witcher

***

      Великолепие — слово скупое, но до боли точное, когда речь заходит о чертогах древнего замка, что притулился на грани сумеречного леса. Шпили, взметнувшиеся в высь с неистовой остротой, кромсали облачные кружева на беззащитные лоскуты; в каждом камне кладки, в каждом чеканном завитке, что тяжким трудом вылит на оконных переплётах и воротных створах, читалась утончённая надменность. Витражные стёкла, когда солнце всё же снисходило до этих гиблых земель, вспыхивали всей палитрой мироздания, но такие мгновения случались столь редко, что казались насмешкой.       Замок этот, судя по десяткам пересказов, что мне довелось услышать, никого не оставлял равнодушным, однако мнения расходились столь же резко, сколь и глубоко.       Одни впадали в восторг, граничащий с безумием. Купцы с южных трактов, редкие послы из королевств, что ещё не пали — эти задирали головы к шпилям, разевая рты. «Это ли не чудо?» — восклицали они, тыча пальцами в витражи, в резные наличники, в кованые решётки. «У самого короля в столице такой красоты не сыскать!».       Другие же, и к ним я прислушивалась чаще, с горечью подмечали: вся дань стекала в эти каменные утробы, пожираемая внешней мишурой. Местные жители, чьи деды и прадеды родились в тени замковых стен, чьи налоги точили камень из поколения в поколение, отзывались о хозяевах с прищуром и тяжёлым вздохом. Восторга от них не дождёшься — только глухую обиду.       — Я с женой едва на хлеб наскребаю, — молвил как-то старый кузнец, протягивая мне изувеченные шрамами руки. — А они всё думают, какой литой забор к клумбе приспособить. За год я столько не зарабатываю, сколько они на железные цветочки спускают.       — А ты видел новые ворота? — подхватила его супруга, худая, злая женщина с вечно воспалёнными от ветра щеками. — С серебряными львами, мать их так! А у нас крыша второй год течёт. Вторая зима, как потолок в горнице дышит на ладан.       Находились и такие, кого эта громада повергала в ужас, не от зависти, но от древнего, звериного страха, что просыпался в самом чреве черепа, сворачивался там липким клубком и начинал шипеть на перепонки.       — Я сорок лет мимо хожу, — шептал один старик, хватая меня за рукав. — Сорок лет! И каждый раз чудится, что замок ближе, чем в прошлый раз. Что он… растёт. Крепость эта живая, она подаётся вперёд..!       Таких быстро затыкали. Разговоры подобного рода опасны. Почему? А потому, что в тех стенах, шепчутся слуги, обитают не только люди. Там живут и те, кто когда-то людьми числился. Те, кто до сих пор помнит вкус дыхания, звон смеха и горечь слёз. И кто люто не жалует, когда о них судачат вслух.       Можно бесконечно описывать сие восьмое чудо света — масштабных строений в мире, к превеликому сожалению, наберётся едва ли на пальцах одной руки, и то с половиной. Однако мне самой, признаться, порой становилось жутко. Сколько жизней покинуло Земное царствие, ублажая прихоти Его Величества? Сколько душ уложено в фундамент? Страшно представить. Но минули столетия, и замок всё так же подпирал шпилями свинцовое небо, пока королевская семья поддерживала порядок в нашем скромном городишке у главных ворот. Нам повезло чуть больше, чем отдалённым поселениям — об этом речь зайдёт далеко впереди.       Я же хочу поведать Вам одну историю. Не сказать, чтобы событий тех было численное обилие, скорее наоборот. Но эти дела давно минувших лет не жалуют вспоминать ни простой люд, ни тем паче члены королевской семьи. На то есть причины, о которых, мой дорогой Слушатель, Вы непременно узнаете.       И Вам же предстоит самим вынести мораль. Ибо никто доселе не рассудил — верны ли были Их решения, когда весы встали меж сердцем и долгом.

***

Замок Куджо, Тронный зал. Год 1348 от Падения Первой Звезды

      Джотаро Куджо, наследник Престола Разбитых Созвездий, ненавидел приёмы лютой, всепоглощающей ненавистью.       Он восседал на своём месте чуть ниже отцовского трона, чуть выше, чем предписывал этикет. Ибо даже этикет гнулся перед его статью, как тростник перед ураганом. Семнадцать лет от роду, а весил он уже под центнер чистой мышцы, и правая рука от запястья до локтя почти не сгибалась. Не перелом, нет — плоть превращалась в базальт.       Придворные шептались: кара за гордыню дедов. Солдаты говорили проще: каменная немочь. Сам же принц предпочитал молчать. Зачем обсуждать то, что сожрёт тебя раньше, чем ты успеешь найти подходящие слова?       — Ваше Высочество изволят скучать? — лорд с лицом хорька и именем, не удерживающимся в памяти дольше пяти секунд, склонился в поклоне столь низком, что парик его едва не чиркнул по полу.       — Отвали, — бросил принц, не повышая голоса.       Лорд захихикал, приняв за шутку. Глупец. Он не ведал, что Джотаро Куджо не шутил никогда. Его голос всегда звучал приговором, даже когда он заказывал ужин.       Толпа расступилась, поглотив незадачливого льстеца. Принц провёл здоровой левой ладонью по лицу, пальцы наткнулись на тонкий шрам от подбородка до скулы — подарок прошлогодней битвы с Веретенницей. Та тварь, с шестью лапами и пастью, похожей на женское лоно, усеянное зубами, едва не лишила его половины лица.       Вот о чём хотелось говорить Джотаро. О том, как вчера в Восточном Лесу нашли ещё одну деревню, хотя, только оставшееся от неё пепелище; а его отец, король Садао Куджо, уже три недели не покидает опочивальни, ибо его левая нога окаменела настолько, что рассыпалась в пыль, когда слуги попытались переодеть короля.       Он хотел, но молчал. Слова не меняют ничего. Проклятие не отступает перед красноречием, Твари не читают указов, а мёртвые не восстают, даже если о них кричать в пустоту до хрипоты.       Вместо этого он слушал, как герцог с брюхом, похожим на бочку с солёными огурцами, обсуждал новый налог на соль, а герцогиня с лицом, которое могла бы полюбить разве что слепая мышь, жаловалась на плесень в оранжерее. Где-то под потолком, в резных деревянных перекрытиях, завелась сова. Она ухала каждые полчаса, и звук этот разносился по залу, подобно предсмертному хрипу.       Джотаро поймал себя на мысли, что если задержится здесь ещё на минуту, то начнёт разговаривать с этой пернатой тварью, и это был бы самый осмысленный диалог за весь вечер.       Вы никогда не бывали в замке Куджо? Что ж, попробуйте представить.       Переступив порог главных ворот из чёрного дуба, окованных железом с серебряной нитью, — первое, что Вас встретит, не величие и не свет.       Запах здесь въелся в камни за столетия столь глубоко, что никакими благовониями его не вытравить. Смесь старого воска, которым натирают полы по субботам; сырости, ибо замок стоит на болотистом грунте; ржавчины от тысяч доспехов, что висят на стенах: снаружи чистые, внутри проржавели насквозь; дыма от каминов, которых здесь больше, чем комнат, и дым этот настолько густ, что в зимние вечера потолки исчезают в серой мгле.       И ещё один запах, о котором не говорят вслух. Запах камня, рождающегося в человеческих телах. Сладковатый, приторный, как цветы, что распускаются на могилах.       Теперь о свете. В замке Куджо почти нет света. Да, есть витражи во всю стену с изображениями битв и созвездий. Но солнце в этих краях — гость редкий. Чаще небо затянуто низкими, свинцовыми тучами, до которых, кажется, можно дотянуться рукой. И тогда витражи не переливаются.       Факелы развешаны по коридорам, но и они не радуют. Смолу для них добывают из корней Гнилого Дерева. Она горит жёлтым, коптящим пламенем, пахнет серой и оставляет на потолках чёрные разводы, похожие на пальцы мертвецов. Идёте по коридору, и тени пляшут. Собственная тень то вытягивается, то сжимается, а обернётесь — никого. Только факел шипит, и дым лезет в глаза.       В замке Куджо слишком тихо для такого огромного места. Сотни слуг, десятки стражников, придворные с собачонками, а звуки словно проглатываются камнем. Шаги тонут в толстых коврах, разговоры глохнут, не долетев до соседней комнаты. Даже крик из северного крыла в южном услышат лишь мышиным писком.       Иногда — особенно ночью — слышен странный звук. Это каменеют стены, говорят старые слуги. Или те, кто в стенах. Кто знает.       И последнее — ощущение. Вы когда-нибудь стояли в помещении, где кто-то только что испустил дух? Где воздух ещё помнит последний вздох, отчего становится тяжелее обычного, и дышать трудно, хотя формально кислорода достаточно? В замке Куджо так всегда. Чувство, что за спиной кто-то есть. Что из каждой трещины в камне за Вами наблюдают. Что пол под ногами не просто камень, а чьи-то сплющенные лица. И все они смотрят.       — Ваше Высочество, — скрипучий, старческий голос, подобный несмазанной двери в склеп.       Архивариус с мертвенными глазами, нёс на подносе пергамент, придерживая его пальцами, вечно испачканными в чернилах. Указы, прошения, списки казнённых — всё то, что принц должен был подписать вместо больного отца. Чернила на коже архивариуса были по своему обыкновению чёрными, но в свете факелов казались бордовыми, сравнимыми разве что с запёкшейся кровью.       — Что ещё? — Джотаро взял пергамент.       Прочитал первую строчку. Замер.       «По указу Его Величества короля Садао Куджо, в связи с ухудшением состояния здоровья наследника престола — как физического, так и ментального — ко двору вызывается осуждённый из провинции Западные Топи, ведьмак Нориаки Какёин, ранее приговорённый к сожжению за колдовство, но помилованный по причине…»       Здесь в пергаменте следовала длинная, витиеватая фраза, слишком канцелярским был язык. Но суть сводилась к простому:       «…присутствие его при дворе, согласно заключению придворных магов и лекарей, может замедлить процесс окаменения у членов королевской семьи. Метод воздействия неизвестен. Побочные эффекты не изучены. Риски высоки. Альтернативы отсутствуют.       Ведьмаку надлежит явиться в замок до заката третьего дня после получения им указа. В случае неповиновения — повторный суд и сожжение за колдовство. В случае побега — казнь без суда и следствия для всех членов его семьи, обнаруженных на территории королевства.       По прибытии ведьмак обязуется находиться при особе наследника престола в качестве…»       И здесь снова чувствовалась заминка. Писарь явно не знал, как обозвать эту должность. «Шут» — слишком унизительно для того, кто может спасти принца, а «лекарь» — слишком почётно для осуждённого колдуна. В итоге поставили просто:       «…в качестве личного слуги принца Джотаро Куджо, с правом нахождения в покоях наследника и обязанностью неотлучно следовать за ним по первому требованию.       Подпись: Король Садао Куджо, Третий Своего Имени, Хранитель Камня, Разящий Тьму».       — Это что за чушь?       Правая рука, каменеющая, сжалась сама собой. Пергамент пошёл трещинами.       — Ваше Высочество, — архивариус отступил на шаг, пятясь, задел ногой край ковра и едва не рухнул. — Его Величество посчитал, что Вам требуется—       — Я спросил: что это за чушь? Я похож на человека, которого нужно развлекать клоунами?       Джотаро не повышал голоса, но каждая его фраза врезалась в тишину, подобно топору.       Придворные разом замолкли. Герцогиня с плесенью в оранжерее неловко поперхнулась вином.       — Но, Ваше Высочество, этот ведьмак… не совсем обычный. Говорят, он видит то, что скрыто. И глаза его—       — Да заткнись же.       Принц бросил пергамент на пол. Тот упал с сухим шорохом, похожим на шелест крыльев летучей мыши.       — Когда прибудет, отправьте его в казармы. Пусть чистит сортиры. Если выживет — доложите.       — Но, Ваше Высочество…       — Убирайся.         Архивариус исчез, точно чернильная капля, упавшая в болотную воду. Толпа вокруг трона стала жиже, расползалась, как тараканы от света, оставляя после себя пустоту и запах дорогих духов. Не прошло и минуты, как Джотаро остался один в половинке зала. Только два стражника у дверей и красная тень от витража.       Он откинулся на спинку трона и закрыл глаза.       В ушах всё ещё звенел гул приёма. Где-то глубоко внутри, в том месте, где страх живёт до того, как переродиться в холодную ярость, шевельнулось нечто липкое и тошнотворное.       Он попытался вспомнить лицо отца до того, как камень начал пожирать его. Не смог. В памяти остались лишь осколки: сильные руки, подбрасывавшие его к потолку в пятилетнем возрасте, да громкий смех, от которого дрожали стены.       Сова под потолком ухнула.       Принц лениво приоткрыл глаза, уставился вверх:       — Заткнись и ты, — бросил он.       Сова замолчала.

***

      Приказ о прибытии подписали в пятницу, и гонец ускакал в Западные Топи. В понедельник следующей недели пришло подтверждение: ведьмак жив, не сбежал, явится, как предписано, до заката среды.       Всё это время Джотаро Куджо не желал о нём знать.       Плевать твердил он себе утром, когда брился и порезал подбородок — правая рука дрожала.       Плевать повторял днём, глядя на казнь дезертира во внутреннем дворе: топор упал, голова покатилась, принц даже не моргнул.       Плевать шептал ночью, лёжа в постели и вглядываясь в потолок, где плясали тени догорающей свечи.       Но наплевать не получалось.       — Сын, — прошелестел король, когда принц вошёл в опочивальню на следующий день после получения вестей. — Садись. Поговорим.       Опочивальня короля была самой странной комнатой в замке. Мебель здесь не деревянная, а мраморная. Стулья, стол, даже кровать. Дерево гнило слишком быстро: король выделял столько влаги из окаменевающих тканей, что обычные предметы покрывались плесенью за неделю, а через две рассыпались в труху. Ложе вытесали из цельной глыбы розового гранита, привезённого из южных каменоломен. За тот камень отдали столько серебра, что хватило бы вооружить небольшое войско. Поверх гранита расстелены простыни, единственное, что оставалось мягким, и на них, подобный мумии, завёрнутой в белое, лежал человек, некогда величайший воин этого королевства.       — Садись, — повторил король. — Не стой столбом.       Джотаро подумал: именно так, наверное, чувствует себя покойник в склепе.       — Я слышал, ты не в восторге от моего подарка, — молвил король. Одна половина его лица ещё хранила подвижность, вторая застыла в вечной полуулыбке.       — Мне не нужен шут, отец.       — А мне нужен, — король попытался кашлянуть, из горла вырвался хруст. — Я не могу смотреть, как ты сидишь в тронном зале и прожигаешь взглядом стены. Ты становишься… слишком серьёзным.       — Я всегда был серьёзным.       — Ты был живым, Джотаро, — король закрыл глаза. — Помнишь, как бегал по этим коридорам в детстве? Как разбил вазу из Алого Хрусталя, а потом свалил на сторожевого пса?       — Пёс сдох десять лет назад.       Тишина. Только мерзкий хруст — король дышал.       — Этот... ведьмак, — наконец вымолвил Садао, — Настоящий. Его проверяли. Кровь его сворачивается в серебряной посуде. Он видит то, что другим не узреть. И он… — король запнулся, вновь прокашливаясь. — Говорят, он может замедлить проклятие.       Юноша закинул ногу на ногу и кожаные штаны скрипнули.       — Говорят, что кур доят, а коровы яйца несут. Зачем он тут нужен?       — Чтобы он лечил тебя, дурак, — король попытался улыбнуться живой половиной лица. Вышло паршиво. — Мне уже не помочь. Моя нога рассыпалась, когда я просто наступил на неё, а через месяц рассыплется вторая. А потом… — он посмотрел на сына. — Ты останешься один с этим замком и проклятием. И мне нужно знать, что ты не рассыплешься так же быстро, как я.       Принц усмехнулся:       — Я не хочу ведьму, — это какой-то фарс. Он настолько отчаялся, что решил нанять первого встречного? Магией и колдовством ныне никого не удивишь.       Странно, что королю причудилось, будто именно это недоразумение способно спасти. Никто ведь никогда не излечивался от проклятия.       — А я не хочу умирать, — голос вдруг обрёл живость, какой не было многие месяцы. — Но мне плевать, чего я хочу. И тебе, сын, тоже придётся наплевать. Так что прими этот грёбаный подарок и хотя бы попробуй не убить его в первую неделю. Хорошо?       Джотаро помолчал. Он смотрел на отца. На серую потрескавшуюся руку, лежащую поверх одеяла, на то, как одеяло проваливалось там, где должна быть левая нога.       Потом поднялся.       Вышел, не попрощавшись.

***

      За эти дни в замке случилось много чего.       В Восточном Лесу нашли ещё одну деревню. И снова только пепелище. Твари пришли ночью, никто не выжил.       Дорога отняла три часа. Всё это время принц молчал, и стражники, сопровождавшие его, тоже молчали: разговаривать с Джотаро Куджо в подобном настроении опаснее, чем встретиться с Тварью лицом к лицу.       Он стоял среди чёрных брёвен, вдыхал запах горелого мяса и с горечью подмечал, что этот запах уже не вызывает рвоты. Когда-то, в двенадцать лет, в первый раз, его выворачивало наизнанку, пока в желудке не оставалось ничего, кроме желчи. Теперь он просто стоял и смотрел.       Пепелище дышало жаром. Где-то под обломками ещё тлели угли, воздух дрожал от жара, словно над костром. Джотаро прошёлся по тому, что когда-то было главной улицей, перешагивая обугленные брёвна и что могло быть человеческими костями. Кто теперь разберёт.       Пятнадцать домов. Шестьдесят, может, семьдесят человек. Люди рождались, жили и умирали, и никто их не считал, кроме сборщиков налогов.       Однако один ребёнок уцелел. Девочка лет пяти забилась в погреб и каким-то чудом осталась жива. Принц вытащил её за шкирку, поставил на землю.       — Как тебя зовут?       Девочка не ответила. Джотаро на мгновение почудилось, будто он заглядывает в колодец без дна.       Он отвёз её в замок, отдал кухаркам. Не сильно позже, через неделю, девочка умерла, так и не заговорив. Лекарь сказал: ни единой раны. Просто однажды утром не проснулась. Сердце остановилось во сне.       От страха, заключил лекарь.       От пустоты, подумал Джотаро, но вслух не произнёс ничего.

***

      Во дворе замка поднялась суета.       Принц стоял у окна в своей башне в западном крыле на третьем этаже, комната с видом на внутренний двор и конюшни, и пил кислую бурду из глиняной кружки: не вино, а отвар, прописанный лекарем для замедления окаменения. Отвар не помогал, только оставлял во рту привкус металла и горечи. Лекарь твердил о побочных эффектах. Джотаро подозревал, что лекарь просто не знает, что творит.       Внизу суетились слуги. Кто-то прибыл. Телега, крытая рваной дерюгой, две тощие лошади, трое стражников в поношенных плащах. Они слезли с коней, помогали кому-то выбраться из телеги.       Наследник не сразу распознал, кто это.       Фигура закутана в тряпьё, но даже сквозь лохмотья видно: слишком худая. И слишком неправильная, будто человека собрали из частей, которые плохо подходят друг другу. Одно плечо выше другого. Руки чересчур длинные для такого туловища. Голова чуть наклонена, как у птицы, прислушивающейся к тому, чего другие не слышат.       Фигура спрыгнула на землю. Что-то звякнуло.       — Эй, осторожнее! — крикнул один из стражников. — Вещи там…       — Какие вещи? У меня нет.       — Меньше языком чеши.       Вот ты какой, подумал Джотаро, глядя сверху на эту нелепую, сутулую фигуру в грязных отрепьях. Он ожидал иного. Может, высокого старца с посохом, как в детских сказках, или молодого красавца с горящими очами, как в балладах о ведьмаках.       Но никак не бродягу из придорожной канавы.       Принц смотрел, как фигура движется через двор. Не как человек — боком, пританцовывая, будто под музыку, которую никто более не слышит, а бубенцы на чужом ремне звенели как-то слишком раздражающе.       Потом фигура остановилась. Подняла голову. Уставилась прямо на окно, у которого стоял принц.       Джотаро ощутил это даже сквозь мутное стекло.       И фигура добродушно помахала рукой.       А принц даже бровью не повёл. Допив отвар, он отвернулся от окна.       Встречаться с этим типом не хотелось. Может, на следующий день. Или в другой жизни.       Но он знал: не получится. Отец приказал. А приказы отца, даже когда он рассыпается на части, всё ещё остаются приказами.       Прибывшего поселили в северном крыле, там, где комнаты для прислуги. Не в подвале, но и не в гостевых покоях. Маленькая каморка с низким потолком, окном-бойницей и кроватью, скрипящей при каждом движении, точно старая телега.       Лекарь, ведьмак и слуга в одном лице заперся там и не выходил до вечера. Обживался, должно быть. Никто не возражал, включая Джотаро. Желания пересекаться не было и в помине.       Но слуги шептались. Говорили, колдует. Что из-под двери струится зелёный дым с запахом горелой серы и чего-то сладкого, подобного гниющим цветам; слышны странные звуки, то ли пение, то ли плач, не разобрать, всё смешивается в один тягучий, жуткий гул; разговаривает сам с собой на языке, которого никто не знает, и голос его меняется: то низкий, то высокий.       Джотаро эти сплетни игнорировал. Он коротал время в тренировочном зале: сперва мешок с песком, потом деревянный манекен с неестественно длинными конечностями, потом стражник, вызвавшийся помочь принцу размяться. Здоровенный мужик продержался семь минут. Ушёл с разбитой губой и глубоким сожалением о собственном героизме.       — Ваше Высочество, — доложил адъютант, молодой прыщавый парень с вечно влажными ладонями. — Ведьмак просит аудиенции.       — Отказать.       — Но он говорит, у него есть важная информация о—       Вместо ответа принц метнул тяжёлый взгляд, вытирая тряпкой пот со лба.       Адъютант ушёл. Вернулся через час, бледнее обычного.       — Ваше Высочество, он передал… — парень замялся, переминаясь с ноги на ногу. — Что не будет чистить сортиры. И что Вы можете засунуть свой приказ…       — Дальше, — спокойно бросил Джотаро, восстанавливая дыхание.       — …в одно место. Простите, Ваше Высочество. Передаю дословно.       Джотаро помолчал. В тишине тренировочного зала слышно было, как пот капает с подбородка на каменный пол.       Какая же очаровательная наглость для мелкой крысы.       Тяжелый вздох вырвался сам собой:       — Передай ему, завтра утром он будет в тронном зале, — молвил принц, обматывая правую руку бинтами, чтобы хоть немного обездвижить. — Я хочу на него посмотреть. Опоздает — сортиры обеспечены. Не явится вовсе — сожжём к чёртовой матери. Понял?       — Так точно, Ваше Высочество.       Адъютант поклонился и выбежал, радуясь, что остался жив.

***

      Принц в тот вечер не мог сомкнуть глаз.       Он сидел в своей комнате, глядел в окно. Луна в этих краях всегда огромная, неестественная. Бледная настолько, что, кажется, вот-вот треснет и осыплется, подобно старой штукатурке, оставив после себя лишь чёрную дыру. Говорили, это вовсе не луна, а глаз мёртвого бога, который смотрит на мир и ждёт, когда тот сгниёт окончательно. Джотаро в эту чушь не верил и смотрел на неё в ответ.       Комната утопала в полумраке. Свечи он задул ещё в полночь, камин догорел часом позже, оставив запах сырого пепла и горького дыма. Только лунный свет пробивался сквозь мутное стекло и ложился на пол жёлтыми квадратами, похожими на могильные плиты.       Где-то внизу, в северном крыле, горел свет. Одинокий огонёк то разгорался, то затухал, будто кто-то ходил из угла в угол, заслоняя свечу.       Джотаро смотрел на этот свет и думал: там сидит, возможно, единственный шанс на спасение.       Возможно — ключевое слово в этой незамысловатой истории.       Свет в окне погас. Замок окончательно погрузился во тьму. Только луна висела над шпилями, огромная и мертвенная, и смотрела вниз своим единственным оком.

***