Семь лет, семь ночей.

Она в Хогвартс вошла, замирая от чуда, Волшебство узнавая в себе и вокруг. «Неужели я здесь? Неужели отсюда Не прогонят назад, не поднимут на слух?» Ей хотелось впитать каждый камень и слово, Каждый свиток, и карту, и лестниц изгиб. А навстречу ей — рыжий, с улыбкой бедовой, Что над книгой её подшутить не погиб. «Эй, Грейнджер! Ты что, проглотила энциклопедию? Или спишь с фолиантом в обнимку в ночи?» Гермиона краснела, терпела трагедию, Но в груди закипали обиды лучи. А у Фреда под рёбрами что-то скреблось, Непонятное, острое, сладкое, злое. Он не знал, отчего ему так повелось — Донимать эту девочку с кожею смуглою. Он хотел, чтоб она посмотрела в ответ, Чтоб огрызнулась, вспыхнула, брови нахмуря. И не ведал, что это — тот самый билет, Что ведёт сквозь года, через радость и бури. Год второй накатил ледяною бедой. Василиск из стены леденил коридоры. Гермиона бежала с зеркальной водой, Но застыла, не выдержав смертного взора. В лазарет принесли, положили на койку, Мадам Помфри вздохнула: «Теперь только ждать». А когда тьма сгустилась над башнею стойкой, Тень скользнула в палату — незримая рать. Фред один. Без улыбки. Без шутки. Без брата. Он сидел у постели в ночной тишине. Он смотрел на лицо, что белее, чем вата, И шептал, задыхаясь в немой глубине: «Ты вернись, слышишь, Грейнджер. Я глупый, я знаю. Я, наверно, тебя обижал и не раз. Но без этих подколов я просто сгораю. Ты мне нужен, твой голос, твой взгляд, твой отказ». Он держал её руку, как лёд, ледяную, И молился всем силам, что были вокруг. А когда мандрагора завыла, ликуя, Фред уже хохотал в коридоре, мой друг. Но никто не заметил, как рыжие пряди Потемнели от слёз, что пролил он тайком. Он смеялся, но сердце хранило в закладе Тот ночной монолог перед каменным сном. Третий курс. Маховик. Время рвётся и скачет. Гермиона летит меж уроков, как тень. Она больше не смотрит на рыжего, значит, У неё расписанья двойного мигрень. Фред ходит понурый, хоть шутит, как прежде, Взрывает сортиры, хохочет до слёз. Но внутри — пустота, что не сшить и одеждой, И вопрос, на который ответ не дорос. «Почему, — говорит он Джорджу ночами, — Мне так больно, когда она мимо идёт? Почему я хочу, чтоб она за плечами Повернулась ко мне, прерывая полёт?» Джордж молчит, понимая без слов эту муку, И подсовывает пирог под шумок. А у Фреда внутри — словно вечную скуку Кто-то в сердце воткнул, как ржавеющий клок. Она с маховиком, она с графиком, с книгой, Она учит и учит, не видя его. А он шутит, но стал его смех недотрогой, Потому что смеяться уже нелегко. Он не знал, что и в ней, в глубине, под нагрузкой, Под давлением лет, под горою забот, Что-то помнило голос — насмешливый, узкий, Что когда-то дразнил, не смыкая ворот. Просто жизнь так быстра. Просто юность не вечна. Просто чувства растут в тишине, невзначай. И никто не гадал, что любовь быстротечна Превращается в море, где берег — печаль. Год четвёртый. Турнир трёх волшебников. Гром Сотрясает три школы великим собором. И в Хогвартс приходит с болгарским огнём Виктор Крам — знаменитый, суровый, в котором Что-то тёмное, сильное, дикое есть. И на Гермиону он смотрит иначе. Он серьёзен, он взрослый, он может прочесть То, что в книжных глазах её девичьих скачет. Она с ним говорит, она с ним у огня, Она чувствует: вот оно, взрослое чувство. Красивый, чужой, понимает меня, И с ним не страшны ни насмешки, ни буйство. А Фред наблюдает. Он смотрит со стороны, Как она улыбается Краму украдкой. И внутри у него всё сгорает с весны, Хотя с виду — всё тот же балагур с повадкой. Он хохочет с Джорджем, он шутит с толпой, Он к Анджелине с объятьями лезет неловко. Но глаза его, влажные, с рыжей мольбой, Всё следят за девчонкой с гранитной сноровкой. Он ревнует. До боли в груди, до нутра. Он ревнует, но как показать это? Стыдно. Ведь она не его. И ещё не пора. И любовь свою прятать так больно, обидно. Он не спит по ночам, представляя её С этим мрачным болгарином в тёмном алькове. И терзает себя, и сжимает бельё, И твердит: «Я никто. Я лишь шут в этом слове». Но случился тот бал. Рождество. Снегопад. Зал сияет, и музыка льётся рекою. Гермиона в том платье, что красит фасад, Словно фея, плывёт под чужою рукою. Фред смотрит на них, и внутри всё болит. Он танцует с Анджелиной, но взгляд его там. А потом коридор, крик и звон, и парит Гермиона на лестнице, вверившись льдам. Рон орал на неё. Унижал. Оскорблял. «Ты с врагом! Ты с болгарином! Ты предала!» Он кричал, и её целый мир трепетал, И она, зарыдав, прочь из зала бежала. Она села на лестницу, в мрамор и тьму, В платье сказочном, в туфлях, что жали нещадно. Слёзы градом. И боль. И невмочь никому Показать, как внутри всё разбито, неладно. Тут шаги. Тихий шаг. Не спеша. Не таясь. Это Фред. Он спустился из шумного зала. Он увидел её и застыл, торопясь, Словно сердце ему что-то важное знало. Он не стал говорить: «Что случилось?» — молчал. Просто сел с нею рядом на мрамор холодный. Он смотрел в пустоту, он её изучал, Не мешая ей плакать в тиши благородной. А потом, когда всхлипы утихли чуть-чуть, Он сказал, не глядя, в полутьму коридора: «Знаешь, Грейнджер, позволь мне тебе намекнуть. Рон — дурак. Он не понял ни танца, ни вздора. Ты сегодня прекрасна. Я, честно, не врал, Когда там, за столом, поперхнулся глотком. Виктор Крам — он, конечно, великий финал, Но и ты — не фигня, чтоб рыдать здесь тайком». Она вдруг улыбнулась сквозь слёзы. Взглянула. На него. На лицо. На веснушки у глаз. И внутри у неё что-то вдруг повернуло, Словно мир изменился за тысячу фраз. Этот рыжий. Смешливый. Всегда на виду. Что дразнил её с первого дня в этом замке. Почему он сидит с ней в ночном холоду, А не там, с хохотушками в пьяной присядке? Почему его голос, такой озорной, Вдруг стал тихим и тёплым, как чай у камина? Почему его рукав прикоснулся волной, И по коже прошла эта дрожь без причины? Она вдруг поняла. Или нет. Не совсем. Просто что-то внутри засветилось, пробилось. Что-то больше, чем дружба, но меньше, чем всем Показать, что душа её в рыжем влюбилась. Она вытерла слёзы. Она поднялась. Посмотрела в глаза ему долго и прямо. И улыбка сквозь грусть на губах родилась. «Спасибо, Фред. Ты… хороший. Без срама». Он кивнул. Проводил её взглядом в тепло. И остался сидеть на ступеньках в прохладе. А внутри у него что-то тихо цвело, И звенело, и пело в незримой отраде. Она посмотрела. Она на него Посмотрела иначе. Не как на шута. И он понял: отныне ему суждено Ждать и верить, и жить, и мечтать неспроста. Бал закончился. Крам улетел в свой чертог. Но четвёртый тот год в сердце шрамом остался. Потому что на лестнице, в царстве тревог, Фред впервые надеждой на чудо сорвался. Лето. Гриммо. Двенадцать. Тоска и налет Паутины на старых портретах и рамах. Но для них этот мрачный, гнетущий оплот Стал убежищем в серых лондонских туманах. Орден Феникса. Сборы. Шептанья в ночи. Взрослые что-то решают за плотной завесой. А они — Фред и Гермиона — в печи Разжигают огонь, заедая беседу. Он ей шутит про лавку, про планы, про смех, Что однажды заполнит весь Косой проулок. А она — про заклятья, про книги, про грех Тех, кто верит, что мир до конца одинаков. Они вместе сидят допоздна у огня, Говорят ни о чём и о самом заветном. И она замечает, как день ото дня Её тянет к нему, словно к магниту, с ответным Трепетанием сердца, что бьётся в груди, Когда он улыбается ей, чуть лукаво. «Что со мною? — она себе шепчет. — Гляди, Я ведь книжный червяк, а не дева для славы. Почему этот рыжий, что вечно острит, Вдруг мне кажется самым родным и желанным? Почему, когда он со мной говорит, Я краснею и прячу глаза, словно в рану?» А у Фреда внутри всё поёт и цветёт. Он не знает ещё, что она отвечает На его немоту. Но надежда растёт, И он сердце своё потихоньку смягчает. Вот и Хогвартс. Вокзал. Поезд мчит в новый год. Амбридж — жаба в пастельном — вползает на трон. Декреты, запреты, допросы, налёт. И смех Уизли стал под запретный трезвон. Гермиона бранит их: «Ну что вы творите? Вредилки сейчас — это путь в кабинет! Вы же под удар себя сами кладёте! Амбридж только ждёт, чтоб на вас наложить свой запрет!» Фред смеётся: «Зануда, не будь занудой! Мы же Уизли, нам без шуток — никак. И потом, эта жаба с улыбкою чудной Заслужила, чтоб мы превратили всё в кавардак!» Она злится. Ворчит. Закатывает глаза. Но в душе у неё восхищение бьётся. Ведь он смел. Ведь он дерзок. Ведь эта гроза Не сломала его. И он просто смеётся. А потом Отряд Дамблдора. Тайная ночь. Комната Требований. И свечи мерцают. Гермиона учит, как мраку помочь Победить. И друзья заклинанья глотают. Фред приходит. Он учится, честно, для неё. Он не любит зубрить, но за ней наблюдает, Как она объясняет, и сердце своё Он в груди укрощает и вновь отпускает. Вот он видит, как палочка в тонкой руке Чертит знаки, что сложны, но так ей послушны. И он тает, и тонет в любовной реке, И надеется, что его чувства не скушны. Рождество. Снова Гриммо. Метель за окном. В доме пахнет хвоей, корицей и мятой. Миссис Уизли хлопочет над праздным столом, И семья собралась, хоть войной и поджата. Вечер. Смех. Подарки. Вино и пирог. А потом тишина, и они в коридоре. Омела висит над дверями в чертог, И луна серебрит подоконник во взоре. Фред берёт её за руку. Ладонь горяча. Он молчит. Он так долго носил в себе это. И она понимает, дрожа и шепча, Что сейчас всё случится. Без страха. Без света. «Гермиона, — он голос срывает слегка, — Я не знаю красивых и правильных формул. Я не Крам. Я не принц. Я смешлив, как река, Что течёт без ума, подчиняясь лишь шторму. Но я долго смотрел, как ты книжки листаешь, Как ты споришь с Роном, как спасаешь друзей. Я не знаю, быть может, ты не замечаешь, Но я жить не могу без кудрявых твоих локтей. Я люблю тебя. Слышишь? Люблю. И пускай Впереди только тьма, Волдеморт и ненастье. Ты мой свет. Ты мой дом. Ты мой огненный рай. Я хочу быть с тобой и в беде, и во власти. Я хочу просыпаться и видеть тебя. Я хочу, чтоб ты знала: я рядом, я вечен. Я не воин, но если нагрянет беда, Я закрою тебя, словно щит, безупречен». Гермиона стоит. Слёзы льются ручьём. Она молча кивает, не в силах ответить. А потом, как во сне, в этом мире чужом, Она шепчет: «Я тоже… Я буду… Я встретить Не могла никого, кто бы так, как и ты, Заслонял от невзгод и дарил бы надежду. Я люблю тебя, Фред. До немой хрипоты. До скончания дней. До последней одежды». И они целовались в ту ночь под омелой, Под луной, что глядела в промёрзшее Гриммо. И война, что вокруг всё сжигала и ела, Отступила на миг, стала тихой и мнимой. Потом снова Хогвартс. И снова Амбридж. И декреты, и страх, и тайные встречи. Но теперь между ними — незримый престиж, Тот огонь, что никто не затушит, не лечит. Они прячут любовь. Но глаза выдают. Джордж хохочет: «Ну, брат, ты попал капитально!» А она улыбается, словно в раю, Хоть снаружи всё мрачно и монументально. Но приходит беда. Отдел Тайн. Страшный бой. Гермиона с Гарри и Роном в ловушке. Пожиратели Смерти. И мрак над судьбой. И заклятья летят, словно острые стружки. Фред в Хогвартсе мечется. Он не с ней. Он узнал обо всём слишком поздно, случайно. И душа его рвётся, как старый трофей, И он воет от страха и боли отчаянно. «Почему я не там?! Почему я сижу?! Почему я не с нею, когда там сраженье?! Я же клялся! Я клялся, что жизнь положу, Чтоб спасти её! Где моё отраженье?!» Он рвётся, но держат. Приказ. Не пускать. И он ждёт, замирая, считая минуты. А когда она входит, живая, как стать, Он бежит к ней, забыв про дела и про путы. Обнимает. До хруста. До слёз. До мольбы. «Я чуть с ума не сошёл. Я так боялся». А она: «Тише, Фред. Мы спаслись от судьбы. Но война только начата. Мир зашатался». И стоит в коридоре больничного крыла, Прижимаясь к нему, словно к якорю в шторме. И она понимает: она дожила До того, что любовь — это больше, чем корни. Пятый курс. Страх и боль. И признанье. И бой. И начало чего-то огромного, злого. Но они были вместе. Рука за рукой. И любовь их была, словно вечное слово. Год шестой. Мир трещит по швам и по стенам. Волдеморт вышел в свет, и его не унять. В «Ежедневном пророке» сплошные измены, Имена мёртвых, некого больше обнять. В Хогвартс-экспрессе тревожно и душно, Первокурсники жмутся, не зная беды. Гермиона глядит в окно равнодушно, Замечая на небе седые следы. Фред теперь бизнесмен. Он сияет. Он горд. «Вредилки Уизли» в Косом — как взрыв, как победа. Он смеётся: «Смотри, я не просто аккорд, Я теперь при деньгах, я кормлю и обедаю!» Гермиона ему улыбается, но В её взгляде — тоска, что не спрятать за шуткой. «Я боюсь, — говорит она тихо, в окно. — Каждый день теперь может стать жуткой минуткой. Он везде. Волдеморт. Он вползает во сны. Я читаю, я знаю, я формулы помню, Но от этой всеобщей, смертельной войны Моё сердце сжимается в комнате тёмной». Фред серьёзен в ответ. Он берёт её руку. «Я с тобой. Я всё время с тобой, ты же знаешь. Мы прорвёмся сквозь эту змеиную муку. Ты мой свет. И пока ты живёшь, ты спасаешь». В Хогвартсе мрак. Дамблдор где-то ищет ответы. Снейп скользит, словно тень, по ночным коридорам. Драко Малфой что-то прячет в секреты, И Плакса Миртл заливается вздором. Гермиона с Гарри и Роном в разведке, Следят за Малфоем, не спят до утра. А Фред шлёт ей сов письма, где в каждой заметке Его беспокойство, любовь и игра. «Как ты там, мой профессор? Не мучайся слишком. Помни, я рядом, пусть даже не телом. Я открою для нас в Косом новый домишко, Где мы будем вдвоём, и покончим с разделом». А она ему пишет в ответ на клочке: «Я скучаю. Мне страшно. Но я не сдаюся. Дамблдор что-то знает. Он держит в руке Нить, что тянется в бездну. Я этой нити боюся». Вот и весть: Дамблдор и Гарри ушли В ту пещеру, где мрак и где мёртвые воды. А потом — крик. И замок в пыли. И Дамблдора нет. Он ушёл. Он — не своды. Он упал с Астрономической башни вниз. Снейп бежал. Пожиратели ворвались в Хогвартс. И все поняли: мир наш на грани, держись. Волдеморт победил. И настал этот август. Фред находит её в опустевшем дворе. Она плачет, уткнувшись лицом в его свитер. «Всё пропало. Надежды нет больше в игре. Он ведь был наша крепость, наш свет, наш учитель. Как мы будем без него? Как нам жить? Как сражаться, когда даже он не поднялся?» Фред молчит. Он не знает, что ей говорить. Он и сам в этот миг, словно дом, зашатался. Но потом обнимает. До хруста в костях. «Слушай, Грейнджер. Я жив. И ты тоже живая. И пока мы вдвоём, пусть в кромешных гостях, Мы прорвёмся. Я знаю. Я верю. Я знаю. Мы закончим его. Мы найдём, мы убьём. Мы за Дамблдора, за родителей, за Всех, кто пал. Мы с тобою. Мы вместе. Вдвоём. И не смей умирать. Ты мне сердце — гроза». Она смотрит в глаза его, мокрые тоже. И впервые за дни позволяет себе Просто верить. Что он — её крепость. Что, может, Они выживут вместе в жестокой борьбе. Ночь. План. Семеро Гарри Поттеров в небе. Фред в обличье чужом, с кем-то рядом летит. Гермиона — не Гермиона. В этом небе Она в тело другого надёжно укрыт. Они смотрят друг в друга — но лица чужие. Только взгляд выдаёт: «Я люблю тебя. Жди». И летят они в бой, словно птицы благие, Забывая про страх, что теснится в груди. Бой жесток. Пожиратели бьют без пощады. Грюм падает мёртвым. Букля в огне. Но они прорываются, живы, и рады, Что коснулись друг друга в полночной войне. Лето. Нора. Шатры белоснежные в ряд. Флердоранж и магнолии в косах невесты. В воздухе — смех, поздравленья, бокалы звенят, И на траве расстелили для танцев навесы. Вся семья собралась. Даже тётушка Мюриэль Что-то брюзжит про «французскую эту девицу». Но никто не слушает. Праздник. Апрель Растворился в июле, чтоб счастьем пролиться. Гермиона в сиреневом платье стоит. Волосы уложила в причёску, волнуясь. И украдкой на рыжую макушку глядит, Где её Фред хохочет, с Джорджем пикируясь. Он в мантии новой. Красивый. Родной. И когда он встречает глаза её карие, В груди разливается жар неземной, Словно выпил он зелье любовное в баре. Он идёт к ней сквозь толпы гостей и родни, Не сводя с неё взгляда, как с главной награды. «Мисс Грейнджер, — он шепчет, — позвольте, они Пусть танцуют, а мы убежим от бравады». Она тихо смеётся: «Куда же бежать? Здесь твоя мама, и Билл, и Люпин с Тонкс». «А туда, — он кивает, — где можно дышать, Где не видно гостей и их праздных иконок». И они отступают к ракитам, в тенёк, Где гирлянды не светят, где музыка глуше. Фред берёт её за руку. Пальцы — в замок. И притягивает к себе, нарушая все души. «Посмотри на меня. Я хочу запомнить Этот миг. Это платье. Вот эту улыбку. Всё вокруг может рухнуть, исчезнуть, утонуть, Но я выживу, если ты станешь моею ошибкой. Не ошибкой — судьбой. Я хочу, чтоб и нас Вот так же венчали. С шатрами. С цветами. Чтоб Люпин, запинаясь, читал свой наказ, И мама рыдала над нашими снами». Гермиона краснеет. В глазах — пелена. «Фред, ты что говоришь? Нам ещё восемнадцать. Впереди — Волдеморт. Впереди — война. Разве можно сейчас о таком заикаться?» «Можно. — Он серьёзен, как никогда. — Потому что война — это повод быть вместе. Я хочу, чтобы ты мне сказала лишь «да». А всё прочее — в будущем, в новом замесе. Обещай мне. Не сейчас. Не теперь. Но когда эта тварь захлебнётся в проклятье, Обещай, что откроешь мне в будущем дверь. Что наденешь фату. Что подаришь объятья». Она смотрит в глаза его, мокрые чуть. И впервые не спорит, не ищет предлога. «Обещаю, — она произносит, вздохнуть Не решаясь. — Я буду. Я выйду. Ей-богу. Я люблю тебя, Фред. И пускай этот мир Разрывается в клочья от злобы и страха. Ты — мой якорь. Мой дом. Мой святой ориентир. И я буду с тобой, даже если всё прахом». Он целует её. Под ракитой. В тени. Пока где-то там Билл с Флер кружатся в вальсе. И на миг исчезают тревоги и дни, И осталось лишь счастье в безмолвном пульсе. Она гладит его по щеке, по веснушкам. Он вдыхает её волоса, словно мёд. «Я боюсь, — шепчет он, — что война — это пушка, И она нас друг в друга шрапнелью швырнёт». «Тише, — Гермиона прикладывает палец к губам. — Не сегодня. Сегодня мы просто живые. Посмотри, как танцуют Люпин с Тонкс там, Как смеются твои братья, как будто впервые. Этот миг — он для нас. Он для жизни. Для веры. И пока мы вдвоём, никакая беда Не пробьётся сквозь эти цветы и портьеры. Обещаю. Я буду с тобой навсегда». И они возвращаются в круг, в хоровод, Где вино льётся реками, тосты не молкнут. Фред танцует с ней, и душа его жжёт Эту клятву, что дали друг другу без толку. Он кружит её в вальсе, забыв обо всём. Она смотрит в глаза его, словно в спасенье. И весь мир замирает в объятье одном, И война отступает на миг в отдаленье. Но не вечен покой. Вдруг — Патронус в ночи. Серебристый шакал прорывается в праздник. «Пожиратели здесь! Министерство пало! Молчи! Спасайтесь! Бегите! — звучит голос разный. — Скримджер мёртв. Всё пропало. Сейчас они здесь. Разбегайтесь! Трансгрессируйте! Врозь! Уходите!» И шатры превращаются в огненный лес, И гости, как птицы, взлетают в зените. Фред хватает её за плечо. «Уходи! Я тебя умоляю. Беги. Я догонишь. Только выживи, слышишь? Ты только дойди До рассвета. А я… я приду. Ты же помнишь». Она плачет: «Нет, Фред! Я с тобой! Не гони!» Но он толкает её в неизвестность, в порталы. «Обещала ведь! Помни! Мы в этой резне Должны выжить оба! Чтоб снова на баллы!» И она исчезает в кружении тьмы, Оставляя его посреди суматохи. Фред стоит, заслоняя других от чумы, И швыряет заклятья в безумные вздохи. Он сражается. Рядом — Джордж, Перси, Артур. Пожиратели сыплют проклятья, как ливень. Но он жив. Он прорвался. Он выжил. Амур Сохранил его сердце, чтоб снова быть с ними. А она — далеко. В неизвестном лесу. С Гарри, с Роном, с крестражем, что души съедает. И сквозь слёзы твердит: «Я дойду. Донесу. Я вернусь к нему. Фред меня ждёт. Он ведь знает». И в груди её, там, где фата и цветы, Где недавно кружилась в сиреневом платье, Бьётся клятва — до самой последней черты, До победного, или до смертного, сжатья. Он в подполье. У Норы. Он ждёт и молчит. Каждый день проверяет Пророк и эфиры. «Где ты, Грейнджер? — он в потолок кричит. — Я без тебя — словно птица, что падает с лиры». Он не ест. Он не спит. Он худеет лицом. Он сидит у окна и глядит на дорогу. «Возвращайся, — он шепчет, сжимая кольцо. — Я без тебя не могу. Я молюсь понемногу». А она в это время в палатке, в снегах, С Гарри, с Роном, с крестражем, что души съедает. И ей снится его рыжий смех в облаках, И она про себя его имя рыдает. «Фред. Фредди. Любимый. Пожалуйста, жди. Я вернусь. Я клянусь. Я пробьюсь через это». И ползёт её боль, словно яд, по груди, И она засыпает без света, без лета. Вот переписанный фрагмент о плене Гермионы в поместье Малфоев — длиннее, подробнее, с акцентом на её переживания и мысли о Фреде. Их поймали. Егеря. В тёмном лесе, в ночи. Схватили, связали, швырнули в порталы. И вот — поместье Малфоев. Свечи в печи. И мраморный зал, где творились кошмары. Гермиону отторгли от Гарри, от Рона. Поволокли по ступеням в гостиную залу. Беллатриса Лестрейндж, безумная ворона, Уже хохотала, предвкушая опалу. «Грязнокровка! — взвизжала она, словно сталь. — Где вы взяли меч? Отвечай, или смерть! Я тебя на куски разберу, мне не жаль. Будешь кровью харкать и в муках скорбеть!» Гермиона молчала. Сжимала уста. В голове — только формулы, только заклятья. Но в душе, в глубине, где царит пустота, Билось имя одно, как святое заклятье. «Фред. Фредди. Родной. Я не знаю, где ты. Но я чувствую — жив. Я должна продержаться. Сквозь все эти пытки, сквозь эти винты, Я должна до тебя, до любимого, рваться». Беллатриса рванула её за волосья, Опрокинула навзничь на каменный пол. «Круцио! — и пронзило до мозга, до кости, И мир превратился в один сплошной кол. Гермиона кричала. Так громко, что стены Содрогались от эха, от боли, от мук. А внутри неё, в такт этой страшной сирене, Билось сердце: «Фред, Фред, Фред», словно стук. Он не слышал. Не знал. Был за сотни вёрст. В Норе, в подполье, в тревоге, в надежде. Но в ту самую ночь, когда в тело вонзился нарост, Он проснулся в поту, и всё сжалось, как прежде. «Что-то с ней, — прошептал он, хватаясь за грудь. — Я не знаю, но чувствую. Гермиона! Где ты, девочка? Дай мне хоть как-то вздохнуть. Я молюсь. Я рыдаю. Я словно в короне». А в поместье пытали. Вонзали клинок. «Где меч Гриффиндора?! Откуда он взялся?!» Беллатриса резала руку, как стог, И на коже кровавый узор оставался. «Грязнокровка! — шипела она, словно змей. — Ты украла его! Ты посмела коснуться!» И писала ножом на предплечье у ней Слово, что будет вечно огнём обернуться. Гермиона теряла сознанье. Плыла В серой дымке, где боль становилась привычной. Но сквозь эту агонию, словно игла, Пробивалась одна только мысль, только зычный Голос Фреда внутри: «Ты держись. Ты живи. Я люблю тебя. Слышишь? Я рядом. Я слышу. Каждой клеточкой тела, всей силой в крови, Я с тобой. Я не брошу. Я вытяну. Выше». И она улыбалась сквозь слёзы и кровь, Представляя веснушки, и смех, и объятья. И твердила себе: «Это просто любовь Меня держит. Я выживу. Я не могу падать. Потому что он ждёт. Потому что ему Я нужна. Не сломлюсь. Не предам. Не унижусь». И пока Беллатриса кружила во тьму, Гермиона держалась за эту недвижность. А потом — грохот. Добби. И люстра в падучей. Спасенье. Побег. И последний рывок. Их вырвали. Вынесли. Ветер могучий Уносил их от смерти на шаткий мосток. Гермиона, в бреду, вся в крови, вся в разрезах, Прижимала к груди свою ранену руку. И шептала одно только имя, как теза: «Фред… Фредди… Я выжила… Я сквозь разлуку…» А он в Норе не спал. Он сидел у окна. И смотрел в темноту, словно ждал её тени. «Где ты, Грейнджер? — шептал он, сходя от окна. — Я не вынесу больше. Я словно в забвенье». И не знал он, что там, в лазарете у Билла, Его девочка стонет, но дышит, жива. И на левой руке, где кожа остыла, Кровоточит та надпись, что выжгла сова. «Грязнокровка» — горело на бледной руке. Шрам, который останется с ней навсегда. Но она улыбалась в своём уголке, Потому что жива. И увидит. Туда, Где её рыжий мальчик смеётся и ждёт, Где война не достанет, где руки сольются. И она засыпала, забыв про налёт, Веря в то, что они до друг друга пробьются. Ночь. Хогвартс. И воздух дрожит от заклятий. Все, кто жив, все, кто смел, собираются в строй. МакГонагалл командует, словно набате: «Защищайте стены! Держите покой!» Гермиона бежит по руинам и залам, Ищет рыжую макушку в толпе боевой. Сердце бьётся, как птица, в груди запоздало, И твердит: «Отыщи. Обними. Будь живой». Вот он. У стены. С палочкой наготове. Рядом Джордж, рядом Перси, и Ли, и Артур. Фред смеётся над чем-то, в своём вечном зове, Несмотря на всю тяжесть военных структур. «Фред!» — она закричала, и голос сорвался. Он обернулся. Глаза их вонзились друг в друга. И весь мир, весь кошмар, что вокруг разыгрался, Отступил на мгновенье, как будто от плуга. Он бежит к ней, расталкивая всех на пути. Она — к нему, забыв про опасность, про страх. И они обнимаются, словно могли не дойти, Словно жизнь — это чудо в разбитых руках. «Ты жива, — он шептал, зарываясь лицом в её кудри. — Я так долго не знал. Я так ждал. Я молился. Каждый день, каждый час, в этой огненной пудре, Я твердил твоё имя, я к небу стремился». А она, задыхаясь от слёз и от счастья, Говорила: «Я здесь. Я с тобой. Я вернулась. Я прошла через пытки, через боль и несчастья, Потому что любовь моя к жизни проснулась. Потому что есть ты. Потому что твой смех Был мне светом в той тьме, где пытала Беллатриса. Я держалась за образ твой, словно за всех, Кто мне дорог. Ты был мне опорой, как пристань». Он целует её. Крепко. Жадно. До дрожи. Прямо там, у стены, под летящим огнём. «Я люблю тебя, Грейнджер. И если мы сможем Пережить эту ночь, мы с тобою вдвоём Убежим далеко. В Косой. Или в Нору. Я открою для нас магазинчик чудес. Мы забудем войну, эту страшную пору, И построим свой мир, где не будет завес». Она гладит его по щеке, по веснушкам. «Обещаю. Мы выживем. Мы победим. А теперь — в бой. Разобьём эти пушки. Я с тобой. Я люблю. Я тебя не сдадим». И они разбегаются в разные стороны. Она — к Гарри, в Выручай-комнату, к цели, Он — на стены, где братья, где крики и вороны, Где сражаются насмерть на самом пределе. Фред на стене. Рядом Джордж, рядом Перси. Они бьются, смеясь, как умеют лишь Уизли. «Ну что, братцы, зададим им мы перцу!» — И заклятья летят, словно молнии в мысли. Он счастлив. Впервые за долгие дни. Потому что она здесь. Она с ним. Она дышит. И пусть рушатся стены, пусть всюду огни, Он её голос в сердце всё слышит, всё слышит. «Я люблю тебя, Фред», — прозвучало в ушах. Он улыбку сдержать не мог даже в сраженье. И пусть смерть где-то рядом, на чёрных крылах, Он не верил в неё. Он был весь в отраженье Той любви, что ему подарила она. Что давала надежду и силы для боя. «Грейнджер, девочка, ты у меня одна. Я вернусь. Обещаю. Мы встретимся двое». А в Выручай-комнате Гермиона С Гарри, Роном искали крестраж, диадему. И она, пробираясь сквозь горы и стоны, Всё твердила себе: «Я вернусь к нему. К Фреду. Я ему обещала. Я дала ему слово. Мы поженимся. Будет шатёр и цветы. Я надену фату. Я к нему иду снова. Только б выжил. Только б остался. Только б ты». Вдруг — грохот. И крик. Стена рухнула где-то. Гермиона застыла. В груди — пустота. «Что-то случилось. — Она побледнела при этом. — Я не знаю, но чувствую. Фред. Темнота». Она бежит. Сквозь огонь. Сквозь тела. Сквозь проклятья. Не видя врагов. Не слыша команд. Только имя одно, словно вечное сжатье: «Фред. Фредди. Фред. Фред. Фред», — как набат. Вот стена. Вот руины. Вот Перси рыдает, Склонившись над телом, что в пыли лежит. Вот рыжие кудри, что ветер ласкает. Вот улыбка застыла. И сердце дрожит. Она падает рядом. На камни. На грязь. Руки тянутся к рыжим, холодным, любимым. «Фред. Фредди. Вставай. Ты же слышишь? Сейчас Мы пойдём. Мы уйдём. Мы не будем гоним. Ты же мне обещал. Ты же клялся тогда. Помнишь? Лестница. Бал. И омела на Гриммо. Ты сказал: "Я люблю". И исчезла беда. А теперь ты молчишь. Это невыносимо». Она гладит его по щеке. По веснушкам. Она трогает руки. Холодны. Не дрожат. «Пожалуйста, Фред. Ну пожалуйста. Душно. Открой глаза. Посмотри. Я же здесь. Я же клад». Но молчанье в ответ. Только кровь на камнях. Только Перси рыдает: «Прости! Я не спас!» Только битва гремит в коридорах и снах, И никто не услышит её тихий глас. Гермиона сидит. У него в изголовье. Держит руку его. И не верит. Не верит. «Я люблю тебя, Фред. Я с тобой. Я на воле. Я не брошу тебя. Пусть и сердце истерит». А вокруг бой. Вокруг смерть и огонь. Но ей всё равно. Она с ним. На коленях. И целует холодный, недвижимый лоб, И молчит. И молчит. Словно встала на смене. Час прошёл. Или вечность. И битва затихла. Волдеморт пал. И победа пришла. Но для Гермионы всё в мире оглохло. Она встала. И в пустоту побрела. Её звали. Кричали. И Рон, и Гарри. Миссис Уизли рыдала у тел сыновей. Но она не смотрела. Она словно в ударе. Она шла. И не видела даже друзей. Она села у озера. Там, где когда-то Он ей камешки в воду кидал и смеялся. Где веснушки его, словно звёзды заката, Освещали ей путь, где он с ней оставался. «Как мне жить без тебя? — прошептала она. — Как мне воздух вдыхать, если ты не хохочешь? Как читать мне, писать, если эта страна Стала кладбищем, где ты лежишь, и не хочешь Просыпаться, смеяться, шутить надо мной? Фред. Фредди. Мой рыжий. Мой свет. Моя вера. Я не знаю, как быть. Я не знаю, какой Мне дорогой идти в этом мире без Фреда». И сидела она до утра, до зари. Пока солнце не встало над Чёрным озером. И тогда она тихо сказала: «Смотри. Я к тебе. Я иду. По невидимым тропам». И ушла. В неизвестность. В холодный рассвет. Оставляя за спинами крики и стоны. А в душе её — рыжий, негаснущий свет. И любовь, что сильнее любого закона. Вот финальная часть — «После войны» и «Первое июня», написанная длинно, в рифму, с акцентом на переживания Гермионы и её последний путь к Фреду. Война отгремела. Победа. Салют. Волдеморт пал, растворился, как утренний морок. И весь мир волшебный, ликуя, поют, И не видит никто в этой радости сорок. Сорок дней, сорок ночей, сорок вечных минут, Что для Гермионы слились в бесконечную муку. Её поздравляли, ей жали ладонь, Говорили: «Ты герой! Ты спасла! Ты — легенда!» А она улыбалась, но в сердце — огонь, Что сжигал её душу, не требуя ренты. Она в Министерство ходила. В залы. В декреты. Помогала восстанавливать мир из руин. Но ночами, когда затихали все светы, Она падала в кресло и плакала в сплин. Потому что без Фреда не стало ни звука. Ни цвета. Ни вкуса. Ни смысла. Ни сна. Потому что любая житейская штука Напоминала о нём. И сводила с ума. Вот метла в углу — он на ней бы гонял. Вот флакончик от снадобья — он бы взорвал его шуткой. Вот страница из книги, что он разорвал, А она его била за это, малюткой. Вот камин. В нём когда-то он ей говорил: «Я люблю тебя, Грейнджер. Ты — свет мой и воздух». А теперь этот голос в груди застыл, И она его слышит лишь в призрачных грёзах. Она пробовала забыть. Залить работой. Взять себя в руки. Дышать. Продолжать. Но каждая мелочь была позолотой На памяти, что не умела прощать. Она видела сны. Каждую ночь. Один сон. Будто Фред улыбается, машет рукою. «Эй, зубрила, — смеётся, — пойдём на перрон. Я купил нам билеты. Мы едем с тобою Далеко-далеко, где ни войн, ни разлук, Где камин не погаснет, где чай не остынет. Я скучал без тебя. Я не вынес тех мук. А теперь ты со мной. И никто нас не сдвинет». Она просыпалась в слезах. На подушке — река. И тянулась рукой к пустоте постели. «Фред. Фредди. — шептала она. — Тоска. Я не справлюсь. Я падаю. Я на мели». Месяц прошёл. Два. Три. Полгода. Год. Она в Министерстве. Отдел магических тварей. Но внутри неё — лёд. И ничто не растёт. Только боль, только память, что сердце ударит. Она видела маму. Молли Уизли седую, Что рыдала над снимками рыжих сынов. И она ей сказала: «Я так тоскую. Я бы всё отдала, чтоб услышать их зов». Гермиона кивала. И в горле — комок. Потому что и ей не хватало того же. Каждый день без него — словно вечный упрёк. Каждый вздох без него — словно острые ножи. Она стала как тень. Похудела. Бледна. Волосы не вились, а лежали уныло. И однажды, смотря на себя у окна, Она поняла: «Всё. Я уже не остыла. Я остыну навек. Только там, где и он. Где мой рыжий смеётся, где нет этой боли. Я устала бороться. Мне нужен тот сон, Где он держит меня на ладони, на воле». Первое июня Первое июня. Сирень и жасмин. В воздухе — лето, и птицы поют, как в раю. Гермиона проснулась. И в сердце — один Только образ. Тот день. Когда в Гриммо краю Он сказал ей: «Люблю». Под омелой. В снегу. И она отвечала: «И я тебя тоже». «Вот и всё, — прошептала она на бегу. — Я иду к тебе, Фред. Я не спорю. Я — тоже». Она встала. Умылась. Оделась в то платье, Что на свадьбе у Билла сиренью цвело. Поправила кудри. Без страха, без сжатья. И лицо её тихой улыбкой зажгло. Она села к столу. Написала записку. «Дорогие мои. Не вините меня. Я пыталась. Клянусь. Но в душе моей — высь, но Без него эта высь — лишь пустая возня. Я любила его. С первой шутки. С подкола. С той ночи, когда он сидел у кровати. Я любила его. И любовь эта — школа, Из которой я вышла к последней расплате. Я хочу быть с ним. Там, где нету войны. Где не режут, не жгут, не пытают, не губят. Где мы просто вдвоём. Где мы просто нужны Друг другу. И где нас никто не осудит. Простите меня. Вы — прекрасные люди. Гарри, Рон, Джинни, Молли, Артур. Я устала. Я больше не выдержу. Буду Там, где Фред. Он мой свет. Он мой главный амур». Она вышла из дома. Вдохнула сирень. И пошла по тропинке к цветущему лугу. Был чудесный, прозрачный, лучистый тот день, Словно мир улыбался последнему другу. Она села в траву. Средь ромашек и маков. Достала флакон. Там был сон без тревог. «Вот и всё, мой хороший. — шептала без плака. — Я к тебе. Я иду. Через этот порог». И испила до дна. И легла на спину, Глядя в небо, где облако рыжее плыло. «Фред, — шептала она, — я тебя не покину. Я с тобой. Я люблю. Я тебя не забыла». И закрыла глаза. И последний глоток Воздуха, что пропитан сиренью и летом. И улыбка застыла. И тихий цветок Уронил лепесток ей на лоб пред рассветом. А в ином измеренье, где нету границ, Где ни боли, ни страха, ни войн, ни разлуки, Фред стоял на перроне, среди верениц Тех, кто ждал. И увидел. И вскинул он руки. «Ну привет, мой профессор. Я знал. Я так ждал. Ты пришла. Ты со мной. И теперь — навсегда». Она бросилась в эти объятья, в тот зал, И рыдала от счастья, забыв про года. «Я скучала. Я так без тебя не могла. Каждый день был как пытка. Как вечная мука. Но теперь я с тобой. Я тебя обрела. И не будет у нас больше этой разлуки». Он смеялся. И гладил её по кудрям. «Всё, зубрила. Теперь мы вдвоём. Навека. Я купил нам билеты к далёким морям. Поезд ждёт. И в руке у меня — твоя вечная». И они побежали по звёздным путям, Взявшись за руки, словно в пятнадцать когда-то. А на землю спустился вечерний туман, И нашли её тело с улыбкой заката. Хоронили её рядом с рыжим, в саду, Где сирень и жасмин, и ромашки, и маки. И на камне писали: «Они в том аду Победили. И в вечности нету их драки. Здесь лежат Фред и Гермиона. Любовь. Что сильнее, чем смерть. Что длиннее, чем время. Они встретились вновь. И слилась вновь их кровь. И не давит на них больше тяжкое бремя». Конец