно. Скорее странно. Антон дёрнулся. — У вас руки холодные. — Кровообращение плохое, — спокойно соврал брюнет. — Расслабьтесь. Он начал водить пальцами вдоль позвоночника — не нажимая, просто изучая, как слепой читает книгу по выпуклым буквам. Шатен выдохнул. Спина поддавалась медленно, мышцы нехотя отпускали напряжение. — Давно болит? — спросил Арсений, надавив большими пальцами на точки у основания шеи. — Третья неделя, — простонал Антон. — Но в последние три дня — ад. — Что случилось три дня назад? — Дедлайн. Работал без сна. Кофе, редбулл, слёзы, снова кофе. — Вы программист? — Журналист. Фрилансер. Писал статью про коррупцию в строительстве. Спойлер: она везде. Брюнет хмыкнул — коротко, почти беззвучно. Его пальцы переместились на трапециевидные мышцы, и Антон почувствовал, как что-то щёлкает под кожей — не больно, а облегчающе, как будто внутри лопнул тугой узел. — О-о-о, — протянул он. — Это было... это было приятно. — Триггерная точка, — пояснил Арсений. — У вас их много. — Это плохо? — Это больно. Сейчас. Он нажал сильнее. Антон взвизгнул — коротко, по-щенячьи, и тут же зажал рот рукой. — Терпите, — безжалостно сказал Попов. — Дышите. Я не хочу, чтобы вы завтра проснулись и не смогли голову повернуть. — А сегодня я смогу? — Сегодня вы будете спать как убитый. «Странное выражение для массажиста», — подумал шатен, но ничего не сказал. Арсений работал молча. Его пальцы двигались методично, уверенно — как у человека, который делал это тысячи раз. Он прошёлся по лопаткам, задержался на рёбрах, чуть надавил на поясницу. И в какой-то момент Антон понял, что забыл, где находится. Тела как будто не было — была только волна тепла, расходящаяся от чужих рук. Зелёные глаза закрылись сами собой. Дыхание выровнялось. — Засыпаете? — тихо спросил брюнет. — М-м-м, — промычал шатен. — Не надо. Сначала массаж, потом сон. — А если я не могу? — Тогда я сделаю больно. — Садист, — прошептал Антон, но беззлобно. Арсений усмехнулся. Настоящая усмешка — с лёгким звуком, с движением губ, которое шатен, конечно, не видел, но почему-то почувствовал. И в этот момент брюнет наклонился ближе. Не для того, чтобы что-то сделать с шеей. Просто так. Просто потому, что запах... Запах. Арсений Попов работал массажистом третий год. До этого он был... никем. И всем. Двести лет — большой срок, чтобы перепробовать десятки профессий. Но запахи он помнил всегда. Запах страха — кислый, резкий, как озон после грозы. Запах равнодушия — никакой, пустой, как вода из-под крана. Запах жизни — сладкий, горячий, почти осязаемый. Но этот... Он наклонился ниже. Волосы шатена пахли чем-то фруктовым — дешёвый шампунь из супермаркета, «кокос и манго». Шея — солью, потом и чем-то неуловимо сладким. Мёд. Солнце. Живое. Клыки удлинились на миллиметр. Арсений замер, сжав челюсти так сильно, что хрустнуло в висках. — Всё нормально? — шёпотом спросил шатен. Он почувствовал? Или просто интуиция? — Да. Просто... вы очень напряжены, — выдавил брюнет, отстраняясь. — Я пройдусь по шее ещё раз. Медленно. «Медленно, чтобы не убить. Медленно, чтобы не укусить. Медленно, чтобы не сорваться». Он положил ладони на шею парня — туда, где под бледной кожей билась жилка. Сонная артерия. Самая вкусная часть. Антон выдохнул. Его пульс был ровным, спокойным — чуть выше шестидесяти. Доверчивым. Арсений закрыл глаза и начал массировать. Каждое движение давалось с боем. Его клыки ныли, как зубы мудрости у живого человека. Руки дрожали — не от усталости, от желания сжать эту шею и... «Нет. Не здесь. Не его». Он работал ещё полчаса. Молча. Сосредоточенно. Когда шатен начал посапывать — тихо, по-детски, уткнувшись носом в полотенце, — Арсений осторожно убрал руки. — Сеанс окончен, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Антон не ответил. Спал. Брюнет накрыл его пледом — тёплым, шерстяным — и отошёл к окну. За шторой серело. Весенний вечер в апреле наступает быстро. Он посмотрел на свои руки. Бледные, длинные пальцы. Чужие. «Двести лет, — подумал он. — Двести лет, идиот, ты мог выбрать любую жертву. Любую. Но ты выбрал того, кто пахнет мёдом». Он не знал, что шатен не спит. Что зелёные глаза открыты ровно на щёлочку и смотрят на него — на его спину, на чёрные волосы, на то, как он не дышит. Совсем. Ни разу.

***

Антон проснулся от того, что кто-то трогал его плечо. — Эй. Вы проспали сорок минут. Кабинет закрывается. Голос был тот же — низкий, с хрипотцой. Но теперь шатену показалось, что в нём звучит что-то ещё. Беспокойство? Или голод? Он открыл глаза. Над ним стоял брюнет — в чёрной футболке с длинным рукавом, с закатанными до локтя манжетами. Кожа бледная, почти прозрачная. Глаза голубые — яркие, необычно яркие для такого тёмного типажа. Волосы чёрные, чуть вьющиеся на концах, падают на лоб. «Красивый», — подумал шатен. — «Как картинка. Или как покойник». — Сорок минут? — переспросил он, садясь. Шея не болела. Вообще. Впервые за три недели. — Вы меня загипнотизировали? — Массаж, — сухо ответил Арсений. — Гипноз стоит отдельно. Антон рассмеялся. Потом потянулся — и замер, потому что плед сполз, и он увидел своё плечо. Следов нет. Конечно, нет. «Чего ты боялся? Укусов?» — Сколько я должен? — спросил он, нащупывая джинсы. — Две тысячи. — Дорого. — Качественно. Шатен достал телефон, перевёл деньги. Арсений кивнул, принимая оплату, и отвернулся к столику — протереть бутылочки, сложить полотенца. Антон оделся медленно. Не потому, что не мог быстрее. Потому что не хотел уходить. Было что-то в этом кабинете — в этом молчании, в этом свете свечей, в этом мужчине с голубыми глазами, который двигался так плавно, как будто не касался пола. — У вас вывеска на дверях, — сказал шатен, застёгивая пуговицы на рубашке. — «Тишина». Это название или инструкция? — И то, и другое, — брюнет не обернулся. — Клиенты приходят отдохнуть от шума. Я не болтаю лишнего. — А вы вообще разговариваете? С друзьями? С семьёй? — Нет. — Почему? Арсений замер на секунду. Потом повернулся, и в его глазах мелькнуло что-то — боль? Злость? Усталость длиной в века? — Потому что, — сказал он тихо, — я не люблю привязываться. Они смотрели друг на друга три секунды. Четыре. Пять. — Я приду ещё, — сказал Антон. — В пятницу. Восемь вечера. Можно? — Можно, — кивнул Попов. — Записывайтесь через сайт. — А если сайт сломается? — Тогда звоните. — Номера нет. Арсений выдохнул — привычка, уже не физиологическая, а просто жест. Достал из кармана визитку, протянул. На чёрном картоне серебряными буквами: «Арсений Попов. Классический и лечебный массаж». И номер телефона. Антон взял, улыбнулся — широко, по-мальчишески, обнажая ровные белые зубы. — До пятницы, Арсений. — До пятницы. Шатен вышел в коридор, и только там, за закрытой дверью, позволил себе выдохнуть. Сердце колотилось как бешеное. Ладони вспотели. «Что это было?» — подумал он. — «Почему мне кажется, что я только что избежал опасности? И почему я хочу вернуться?»

***

В пятницу он пришёл. И в следующую среду. И через субботу. Массаж стал ритуалом. Антон ложился на кушетку, закрывал глаза, а руки брюнета делали своё дело — разминали, давили, гладили. Иногда больно. Чаще приятно. Всегда — слишком интимно для простого массажа. Они почти не разговаривали. Но в какой-то момент тишина перестала быть неловкой. Она стала своей. — Вы сегодня грустный, — сказал как-то шатен, когда Арсений массировал ему поясницу. — Я всегда грустный. — Нет. Обычно вы сосредоточенный. А сегодня — грустный. Что случилось? Брюнет не ответил. Нажал на точку чуть сильнее — так, что Антон охнул. — Не уходите от ответа. — Я не ухожу. Я просто не хочу говорить. — А я хочу слушать. Арсений убрал руки. Сеанс прервался. Тишина стала тяжёлой. — Вы странный, — сказал он наконец. — Люди обычно не спрашивают. Они приходят, получают услугу и уходят. Им не важно, грустный я или нет. — А мне важно, — просто ответил шатен, поворачивая голову так, чтобы видеть лицо мужчины. — Вы мне нравитесь, Арсений. Как человек. — Вы меня не знаете. — Знаю достаточно. Вы не пьёте кофе, хотя держите кофемашину в кабинете. Вы работаете в перчатках, хотя это необязательно. Вы включаете одну и ту же музыку — Шопена, ноктюрн си-бемоль минор — и никогда не меняете. У вас на левом запястье шрам, старый, похожий на ожог. И вы никогда не дышите мне в шею. Последняя фраза повисла в воздухе. Арсений замер. — Что вы сказали? — Вы не дышите, — повторил Антон спокойно. — Я лежу здесь уже пятый раз. Вы наклоняетесь, работаете, ваше лицо в сантиметре от моей шеи. Но я никогда не чувствую вашего дыхания. Ни разу. Вы вообще дышите? Тишина. Такая, какая бывает только в фильмах ужасов — перед тем, как монстр прыгнет. — Вам лучше уйти, — сказал брюнет, и голос его сел, превратился в хрип. — Почему? — Потому что вы задаёте вопросы, на которые я не могу ответить. — А если я не хочу уходить? Арсений шагнул к двери. Антон сел на кушетке, босой, в одних трусах, с растрёпанными кудрями, и смотрел на мужчину снизу вверх — доверчиво. Слишком доверчиво. — Уходите, — повторил Попов, и в его голосе впервые прорвалось что-то живое. Не монстр. Человек. Испуганный. — Пожалуйста. Я не хочу сделать вам больно. — Что сделать? — зелёные глаза сузились. Арсений открыл рот. Закрыл. Потом сделал то, чего не планировал. Он шагнул вперёд, схватил шатена за плечи — рывком, почти жестоко — и прижал его к стене. Не больно. Крепко. Так, чтобы не вырвался. — Ты хочешь знать? — прошипел он. — Хочешь? И прежде чем Антон успел ответить, Арсений наклонился и провёл носом по его шее — от ключицы до мочки уха, медленно, почти нежно. Вдохнул. Полной грудью. Хотя лёгкие не работали уже двести лет. — А так чувствуешь? — прошептал он. Шатен выгнулся, вцепившись пальцами в футболку мужчины. Не оттолкнул. Притянул ближе. — Кто вы? — выдохнул он. — Тот, кто не дышит, — ответил брюнет, и его голубые глаза в полумраке свечей стали почти белыми. — И очень хочет, чтобы ты не кричал. Антон смотрел на него. Сердце колотилось где-то в горле. Но страха не было. Был азарт. — Не зарекайся, — сказал он тихо. — Я ещё не решил, буду ли кричать. Они смотрели друг на друга в полумраке. Свечи догорали. Воск стекал по подсвечникам, застывая бледными каплями. Шопен закончился, и теперь было слышно только их дыхание — точнее, дыхание одного Антона. Арсений не дышал. Он стоял неподвижно, как статуя, только пальцы чуть дрожали на плечах шатена. — Отпусти, — сказал шатен. — Ты сбежишь. — Не сбегу. Обещаю. Брюнет разжал руки. Антон не двинулся. Стоял, прислонившись спиной к стене, и смотрел — спокойно, даже с каким-то любопытством. — Ты вампир, — сказал он не вопросом. — Догадливый, — кивнул Арсений. — Испугался? Шатен помолчал. Потом медленно сел на край кушетки, свесив ноги. Кудрявые волосы падали на глаза — он сдул их привычным жестом. — Нет, — сказал он честно. — Но, наверное, должен. — Должен. — Почему ты работаешь массажистом? Не проще ли нападать в переулках? — Проще. Но скучно. И опасно — камеры везде. — А массаж? — Массаж даёт доступ. Люди раздеваются, доверяют, закрывают глаза. Им не приходит в голову, что руки, которые их касаются, могут быть смертельными. Антон кивнул, обдумывая. — И часто ты так… массажируешь жертв? Арсений замер. Посмотрел в пол. Потом поднял глаза — и в них было что-то, чего шатен не ожидал. Стыд. — Впервые, — сказал брюнет. — Обычно я нападаю на тех, кого не жалко. Пьяных. Агрессивных. Тех, кто сам ищет проблем. Но ты… ты пришёл с болью в шее и с доверием. Ты пахнешь иначе. — Чем? — Жизнью. Которая мне нужна не как еда. Антон вдруг улыбнулся — широко, по-мальчишески. В полумраке его зелёные глаза казались чёрными, но улыбка была яркой, живой. — А ты симпатичный для мертвеца, — сказал он. — Глаза голубые, волосы чёрные. Прямо вампир с обложки. — Спасибо, я старался, когда умирал, — сухо ответил Попов. — И давно ты мёртвый? — Двести лет. Не перебивай. — Двести? — шатен присвистнул. — А выглядишь на двадцать восемь. — Я и застыл в двадцать восемь. Тиф. В 1826 году это было смертельно. — И тебя никто не искал? Родственники? Друзья? — Все умерли. Это была эпидемия. Повисла пауза. Антон вдруг понял, что смотрит на Арсения и видит не монстра, не убийцу, а человека (бывшего человека), который потерял всё. Двести лет назад. И до сих пор не отпустил. — Мне жаль, — тихо сказал он. — Не надо. Это было давно. — Для тебя — нет. Ты помнишь. Брюнет резко отвернулся, отошёл к окну. За шторой уже стемнело — апрельская ночь, безлунная, холодная. Его сила росла с каждой минутой, но сейчас, глядя на шатена, он чувствовал себя не сильным. Слабым. — Тебе надо уйти, — сказал он, не оборачиваясь. — Серьёзно. Чем темнее, тем сложнее мне себя контролировать. — А если я не хочу уходить? — Я могу тебя укусить. — А если я сам попрошу? Попов резко обернулся. Антон стоял в двух шагах — босой, в одних трусах, кудрявый и наглый. Ростом выше брюнета почти на голову, но смотрел почему-то снизу вверх. Доверчиво. Безумно. — Ты с ума сошёл? — прошипел мужчина. — Я три ночи не спал, когда мы не виделись, — зелёные глаза сузились. — У меня бессонница, галлюцинации и, возможно, клиническая депрессия. Может, ты мне вообще кажешься. Так что кусай давай, галлюцинация. Арсений шагнул вперёд. Ещё шаг. Его клыки вышли полностью — длинные, белые, страшные. Они изменили форму лица — сделали его хищным, чужим. — Я не кусаю тех, кто мне нравится, — тихо сказал он. — А кого ты кусаешь? — Тех, кого хочу забыть наутро. Они замерли в сантиметре друг от друга. Запах шатена — волнами, горячими, невыносимыми. Аромат мёда, соли и чего-то ещё — чего-то, что не давало покоя двести лет. Антон медленно поднял руку и коснулся лица мужчины. Провёл пальцами по скуле — холодной, гладкой. По губе — чуть приоткрытой, с выступающим клыком. — У тебя ресницы длинные, — сказал он шёпотом. — У тебя пульс высокий, — ответил брюнет. — 110. Ты боишься. — Нет. Это адреналин. — Зачем тебе адреналин? — Чтобы не думать. Антон взял его за подбородок — осторожно, но уверенно. Заставил смотреть в глаза. — Укуси, — сказал он. — Но не шею. Куда захочешь. — Почему не шею? — Потому что шею я хочу, чтобы ты целовал. Потом. И шатен наклонил голову, открывая не шею — ключицу. Тонкую кожу над костью. Беззащитную. Доверчивую. Арсений зарычал — низко, отчаянно, как зверь, который слишком долго сидел на цепи. Схватил парня за плечи, прижал к стене и впился зубами в ключицу. Туда, где кость близко к коже. Не смертельно. Но чувствительно. Кровь потекла по его языку — горячая, сладкая, живая. Такой вкус он не помнил никогда. Даже в первые годы, когда был слабым и голодным, даже тогда кровь не была такой. Антон вскрикнул — коротко, остро — и обмяк в его руках. Не упал. Арсений держал его, прижимая к себе одной рукой, другой зажимая рот, чтобы не кричал слишком громко. Но шатен не кричал. Он дрожал. И улыбался. — Б-больно, — выдохнул он. — Знаю. — Но хорошо. — Знаю. Брюнет оторвался от ключицы, слизнул капельку крови с губы. Его глаза горели — голубые, бешеные, полные тьмы и нежности одновременно. — Ты идиот, — прошептал он. — Полный идиот. — Твой идиот, — поправил Антон, теряя сознание.

***

Парень очнулся на той же кушетке, укрытый пледом. Первое, что он почувствовал — тепло. Плед был шерстяным, колючим, но почему-то приятным. Второе — запах. Сандал, лаванда и что-то ещё... дым? Свечи погасли, но в воздухе висел их сладковатый аромат. Третье — боль. Ключица саднила, но странно — как будто не рана, а заживший шрам. Он поднял руку, ощупал место укуса. Две маленькие аккуратные ранки, уже запёкшиеся. И вокруг — чистый бинт. — Не трогай, — сказал голос из угла. — Я обработал. Антон повернул голову. Арсений сидел на стуле в углу, сжавшись в комок — колени к подбородку, руки обхватывают голени. Его голубые глаза покраснели — то ли от напряжения, то ли от... слёз? У вампиров бывают слёзы? — Ты как? — хрипло спросил брюнет. — Голова не болит, — удивился шатен. — Вообще. Впервые за месяц. — Я взял совсем немного. И... там есть в слюне обезболивающее. И антикоагулянт. Поэтому кровь быстро свернулась. — Ты что, аптека? — Я — хищник. Природа позаботилась, чтобы жертва не истекла слишком быстро. Антон сел, плед сполз на колени. Посмотрел на свою ключицу, потом на брюнета. Бледный. Измученный. С красными глазами. — Ты плакал? — спросил он тихо. — Вампиры не плачут. — А ты плачешь. — Потому что я никогда так не делал, — Арсений отвернулся к стене. Голос его дрожал. — Я питаюсь в переулках. Быстро, без лиц, без имён. Иногда — из мешков с кровью в больницах, если повезёт. Но ты... ты сказал «куда захочешь». Ты доверился мне. Монстру. — Ты не монстр, — шатен спустил ноги с кушетки. — Ты просто... грустный вампир. — Не подходи. — Почему? — Потому что я не знаю, что сделаю, если ты подойдёшь. Антон встал. Сделал шаг. Второй. Арсений вжался в стул, но не двинулся с места. Он смотрел на шатена — снизу вверх, с ужасом и надеждой. — Я могу тебя убить, — прошептал он. — Следующий раз. Я не знаю, смогу ли остановиться. — А я не знаю, смогу ли уйти, — ответил Антон, останавливаясь в метре. — И не хочу проверять. Он присел на корточки перед стулом, заглядывая в глаза брюнету. Кудрявые волосы падали на лицо, зелёные радужки блестели — не от слёз, от решимости. — Слушай меня, Попов. Я не боюсь тебя. Я не боюсь умереть. Я боюсь одного — что ты исчезнешь, как в прошлый раз, и я останусь с этой болью в шее и с вопросом «а что, если?». — Ты не понимаешь, — Арсений схватил его за плечи — не больно, умоляюще. — Я могу сорваться. Я чуть не выпил тебя до конца. Ещё грамм — и ты бы не очнулся. — Но не выпил. — В следующий раз выпью. — А если не следующий? А если мы найдём способ? — Способ? — брюнет горько усмехнулся. — Какой способ? Перелить мне твою кровь обратно? Я вампир, Антон. Я пью кровь, чтобы жить. Не существовать — жить. Без неё я превращаюсь в зверя через неделю. А с ней — я убийца. — Тогда сделай меня вампиром. Тишина. Такой тишины Арсений не слышал даже в своей могиле двести лет назад. — Что? — выдохнул он. — Укуси меня ещё раз. Но не в ключицу. В шею. Полностью. Сделай меня таким же. Мы будем вечно пить кровь из мешков и ненавидеть солнце. Вместе. — Ты сошёл с ума. — Я журналист. Я всегда был сумасшедшим. — Это не шутка, — Арсений тряхнул его, почти грубо. — Превращение — это смерть, Антон. Ты умрёшь на три дня. Твоё сердце остановится. Ты будешь кричать от боли, потому что каждая клетка перестроится. А потом ты проснёшься голодным, и первое, что ты захочешь — выпить меня. — А второе? — Второе — возненавидеть меня за то, что я сделал. Шатен посмотрел на него долгим взглядом. Потом медленно поднялся, подошёл к столу, взял стакан с водой (оставшийся с прошлого сеанса) и сделал глоток. — Хорошо, — сказал он. — Не делай меня вампиром. Но не исчезай. — Я не могу обещать. — А я не прошу обещать. Я прошу попробовать. Арсений закрыл глаза. Когда открыл — в них уже не было слёз. Была усталость. И что-то, похожее на согласие. — По пятницам, — сказал он. — Ты приходишь по пятницам. На массаж. Я беру немного крови из ключицы — не больше чайной ложки. Этого хватит мне на неделю, если не буду тратить силы. Ты ешь железо, пьёшь витамины. И никому не говоришь. — А если ты сорвёшься? — Тогда ты умрёшь, и я уйду в петлю. Договорились? Антон улыбнулся. — Договорились. Но петля — это скучно. Давай лучше я напишу статью про коррупцию, а ты будешь моим редактором. — Я не умею редактировать. — Научишься. Он протянул руку. Арсений посмотрел на неё — живую, тёплую, с тонкими венами под кожей. Потом пожал. Ладонь была холодной. Но Антону показалось, что это самый тёплый момент в его жизни.

***

Дальше были пятницы. Каждую пятницу, ровно в восемь вечера, Антон приезжал в массажный кабинет «Тишина». Иногда с кофе (себе — американо с молоком, Арсению — просто так, подержать в руках). Иногда с выпечкой (брюнет не мог есть, но нюхал и говорил, что помнит вкус корицы). Иногда с распечатками своих статей — он решил, что вампир будет идеальным корректором, потому что у него куча времени и въедливый взгляд. — Здесь запятая лишняя, — говорил Арсений, водя бледным пальцем по бумаге. — И здесь. Ты вообще русский язык в школе учил? — Учил. Но у меня была тройка. — У меня была пятёрка. В гимназии. При царе. — Ой, всё, дедушка, — смеялся шатен. — Расскажи лучше, как ты Пушкина видел. — Не видел. Я в Петербурге жил, а он в Москве. — А Лермонтова? — Лермонтова не люблю. Слишком пафосный. Антон хохотал, запрокидывая голову, и Арсений смотрел на его шею — на бьющуюся жилку — и сжимал кулаки под столом. Голод не уходил. Он просто научился с ним договариваться. Раз в неделю — укус в ключицу. Не больше глотка. Шатен научился не кричать — только закусывать губу и сжимать пальцами край кушетки. Арсений научился останавливаться ровно в тот момент, когда кровь начинала пьянить. — Готово, — говорил он, отстраняясь. — Я даже не почувствовал, — врал Антон. — Врёшь. — Немного. Они сидели на полу кабинета — ковёр был мягким, старым, с длинным ворсом. Арсений рассказывал про XIX век: как пахли улицы (конским навозом и дёгтем), как звучала музыка (живая, без динамиков), каково это — умирать от тифа, когда тебе двадцать восемь и ты только начал жить. — А ты любил кого-то? — спросил как-то Антон, обхватив колени руками. — Нет, — ответил брюнет слишком быстро. — Врёшь. — ...была одна. Девушка. Её звали Мария. Она умерла через год после меня. От чахотки. — Ты её пил? — Что? Нет! — Арсений возмутился так, как будто его обвинили в страшном преступлении. — Я её любил. Я за ней ухаживал, пока она болела. Я приносил ей лекарства, которых не существовало. Я смотрел, как она умирает, и не мог ничего сделать. — А теперь? — Теперь я могу. Я мог бы укусить её и превратить. Но тогда я не знал, что это возможно. Я был новым вампиром, глупым, напуганным. Я думал, что я — проклятие. Что если я кого-то укушу, то только убью. — А на самом деле? — На самом деле я трус, — Арсений уставился в пол. — Был. И остался. Антон подвинулся ближе. Положил голову ему на плечо — кудрявая, тёплая, живая. — Ты не трус, — сказал он. — Ты просто боишься повторить. Но ты не повторяешь. Ты меня не убил. — Пока. — Пока. Но каждый раз, когда ты меня не убиваешь, ты становишься чуть смелее. Брюнет не ответил. Но через минуту его рука легла на затылок шатена — осторожно, почти невесомо.

***

В апреле случилось то, чего Антон боялся больше всего — они поссорились. Не из-за крови. Из-за ерунды. Шатен предложил Арсению пойти в кино. — Я не могу в кино, — ответил брюнет. — Там темно, да, но люди. Запахи. Я сорвусь. — Мы пойдём на дневной сеанс. Ты наденешь тёмные очки. — Я рассыплюсь на солнце. — Не рассыплешься. Ты просто сгоришь. Но если нанести SPF-100... — Ты издеваешься? — Немного. Но я серьёзно. Мы не можем всё время сидеть в этом кабинете. Я хочу гулять с тобой. Хочу, чтобы ты держал меня за руку при людях. Хочу, чтобы мы были парой. Нормальной парой. — Мы не нормальная пара, — голос Арсения стал жёстким. — Я пью твою кровь, Антон. Ты мой донор. Это не отношения. — А что это? — Это... зависимость. Слово повисло в воздухе, как нож. Антон встал. Надел куртку. Посмотрел на брюнета долгим, тяжёлым взглядом. — Значит, зависимость, — сказал он тихо. — Хорошо. Тогда я больше не приду. Избавишься от зависимости. — Антон... — Не зови меня так. Он вышел и хлопнул дверью. Три дня Антон не приезжал. Арсений сидел в пустом кабинете, смотрел на дверь и слушал тишину. Без шатена кабинет стал просто комнатой. Без запаха мёда, без зелёных глаз, без смеха над Пушкиным. На второй день он понял, что голод вернулся. Не физический — тот был всегда. Другой голод. По теплу. По голосу. По тому, как кудрявый парень кладёт голову на плечо и засыпает под рассказы о XIX веке. «Зависимость», — повторил он про себя. — «Я был прав. Но почему тогда это чувство похоже на любовь?» На третий день он не выдержал. Вышел на улицу — впервые за неделю днём (тучи помогли, солнца почти не было). Достал телефон, набрал номер. — Алло? — голос Антона был хриплым. Не спал. — Это я, — сказал Арсений. — Я... мне нужно тебя увидеть. — Зачем? — Чтобы извиниться. Пауза. Долгая. Брюнет уже решил, что шатен бросит трубку. — Я в парке. У фонтана. Приходи. И бросил трубку. Арсений шёл через парк, чувствуя, как апрельский ветер треплет его чёрные волосы. Люди обходили его стороной — может, потому что он был бледным и странным, может, потому что чувствовали хищника. Антон сидел на скамейке у фонтана, закутанный в серый свитер. Кудрявые волосы растрепаны, под глазами круги. Увидел брюнета — не встал. — Садись, — сказал холодно. Арсений сел. Расстояние — метр. Огромное для них. — Я был неправ, — начал он. — Это не зависимость. Или не только зависимость. Я не знаю, как это назвать. Я двести лет не называл это никак. — А теперь назови. — ...страх, — выдохнул брюнет. — Я боюсь, что если признаю, что ты мне нужен, то потеряю тебя. Как Марию. Как всех. И останусь один. — Ты и так один, — тихо сказал шатен. — В этом кабинете. Без меня. — Знаю. — И что ты будешь делать? Арсений посмотрел на него. Голубые глаза блестели — не от слёз, от отчаяния. — Есть способ, — сказал он. — Я нашёл его давно, но не верил, что сработает. Ритуал. Если вампир пьёт кровь только одного человека и при этом... тот отвечает взаимностью... через год монстр становится человеком. — Человеком? — Антон впервые повернулся к нему. — Полностью? — Полностью. Сердце бьётся, солнце не жжёт, можно есть нормальную еду. Но условие — взаимность. Если нет — я сойду с ума от голода и убью тебя. Шатен молчал минуту. Две. — Ты говоришь, что любишь меня? — спросил он наконец. — Я говорю, что готов рискнуть, — ответил Арсений. — Ради тебя. — Это не ответ. — А какой ответ ты хочешь? — «Да, Антон, я люблю тебя, идиот ты кудрявый». Арсений усмехнулся — первый раз за три дня. — Да, Антон, я люблю тебя, идиот ты кудрявый. Шатен улыбнулся. Потом встал, подошёл и сел рядом с брюнетом — вплотную. Взял его холодную руку в свои тёплые. — Год, — сказал он. — Мы можем попробовать. — Если что-то пойдёт не так... — Если что-то пойдёт не так, ты убьёшь меня, а потом себя. Я помню. Не будем о грустном. Он наклонился и поцеловал Арсения в щёку. Кожа была холодной, как у статуи. Но губы шатена были горячими. — Поехали ко мне, — сказал Антон. — Я заварю тебе... ну, не чай. Тёплую воду с мёдом. И мы решим, как нам выжить этот год. — Ты серьёзно? — Я никогда не был серьёзнее. Они встали. Руки не разжали. Пошли через парк — высокий кудрявый парень и бледный брюнет ниже ростом. Люди смотрели, но им было всё равно.

***

Через год, в апреле, они сидели на крыше дома Антона. Закат был розовым — настоящим, живым, таким, какой бывает только весной, когда небо чистое, а воздух пахнет сыростью и первой зеленью. Арсений смотрел на солнце и не прятался. Он сидел на краю крыши, свесив ноги, и его лицо было обращено к светилу. Кожа чуть покраснела — как у живого человека, который только что вернулся с пляжа. Не горела. Не плавилась. — Больно? — спросил Антон, сидя рядом. — Нет. Тепло, — брюнет улыбнулся — настоящей улыбкой, без горечи. — Я забыл, как это. Тепло. Его сердце — то самое, которое не билось двести лет — сделало первый удар. Тихий, неуверенный, как первый шаг ребёнка. Потом второй. Потом третий. — Слушай, — Арсений прижал руку к груди. — Оно бьётся. — Я знаю, — шатен обнял его за плечи (поменявшись ростом, прижимая к себе, потому что так удобнее — с его ростом было легко обнимать кого угодно). — Оно билось всю ночь. Я не спал, слушал. — Ты не спал? — А ты думал, я просплю такое? Моё сердце билось, твоё — нет. А теперь оба бьются. Как в дуэте. Арсений рассмеялся — звонко, по-человечески. — Что будешь делать теперь? — спросил Антон, целуя его в макушку. Чёрные волосы пахли уже не кладбищем, а просто шампунем — кокосовым, который шатен купил ему в подарок. — Останусь массажистом, — сказал брюнет. — Но клиентов буду брать выборочно. — Например? — Например, одного кудрявого парня с вечной болью в шее. И больше никого. — А если я больше не буду жаловаться на шею? — Тогда я придумаю другую причину. Спина. Ноги. Душа. Антон улыбнулся, потом наклонился и поцеловал его — в губы, первый раз по-настоящему, без крови, без страха, без условий. Поцелуй был долгим. Тёплым. Живым. — Я люблю тебя, — сказал шатен, отстраняясь. — Я знаю, — ответил Арсений. — Иначе бы ритуал не сработал. Они смотрели на закат. Попов всё ещё был бледным, всё ещё худым, всё ещё с голубыми глазами, которые помнили два века. Но в них больше не было голода. Не было одиночества. Там была жизнь.