Вишневый пепел императора.

Слухи в школе Ракузан распространялись со скоростью лесного пожара в засушливый сезон. Достаточно было одному человеку шепнуть что-то на перемене, и к концу дня эта история обрастала такими подробностями, что сам рассказчик узнавал её с трудом. Акаши всегда относился к этому феномену с брезгливым безразличием, как к неизбежному, но неприятному природному явлению — вроде дождя или тайфунов, которые можно переждать в укрытии. Но за последние две недели он заметил за собой нечто тревожное: он начал прислушиваться. Сначала это было случайно. В столовой, пока он ел свой сбалансированный обед — куриная грудка на пару, овощной салат без заправки и зелёный чай, — за соседним столом две девчонки из класса 2-С перешёптывались, оглядываясь по сторонам. — Ты слышала про Асано? Говорят, в прошлой школе она увела парня у самой старосты класса. И ничего ей не было. — Да что там парня. Мне старшая сестра рассказывала — она из Сэйхо. Там у Асано была репутация. С ней связываться — себе дороже. Она сначала сладкая, как вишнёвый сироп, а потом... Шёпот стих, но Акаши уже зацепился. Он поймал себя на том, что его палочки замерли на полпути ко рту, а уши буквально ловили каждое слово. Он заставил себя доесть, но вкус пропал. Через день в спортзале, когда команда «Мэйбери» заканчивала разминку, двое второгодок болтали у скамейки запасных. — ...видел её вчера в Синдзюку? С компанией. Курила прямо на улице, никого не стеснялась. — Она вообще не стесняется. Мой старший брат говорил, что её видели в клубе в Роппонги. С какими-то мужиками в костюмах. Нехороший взгляд у неё, понимаешь? — Ага. И эти её татуировки... слышал, их три, и все в неприличных местах. Акаши отвернулся к стене и сделал вид, что проверяет шнуровку кроссовок. Его пальцы дрожали — от напряжения? от гнева? — но он не мог перестать слушать. Он понимал, что слухи — это грязь. Что они преувеличивают, искажают, выворачивают наизнанку. Но каждое новое слово ложилось на чашу весов, где на другой чаше лежали её глаза — кофе с золотом, — и чаша с глазами поднималась всё выше. Их совместная работа над проектом продолжалась. Они встречались в библиотеке три раза в неделю, обсуждали детали, спорили, иногда кричали друг на друга, иногда замолкали и смотрели в разные стороны, не в силах найти компромисс. Рей приходила каждый раз с сигаретами, но ни разу не курила в помещении — она просто вертела пачку в пальцах, как чётки, или клала её на стол как напоминание о своей природе. Она вела себя... странно. Акаши никак не мог уловить закономерность. Она была резкой, когда он ждал мягкости. Мягкой, когда он готовился к удару. Иногда она смотрела на него так, будто видела насквозь — до самых костей, до того маленького Сейджуро, который плакал после проигрыша в детстве. А иногда её взгляд становился пустым, стеклянным, и тогда она отвечала односложно, словно говорила с незнакомцем. И каждый раз, когда он ловил себя на мысли, что начинает ей доверять, — слух. Новый слух. Или её собственное поведение, которое идеально вписывалось в этот образ. Например, она могла вдруг достать телефон и, не извиняясь, начать писать кому-то, улыбаясь экрану той улыбкой, которая не предназначалась ему. «Просто друг», — бросала она небрежно, но в её голосе было что-то, что заставляло его челюсти сжиматься. Или она приходила с запахом чужого парфюма — мужского, резкого, цитрусового. Не скрывала. Не объясняла. Просто садилась напротив и говорила: «Давай уже, Император, у тебя есть час, пока я не убежала». Он не спрашивал. Он не должен был спрашивать. Её личная жизнь — не его дело. Но он спрашивал себя. Каждую ночь, лёжа в кровати и глядя в белый потолок, он прокручивал в голове все эти кусочки мозаики. И мозаика складывалась в картину, которую он презирал. Картину девушки, которая врёт, манипулирует, играет чувствами, меняет мужчин как перчатки и живёт в грязи по собственному желанию. «Она сознательно выбирает хаос», — думал он. «Она могла бы быть другой. Но она не хочет». И всё же где-то в глубине, там, где пряталась трещина в хрустальной сфере, тихий голос шептал: «А если это маска? Если она специально показывает тебе именно это? Что тогда?» --- Это случилось в пятницу, на третьей неделе их совместной работы. Акаши задержался на дополнительных занятиях по экономике — профессор попросил его помочь с разбором кейса для университетской конференции. Выйдя из корпуса социальных наук, он направился к главному зданию, чтобы забрать забытые в библиотеке заметки. Солнце уже клонилось к закату, отбрасывая длинные тени на школьный двор. Занятия закончились, и в воздухе висела та особенная тишина, которая бывает только в пустой школе — когда эхо шагов звучит громче, чем обычно, а каждый звук кажется интимным. Он свернул за угол библиотечного корпуса и остановился. Там, в небольшом кармане между библиотекой и спортивным залом, где старшеклассники обычно курили в обход камер наблюдения, собралась небольшая толпа. Пять-шесть человек. Акаши узнал их — второкурсники, пара третьекурсников, все из разных компаний. Но внимание его привлекли трое в центре. Она. Асано Рей. Стояла спиной к стене, скрестив руки на груди, с тем самым выражением на лице, которое он научился распознавать как «опасно». Рядом с ней — парень. Высокий, плечистый, в форме баскетбольной команды, но не его, а из параллельного класса. Акаши вспомнил: Танака, кажется, нападающий второй пятёрки. Ничем не примечательный, но смазливый — в той грубой, маскулинной манере, которая нравится девушкам, ищущим «плохих парней». А напротив них — девушка. Миниатюрная, с длинными волосами, собранными в высокий хвост, с покрасневшими глазами и трясущимися губами. Она держала в руке телефон и, судя по всему, только что закончила говорить. — ...я всё видела, — голос девушки звенел на грани истерики. — Вы целовались. Вчера, у ворот. Не ври мне, Танака! — Юки, это не то, что ты думаешь, — парень сделал шаг вперёд, но девушка отшатнулась. — Асано просто... мы просто разговаривали. — Разговаривали? — Рей вдруг усмехнулась — тем самым смехом, который Акаши слышал в первый день в библиотеке. Хриплым, низким, вызывающим. — Милый, ты вчера говорил совсем другое. У тебя память отшибло? Она потянулась и поправила воротник его рубашки — жест интимный, почти собственнический. Парень побледнел, его девушка — назовём её Юки — издала звук, похожий на всхлип. — Асано, заткнись, — прошипел Танака. — Ты всё усложняешь. — Я? — Рей прижала руку к груди с притворной невинностью. — Я всего лишь сказала правду. Ты не говорил ей, что мы встречались? Неделю? Две? Пока ты ей не надоел. Юки всхлипнула громче. Толпа вокруг загудела — кто-то достал телефон, кто-то отступил на шаг, не желая ввязываться. — Ты... ты специально это делаешь, да? — прошептала Юки, глядя на Рей с ненавистью и болью. — Ты разрушаешь всё, к чему прикасаешься. Ты — чума. Тебя выгнали из трёх школ, потому что ты... — Потому что я что? — Рей сделала шаг вперёд, и её голос стал ниже, опаснее. — Потому что я живу так, как хочу? Потому что не строю из себя невинную овечку, как ты? Посмотри на своего парня, Юки-тян. Ты правда думаешь, что он тебе верен? Он со мной изменил тебе. Завтра изменит с другой. Я просто ускорила процесс. Этого оказалось достаточно. Юки бросилась вперёд с криком, замахиваясь сумкой. Танака попытался перехватить её, но Рей... Рей не двинулась с места. Она стояла, глядя на летящую в неё сумку, на искажённое гневом лицо, и на её губах играла та же насмешливая, полубезумная улыбка. Удар пришёлся в плечо — сумка с тяжёлым учебником внутри со звоном ударила по кости. Рей качнулась, но устояла. — Больно, — сказала она спокойно, почти с интересом. — Но не так сильно, как он сделает тебе больно через месяц. Можешь поблагодарить меня потом. Юки зарыдала и, развернувшись, побежала прочь. Танака бросил на Рей полный ярости взгляд и бросился за ней, крича что-то вроде «Юки, подожди!». Толпа начала рассасываться — кто-то уже набирал номер, чтобы рассказать новость друзьям, кто-то просто отходил, не желая быть замешанным. Рей осталась одна. Она прислонилась спиной к стене, медленно опустилась на корточки и достала пачку сигарет. Пальцы её дрожали — сильнее, чем обычно. Она вытащила сигарету, зажала её губами, щёлкнула зажигалкой. Акаши смотрел на неё из-за угла. Он не мог отвести взгляд. Она не плакала. Она не выглядела расстроенной. Она выглядела... пустой. Как будто только что произошедшая сцена была не её жизнью, а спектаклем, в котором она отыграла свою роль и теперь ждала за кулисами, пока закроют занавес. Она глубоко затянулась — дым вырвался изо рта вместе с чем-то похожим на стон. Не боли. Усталости. — Ты долго будешь там стоять? — сказала она, не поднимая головы. — Императорам не идёт подглядывать. Акаши вздрогнул. Он был уверен, что его не заметили. Он вышел из-за угла медленно, словно навстречу опасности. — Я не подглядывал. Я проходил мимо. — Конечно, — она подняла голову, и в её глазах — кофе с золотом — он не увидел ни стыда, ни смущения. Только ту же пустоту, приправленную лёгкой иронией. — Как удобно. — Тебе больно? — спросил он, и сам удивился этому вопросу. Он не должен был спрашивать. Ему не должно было быть дела. Рей посмотрела на своё плечо, где остался след от удара. Потом на него. — Физически? Нет. — Она выпустила клуб дыма в сторону заката. — А ты что думаешь, увидев это всё? Что я чудовище? Что я разбиваю сердца ради удовольствия? Что слухи — правда? Акаши молчал. Он хотел сказать «да». Хотел сказать, что она только что подтвердила каждое слово, которое он слышал за последние две недели. Что она — хаос, разрушение, вишнёвый яд. Но слова застряли в горле. Потому что он заметил. Она сидела на корточках, сгорбившись, и её плечи — то самое, по которому ударили, — мелко дрожали. И в этой дрожи не было ничего от «плохой девчонки», которая смеётся над чужой болью. В этой дрожи было что-то совсем другое. Что-то, что он узнавал в себе. Одиночество. — Я не знаю, что ты такое, — сказал он наконец. — И не знаю, хочу ли знать. Рей усмехнулась, но усмешка вышла кривой, почти жалкой. — Честный ответ. Редкость. — Она потушила сигарету о подошву туфли и поднялась на ноги. — Не бойся, Акаши-кун. Я не собираюсь разрушать твою идеальную жизнь. У меня и своей хватает. Она прошла мимо него, оставляя за собой шлейф вишнёвого дыма. В этот раз запах не был приторным. Он был горьким. Почти траурным. Акаши стоял и смотрел ей вслед, пока её фигура не скрылась за поворотом. Слухи были правдой. Он только что видел подтверждение. Она флиртовала с чужим парнем, разрушила отношения, насмехалась над болью другой девушки. Всё так. И всё же. Почему у него в груди не было удовлетворения от того, что он оказался прав? Почему вместо презрения он чувствовал тупую, ноющую боль, будто это его ударили сумкой? «Потому что ты увидел не только чудовище», — шепнул внутренний голос. «Ты увидел человека, которому тоже больно. И который не умеет просить о помощи». Акаши закрыл глаза и глубоко вздохнул. В воздухе всё ещё висел вишнёвый дым. Он подумал о хрустальной сфере. О трещине. О том, что она сказала: «Ты боишься выйти за рамки». Может быть, он боялся не рамок. Может быть, он боялся того, что увидит по ту сторону. Того, что окажется, что она — не просто помеха. Что она — зеркало. Кривое, закопчённое, но зеркало. И глядя в него, он видел не её. Он видел себя. Себя, который тоже когда-то разрушал, не думая о последствиях. Себя, который был «Бокуши» — императором, не знающим жалости. Он открыл глаза и пошёл в библиотеку. За заметками. За тишиной. За попыткой забыть дрожь в её плечах и пустоту в её глазах. Но он знал, что не забудет. Она была права. Вишнёвый дым не рассеивался. Он только начинал проникать глубже — в трещины, в сомнения, в те места, куда Акаши Сейджуро никогда никого не пускал. И это пугало его больше, чем любая потасовка.