Правда - это отвратительно. Скажи ещё раз.

Тэхён — бог хаоса и лжи, и если верить древним сказаниям (а кому ещё верить, если не древним сказаниям, которые сами были теми ещё рассказчиками и любили приукрашивать, но делали это с душой), то молились ему совсем не так, как прочим богам. Тысячу лет назад ему возносили молитвы не стоя на коленях в слезах, не зажигали свечей и благовоний, не приносили в жертву козлов (козлы, кстати, были ни при чём, и очень этому радовались). Люди приходили к его святилищу с лукавой улыбкой в голосе, с игривым блеском в глазах и, приложив руку к сердцу, признавались в самой приятной для него пакости на свете. Ему приносили жертвы, которые нельзя было положить на алтарь — изящные, филигранно выстроенные обманы: лжесвидетельства, произнесённые дрожащим от ярости голосом; клятвы верности, которые с беспечной лёгкостью нарушались быстрее, чем успевали остыть поцелуи измены; обещания, которые никто не собирался выполнять, но произносили их с таким надрывом, что даже сам бог лжи, вслушиваясь, порой верил и ждал их исполнения. Смертные врали красиво — из мести, любви, отчаяния или зависти, вкладывая в ложь всю свою прогнившую, запутавшуюся, противоречивую душу. И каждая такая ложь, сказанная со вкусом, страстью и лёгким театральным придыханием (прямо как в опере), питала его сильнее, чем кровь или дым. Говорят, он даже причмокивал от удовольствия и радостно хлопал в ладоши. По ночам он иногда спускался в мир в облике незаметного обычного парня в суконной рубашке и с уставшими глазами. Садился в шумной таверне у стены, заказывал вино, которого не пил (потому что боги не пьянеют, а притворяться пьяным ему было лень), и слушал, как смертные врут друг другу по мелочам. Особенно его веселили супружеские пары. Они клялись друг другу в любви перед алтарём, скрепляя обещания кольцами и клятвами, но не проходило и года, как муж уже ходил на сторону, а жена призывно улыбалась другим мужчинам. Но они по-прежнему произносили слова любви, глядя нагло в глаза, и держались за руки, называя это верностью. В такие моменты Тэхён прикрывал улыбку ладонью и тихо шептал: — Браво, смертные, браво. Пять баллов за старание. А если кто-то лгал совсем неумело — дрожал, краснел и путался в словах, — Тэхён не мог пройти мимо. Появлялся рядом (буквально из воздуха, но никто этого не замечал, потому что все были заняты своими делами) и, поправляя прядь волос, с лёгкой усмешкой шептал: — Дыши ровнее, смертный. Ты же не в любви признаёшься. Давай я тебя чуть-чуть подучу. Только не вздумай потом врать, что это была моя идея. Такие моменты он особенно любил. Потому что даже богу хаоса и лжи иногда хотелось не просто питаться чужими обманами, а учить людей делать их красиво, с огоньком, с душой. Как настройщик, который подкручивает старую скрипку, чтобы она зазвучала снова. Он собирал особенно удачные обманы, как другие собирают редкие монеты или любовные письма. Хранил их в маленькой шкатулке из ночного воздуха, которую открывал, когда становилось совсем скучно. Иногда доставал и переслушивал особенно любимые, тихо посмеиваясь или, наоборот, задумчиво постукивая пальцем по невидимой крышке, размышляя о том, как же тонка грань между красивой ложью и горькой правдой. Но и у бога обмана имелись свои маленькие, крайне досадные слабости. Больше всего он ненавидел, когда ложь получалась слишком совершенной. Когда смертный врал так чисто, так естественно, что даже Тэхён на секунду верил. А потом понимал, что поверил — и внутри что-то неприятно щемило. Потому что это означало, что он, бог лжи, только что оказался на месте очередного обманутого дурака. В такие моменты он резко исчезал, оставляя после себя лишь лёгкий запах ладана и тёмного мёда, и часами бродил по крышам спящего города, пиная носком сандалий черепицу и бормоча себе под нос: — Ну и кто из нас двоих теперь лжёт лучше, а? Ещё он завидовал неумелой, некрасивой, корявой правде, которую люди выплёскивали, когда уже не могли больше лгать. Особенно когда кто-то, запинаясь и краснея, говорил без театральности и красивого надрыва «я тебя люблю» или «прости меня». В такие мгновения у Тэхёна внутри возникало странное, тёплое и очень неуместное чувство. Он отводил взгляд и быстро щёлкал пальцами, награждая лжеца мелкой удачей на день вперёд, просто чтобы отвлечься от этой неприятной честности внутри себя. А иногда ему просто хотелось услышать ложь, в которую ему самому отчаянно захотелось бы поверить. С хорошим финалом. Иногда, после особенно изысканной лжи — когда какой-нибудь хитрец умудрялся обмануть жену, любовницу, друга или собственную совесть в одном предложении, — Тэхён снимал с себя все личины, садился на край заброшенного алтаря и вздыхал так тяжело, будто тысяча лет вселенской тяжестью ложилась ему на плечи. В эти минуты он выглядел не грозным божеством, а обыкновенным юношей с растрёпанными волосами, немного виноватой улыбкой и слегка прикушенной нижней губой, как будто он случайно съел чужую конфету и теперь не знал: признаваться или тихо радоваться. Он собирал в ладони остатки чужой лжи светящейся пыльцой, медленно вдыхал её и с горечью бормотал себе под нос: — Красиво… но, почему, почему все хорошие лжецы вечно влюбляются не в меня, а в того, кому потом будут врать ещё красивее, ещё изощрённее? Я ведь тоже ничего. Я могу изменить внешность за мгновение. Я могу быть нежным, дерзким, загадочным — каким угодно. Но нет — им подавай какого-то смертного с проблемной кожей и привычкой храпеть по ночам. А ещё он, представьте себе, мог покраснеть — редкое и довольно стыдное зрелище. Если ему лгали особенно страстно и с такой искренней дрожью в голосе, что даже он на миг забывал, кто он такой, — уши Тэхёна вспыхивали предательским розовым. Но те, кому посчастливилось это увидеть, клялись, что в этот момент бог хаоса выглядел почти мило — как мальчишка, которого впервые поцеловали и сразу же обманули. Один особенно смелый смертный даже осмелился ухмыльнуться: — Бог мой, у тебя уши горят! После чего Тэхён исчез с громким хлопком и неделю дулся в своём измерении, перебирая старые лжи, как старые любовные письма, и ворчал: — Никто не ценит тонкую работу, все хотят быстро, дешево и чтобы никто не узнал. А я тут, понимаешь ли, искусство создаю. Но это было давно. Очень давно. А потом люди обленились. Они научились врать скучно: без огонька, риска и души. Белая ложь, корпоративная ложь, ложь «чтобы не обидеть», ложь ради лайков и удобства. Пустые, безвкусные обманы, которые вместо силы оставляли во рту привкус старой резины и лёгкое недоумение: «И это всё? Ради этого я спускался с небес?» И бог хаоса начал голодать. Теперь ложь выглядела так: «Я в пробке» (на самом деле — проспал, на часах уже одиннадцать, а он всё ещё в пижаме и смотрит в потолок, проклиная будильник, который сам же спросонья выключил). «Конечно, я прочитал твой сценарий» (перелистал на пятой странице, увидел слово «любовь» и, поморщившись, закрыл файл с раздражением). «Нет, это платье не полнит» (полнит, и ты это знаешь, и даже кот это знает, дремлющий на стиральной машине и отвернувшийся от стыда за эту наглую ложь). Боги не умирают. Они растворяются. Медленно, незаметно, почти без следа, но до ужаса обидно. Тэхён стал полупрозрачным, как мокрое стекло после дождя. Он мог появляться в мире живых только на пару часов в день, и то, если где-то рядом кто-то врал с выражением, с чувством, с подробностями, паузами, дрожью в голосе и театральными воздыханиями. Таких людей почти не осталось. Тэхён облетел весь мир: Лондон, Токио, Нью-Йорк, Сеул. Даже маленькие городки, где, казалось бы, ещё должна была сохраниться старая добрая ложь. Но везде было одно и то же — мелкая, пресная, бытовая ложь, от которой сыт не будешь даже на завтрак. Где тот дух авантюризма? Где обещания, которые ломают судьбы? Где «я сделаю это завтра» с таким убеждением, что завтра наступает через десять лет? Где пирожные? Где вишенки? Где хотя бы намёк на то, что смертный старался? Он уже начал привыкать к мысли, что скоро превратится в лёгкий туман и будет грустно дрейфовать между измерениями, как потерянный воздушный шарик. И, смирившись с неизбежностью, обречённо лёг на дно своего божественного измерения, закрыл глаза и подумал: «Ну и хрен с ним… Тысяча лет была вполне себе ничего. Были взлёты и падения, были особенно удачные моменты, когда целая династия перессорилась из-за пары удачно брошенных фраз. По крайней мере, я не скучал. Можно и отдохнуть. В конце концов, всем богам когда-то надо на пенсию». И тут внезапно его ударило. Словно кто-то плеснул ему в лицо горячим шоколадом и влили в вены чистый сахар и щепотку острого перца, да не простого, а с намёком на то, что сейчас будет что-то очень интересное, то, ради чего стоит просыпаться и снова лететь в мир смертных. Ложь. Огромная. Сочная. Трёхслойная. Как пирожное, в котором и шоколад, и карамель, и вишня сверху, и ещё присыпанное орешками, а вы даже и не просили, но вам положили, потому что вы этого достойны, потому что вы тысячу лет ждали, и вот оно — счастье. «Да, мам, выключил свет. Ну да, сплю уже. Всё хорошо. Я счастлив». Тэхён открыл глаза так резко, что чуть не вывихнул брови (а брови у него были красивые, между прочим, и терять их из-за какого-то смертного он не планировал). Он почувствовал источник за три квартала. Восьмой этаж, балкон, и оттуда вкусно пахло настоящей, живой ложью, которую он не пробовал уже целую вечность. И рванул туда, как голодный пёс на сосиску. Нет, не так. Как голодный бог на самую красивую ложь за последние сто лет.

***

Тэхён материализовался на балконе не как подобает божеству — с громом, молниями и величественным появлением из облака дыма. Нет. Он выскочил, как пробка из бутылки шампанского, которую слишком долго трясли. С хлопком, с перегазом божественной энергии и с таким отчаянным ощущением, что если сейчас не получит глоток настоящей лжи, то просто рассыплется на блестящие, прозрачные осколки, как стекло, уроненное на кафельный пол. Перед ним, откинувшись в старом плетённом кресле (которое, судя по виду, помнило ещё лучшие времена и теперь тихо скрипело при каждом движении), сидел парень. Ноги в тапочках с утками задраны на перила, телефон всё ещё прижат к уху, сигарета небрежно зажата в зубах. И на нём пижама, с утками, жёлтыми, с бантиками. — Да, мам, выключил свет. Ну да, сплю уже. Всё хорошо. Я счастлив. — Каждое слово было пропитано такой уверенной, сочной, наглой ложью, что у Тэхёна сладко заныло под рёбрами. И эти слова проходили сквозь него блаженными разрядами электричества. Сахар. Чистый сахар с вишнёвой кислинкой и лёгкой, приятной горечью табака и чего-то ещё, чему у бога лжи не было названия, но очень хотелось попробовать ещё раз. Парень сбросил вызов, затянулся и выпустил дым прямо в далёкие мерцающие звёзды, посылая им привет. Тэхён стоял в двух шагах — полупрозрачный, растрёпанный (ну, быстрая материализация — она такая, внешний вид страдает), с бешеным голодным блеском в глазах, который мог бы напугать кого угодно — демона, смертного, даже другого бога, — но только не этого типа. Тэхён изо всех сил пытался выглядеть величественно, но получалось плохо: ладони слегка дрожали от нетерпения, а уши уже предательски теплели. — Ты… — выдохнул он, стараясь, чтобы голос звучал хотя бы немного внушительно, громогласно, а не так, будто он только что пробежал марафон за дозой. — Ты только что… Твоя ложь. Я её почуял за три квартала. Это было… божественно. Парень, медленно повернув голову, посмотрел на Тэхёна, перевёл взгляд на свою сигарету. — А, привет, галлюцинация от никотина. — Он зевнул, прикрывая рот ладонью. — Давно не виделись. — И никакого удивления, даже обычного человеческого «что за хрень». — Я не галлюцинация. — Тэхён подавил желание закатить глаза. Он всё-таки бог, а не сбой в восприятии. — Тогда ты очень странно выглядишь для соседа по балкону. У нас тут обычно только кошки и недовольные старушки. Парень ткнул сигаретой в сторону Тэхёна. Окурок прошёл сквозь его плечо, оставив лёгкое приятное тепло, такое, когда проводишь пальцем по нагретому стеклу. — О, — парень приподнял бровь. — Ты и правда ненастоящий. Круто. Обычно мои глюки хотя бы пытаются выглядеть как айдолы, а не как персонаж из ужастика про бабкины проклятия. — Я настоящий. Бог хаоса и лжи. Просто… почти исчезающий, — недовольно буркнул Тэхён. Он не привык оправдываться. Боги не оправдываются. Боги появляются и требуют жертв. А этот тип в пижаме с утками даже не встал. — Звучит как очень удобное оправдание, чтобы шастать по чужим балконам в два часа ночи, — пренебрежительно хмыкнул парень. Тэхён почувствовал, как у него зачесались пальцы. Не от магии — от раздражения. Смертный его бесил. И это было… неожиданно приятно? Давно его никто не бесил. В последний раз, кажется, какой-то жрец случайно назвал его именем другого бога — того самого, скучного, который отвечал за дожди и урожай. Тогда Тэхён неделю мстил ему летающими коровами во сне. Но этот парень… странный какой-то, и даже не пытается сделать вид, что ему интересно. — Как тебя зовут? — Тэхён решил: раз уж он здесь, то можно хотя бы познакомиться по-человечески, прежде чем проклинать или жертвовать. — Чонгук, — парень потушил сигарету о башмак Тэхёна. Бесполезно — башмак полупрозрачный, сигарета прошла насквозь и упала на пол балкона, оставив маленькую чёрную точку на бетоне. — У меня, наверное, белая горячка. Говорят, от недосыпа бывает. — Чонгук, ты только что соврал матери про сон, свет и счастье, — Тэхён шагнул ближе. — Три слоя. За десять секунд. С первой попытки. С чувством, с теплом в голосе. Ты — редчайший экземпляр. Я таких не встречал… ну, может, пару раз за последние пятьсот лет. Чонгук посмотрел на него без капли уважения в глазах. — Экземпляр чего, простите? — Вкусной лжи, — Тэхён почти мурлыкнул, потому что только одно воспоминание о том, как этот парень легко лгал, грело его изнутри, как горячий шоколад в холодный день. — Ты сравнил меня с едой? — Чонгук удивлённо вздёрнул бровь. — С очень дорогой едой. С авторским десертом, на который запись за год вперёд. Чонгук хмыкнул. Не обиделся. Даже, кажется, заинтересовался и слегка польщённо прищурился, разглядывая полупрозрачного гостя с головы до ног. — Слушай, призрак, — Чонгук, поднявшись на ноги, потянулся так, что хрустнул позвоночник, и Тэхён случайно заметил полоску голой кожи между пижамной футболкой и штанами. Он быстро отвёл взгляд и сделал вид, что очень заинтересован видом с балкона — звёзды, да, красивые, тысячу лет не видел, — потому что боги не смотрят на голые животы смертных. По крайней мере, не должны… так жадно. — Я не знаю, ты глюк или реально бог, но у меня восьмой этаж. Каким макаром ты сюда попал? — Я материализовался, — Тэхён постарался, чтобы это прозвучало весомо и древне, но вышло как-то не очень. — А мог бы через дверь, как нормальный человек? Тэхён опешил. Этот смертный либо гений, либо идиот. Скорее второе, но и первое исключать не стоило. — Какая тебе разница? Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Один — древний бог хаоса, голодный, злой, почти прозрачный и отчаянно пытающийся выглядеть величественно (получалось так себе, потому что уши всё ещё горели, а голый живот, о котором он запретил думать, напоминал о себе тёплой волной). Второй — парень в пижаме с утками, явно не собирающийся падать ниц, целовать полу и вообще как-либо признавать божественное величие. — Ты всегда такой? — Тэхён первым нарушил молчание. Потому что боги могут себе позволить спросить первыми. Это не слабость — это разведка боем. — Какой? — Чонгук нагло улыбнулся, но эта непочтительность почему-то не раздражала. Только совсем чуть-чуть. — Невыносимый. — Да, — Чонгук кивнул. — Это правда. — Подумав, добавил: — Ой, прости, соврал. Я не невыносимый, я очаровательный. Как тебе ложь? Пять баллов? Или как там по божественной шкале? Тэхён закрыл глаза. Наслаждение ударило в голову, горячей волной проходясь по позвоночнику, и его тело стало плотнее, возвращалось в мир, наливалось силой, тяжестью. Он почувствовал, как кровь (у него была кровь? Оказывается, была) прилила к щекам. Наверное, это румянец. Боги вообще-то не краснеют. Но этот почему-то краснел. Уши — отдельно, шея — отдельно. Даже кончики пальцев порозовели. И это было так нелепо, неправильно и почему-то очень, очень мило. — О да, — блаженно выдохнул он. — Ещё. — Ты выглядишь так, будто тебя вытащили из мусорки после трёхдневного дождя, — безжалостно бросил Чонгук. — И отряхивать не стали, просто повесили на верёвочку сушиться. Тэхён, вздрогнув, резко открыл глаза. — Это была правда? — Не знаю, — Чонгук равнодушно пожал плечами с совершенно честным лицом. — Я уже сам запутался, где правда, а где ложь. У меня талант такой — всех запутывать. И к тому же я давно не общался с полупрозрачными мужиками на балконе. Может, у меня глюки от недосыпа. А может, ты просто страшный. — Я не страшный, — обиделся Тэхён, поджав полупрозрачные губы в тонкую полоску. — Я вообще-то эталон мужской красоты по опросам смертных всех веков. — А кто тебе сказал? — Зеркало. — Зеркало врать умеет? — Если я попрошу — да. Чонгук, хмыкнув, поднялся на ноги и, потянувшись ещё раз (на этот раз Тэхён постарался не смотреть на его живот, но краем глаза всё равно успел заметил — там была маленькая родинка, и он её запомнил, к своему ужасу, и ещё — на резинке тоже проглядывались эти жёлтые наглые морды. Утки. Они были повсюду. «Они захватили мир», — запаниковал Тэхён.), махнул рукой в сторону двери. — Ладно, заходи, грозный бог. Но предупреждаю: у меня в прихожей стоит лопата. — Это неправда, — уверенно вздёрнул подбородок Тэхён. Он чувствовал ложь. Он был богом лжи. Он знал. — Нет, лопата реально есть, — Чонгук открыл дверь и вошёл внутрь. — А вот то, что хоть раз в жизни ею пользовался — это я приукрасил. Короче, двойной слой, как ты любишь. Вкусно? Тэхён довольно оскалился. Даже не пытаясь изображать божественное величие — кому тут врать? Полный кайф. — Ты ужасен. И сейчас накормил меня ложью. — Спасибо, я стараюсь, старая привычка — врать каждому встречному. — Даже богам? — Особенно богам, — Чонгук хмыкнул и толкнул дверь. — Чай будешь? — Я бог, я не пью чай. — А я соврал, у меня нет чая. Только тёплое пиво в холодильнике. Будешь? Тэхён, сделав к двери два шага, становился. Обернулся на балкон, на ночное небо, на звёзды, которые были такими же, как тысячу лет назад. «Если я сейчас зайду, то уже не смогу вернуться обратно», — тряхнул головой, отгоняя непрошеную мысль, и решительно перешагнул порог. — Ты, кажется, не понимаешь, во что ввязался, — предупредил он в темноту коридора. — А ты не понимаешь, — донеслось из кухни, — что у меня завтра рабочий день, а я сейчас разговариваю с мужиком-призраком на балконе. Уровень безумия уже зашкаливает. Так что давай внутрь, боже. И не трогай пульт. Пульт — это святое. Тэхён, войдя, пробормотал, не выдержав: — Ты хоть понимаешь, что только что спас бога от окончательного исчезновения? Чонгук пожал плечами, роясь в холодильнике. — Круто. Значит, теперь я могу просить у тебя что угодно? Например, чтобы домофон починили. Или чтобы мама перестала звонить в два часа ночи. — Это не по моей части. — Тэхён оглядел комнату. — А у тебя тут бардак, — сморщил нос, указывая на разбросанные носки и пустые упаковки от чипсов на журнальном столике. Чонгук, вынырнув с двумя бутылками пива в руках, ухмыльнулся, сверкнув белыми зубами: — А ты очень красивый, когда лжёшь про бардак. Тэхён застыл посреди комнаты, прижимая руку к груди. Его тело стало ещё плотнее, глаза заблестели ярче, а на губах появилась непривычно мягкая, совсем не божественная улыбка. Ах да, ещё и сердце (о боги, у него оказывается есть ещё и сердце!) — оно сделало виртуозный кульбит. «Чёрт… — Тэхён прислушался к себе, как внутри разливается что-то тёплое и опасное. — Я, кажется, нашёл то, что искал все эти века, и этот идиот даже не представляет, как сильно я теперь к нему привяжусь. Надолго». Вслух же он возмущённо крикнул: — Пиво тёплое! — А ты горячий, — донеслось в ответ. — Это была ложь. Или нет? Решай сам, у меня тут вода разлилась. Тэхён громко, искренне, с огромным облегчением выдохнул, и то, что он держал в груди тысячу лет, сорвалось с губ протяжным стоном. — Ты чего? — Чонгук выглянул из кухни, вытирая руки о полотенце. — Не знаю. — Ты ненормальный. — Я — бог. — Это одно и то же. Тэхён, прикрыв глаза, подумал мгновение и согласился: — Наверное. Чонгук, откупорив свою бутылку, сделал глоток и посмотрел на Тэхёна. — Слушай, а ты надолго? Тэхён задумался. Хороший вопрос. Надолго ли он? Боги не планируют. Боги существуют. Но этот смертный пах ложью так вкусно, что уходить не хотелось. И смотрел так, что хотелось остаться. И улыбался так, что хотелось… э-э-э… неважно. — Надолго, если ты не против. — А если я против? — Чонгук сузил глаза. — Тогда я скажу, что ты лжёшь. — А я скажу, что боги не умеют читать мысли. — А я скажу, что умею, и сейчас ты подумал, что у меня красивые глаза. Чонгук, поперхнувшись пивом, закашлял и, зажмурившись, смахнул пальцем выступившую слезинку. — У меня и в мыслях не было этого! — Было. Я слышал. — Ты не слышал, ты выдумал! — Я бог лжи. Выдумывать — моя работа. Чонгук, поставив банку на стол, посмотрел на Тэхёна долгим взглядом. — Знаешь что? Оставайся. С тобой будет не скучно. — Ты знатный лжец, — Тэхён поднял свою бутылку. — Выпьем за это, и я остаюсь. Они чокнулись. Пиво было тёплым, но Тэхёну показалось, что он никогда в жизни (а жизнь у него была долгая) не пил ничего вкуснее. Может, потому что пил с кем-то, а не один. — Добро пожаловать в мой бардак, боже, — Чонгук обвёл рукой вокруг себя. И почему-то Тэхёну показалось, что этот бардак пахнет утками. Не буквально, конечно. Но где-то на периферии сознания они маячили — жёлтые, наглые, в бантиках. «С ума схожу», — но он не стал с этим разбираться. Ему было хорошо, и плевать отчего. — Спасибо, смертный, — Тэхён благосклонно кивнул, прижимая руку к груди — там, где билось его божественное сердце. — И я постараюсь не трогать твой пульт. — Солги, что постараешься. — Постараюсь, — солгал Тэхён без зазрения совести. А где-то в своём измерении богиня правды Джинни поморщилась, потому что почувствовала, что в мире стало на одну красивую ложь больше. И эта ложь пахла началом чего-то, что ей уже очень не нравилось. У неё прострельнуло болью где-то в районе левого виска. Или души. Или где там у богинь болит, когда происходит что-то, что им не нравится. Она не стала размышлять — просто взяла на заметку: этот смертный опасен.