О формах привязанности

Харли устал.       Он действительно устал. С самого начала день был паршивым: бесконечные отчёты, совещание, анализ результатов. Хвала судьбе, что ещё и операцию не впихнули где-то между закатом и рассветом. Если бы была хоть какая-то альтернатива, ноги бы Сойера здесь уже не было…       И всё же, нужно продолжать работу. Даже после часового выноса мозга от Лейта. Даже после тысячи вопросов от Престона. К тому же, из рабочих задач осталось самое малое — всего-то поговорить с самым несговорчивым экспериментом этого места. — Жестянка уже пару дней признаков жизни не подаёт, — с нервной усмешкой заметил доктор Уайт, предварительно убедившись, что микрофон отключен и эксперимент их не слышит. Его злость порой бывает достаточно… разрушительной. — Может, помер-таки? — Этот? Точно нет, — фыркнул Сойер, поправляя очки на носу. — Выжидает.       За огромным стеклом было тихо и темно. Из шести освещающих лампочек работали только ближайшие две — остальные Прототип выбил ещё пару месяцев назад. Менять их было неудобно и опасно, и тогда учёный просто махнул рукой — пусть сидит в темноте, если так уж хочет.       Но в последние несколько дней 1006 и правда притих. Если бы Сойер не знал его, то решил бы, что он наконец смирился со своей участью. А жаль. Помимо своей истинной ценности, он мог бы стать хорошим подспорьем в работе фабрики. — Удивительно, как такая громадина может настолько хорошо прятаться, — пробормотал Уайт, щурясь в попытке разглядеть хоть какую-то часть эксперимента. — Он ведь изначально был «Джеком в коробке», верно? Кто вообще решил, что прикрутить ему клешни — отличная идея?       Харли вздохнул. Бруно Уайт был толковым молодым специалистом, но порой задавал слишком много вопросов. Ничего. Может быть, однажды Сойер воспитает из него настоящего учёного. — Пьер приказал сделать это, чтобы он помогал в лаборатории или на фабрике, как другие, — сухо ответил Харли. — Ну, после того как он умудрился оторвать себя от своей коробки. — И всё пошло не по плану? — Как видишь.       Уайт кивнул и замолчал. Сойер взглянул на свой стол. «Творческий» беспорядок преследовал его почти на всех рабочих местах (кроме операционной), и это не стало исключением. Теперь, помимо расшифровок разговоров с 1006, здесь валялись и другие бумаги. Кое-что, в теории, может пригодиться в налаживании контакта с Прототипом. Нет… Зная его, это точно пригодится. Харли включил микрофон. — Итак… Код входа: 24469. Эксперимент 1006 «Прототип»… По-прежнему молчит и не двигается. Отказывается от пищи и воды… Физические показатели в норме… — откашлявшись, он немного повысил голос. — Гм… 1006, тебе есть что сказать?       Отложив шаблонный лист в сторону, Сойер поднял глаза на стекло. Где-то там, во тьме, прятался он. Прототип слушал и видел. Запоминал. Харли знал это. Он помнил, как эксперимент пообещал изучать доктора в ответ. Не то чтобы эта угроза была какой-то осязаемой… Скорее, любопытной. — Давай сделаем так, — порывшись в принесённых собой записях, Сойер вытащил одну из самых недавних. Это были не стандартизированные отчёты — скорее, наблюдения, которые доктор делал для себя. Поведенчиские анализы в них то и дело перемешивались с личными мыслями Харли, руганью на кого-то из коллег, или же какими-то более бытовыми вещами. Словом — мешанина самых разных тем. — Я почитаю тебе о том, как поживает 1007, а ты поговоришь со мной. Идёт?       Воцарилась тишина. Уайт, ещё не до конца посвящённый в происходившую здесь когда-то драму, бросил вопросительный взгляд на Сойера, но тот не обратил внимания. На мгновение ему показалось, что Прототип всё же поставил свою гордость выше «неё». Но не-е-ет. — Хорошо. — раздалось скрипуче из темноты каким-то знакомым голосом. Уайт, не ожидавший подобного, слегка вздрогнул, а Харли едва подавил подступивший смешок. Всё так, как он и думал. Что ж… «2 марта. Из интереса зашёл сегодня к 1007. Эксперимент по-прежнему отказывается разговаривать со мной или другими учёными. Когда не знает, что за ней наблюдают — ведёт себя как обычная маленькая девочка (Примечание: кажется, ей нравится рисовать. Несколько раз заставал 1007 за тем, как она разрисовывает стены своей камеры фломастерами. Дал бумагу. Стены больше не трогает). Снова спрашивал, что она думает о других экспериментах, сотрудниках лаборатории, начальниках отделов или о детях из приюта. Почти все имена не вызывают никакой реакции или вызывают слабое отторжение (своё не называл). Эллиот — исключение. Несмотря на то, что 1007 не желает идти на конструктивный диалог, имя основателя заставляет её немного расстроиться, прислушаться или успокоиться, в зависимости от изначального настроения. Похоже, она тешит себя любыми воспоминаниями о нём. На «Оливера», кстати, никак не реагирует.»       Закончив читать отрывок, Сойер слегка нахмурился. Вспоминать об Эллиоте лишний раз он не любил. Что кукла, что шут были живым (ну или не совсем) напоминанием о нём, но в случае с Прототипом это чувство почти притупилось. Поппи же… Возможно, потому что даже при жизни она была достаточно похожа на него. Ну, если судить по фотографиям. Так что к ней Харли старался ходить пореже.       1006 молчал. Наверное, обдумывал услышанное. Вряд ли он почерпнул много нового, но Сойер знал, что шут был рад даже настолько косвенному контакту с 1007. Поразительная, почти очаровательная форма привязанности.       Воспользовавшись тем, что ни Уайт, ни эксперимент не спешат подавать голос, Харли вернулся к листу бумаги. Дальнейшая информация для их ушей не предназначалась, но ему и самому было интересно перечитать написанное когда-то. В конце концов, именно по подобным записям очень удобно отслеживать прогресс или деградацию чьего-либо мышления. «…О Прототипе. Опять молчит. Я понимаю почему, но и он должен понимать, что у нас есть способы заставить его говорить. Хотя я не хочу использовать шокер — Лейт всегда бесится, когда он выходит из строя. Чинить, видите ли, дорого. Сегодня 1006 всё же соизволил открыть рот. Он проигнорировал всё, что я сказал и спросил, но почти перед самым моим уходом поинтересовался, какое сегодня число. Когда я ответил, 1006 пробормотал что скоро у «неё» день рождения. Точно не знаю, кого он имеет в виду, хотя есть кое-какие подозрения. Примечание: Куинн просил почитать вечером вместе книгу. На выходных нужно будет сходить погулять с ним на свежем воздухе.»       Пробежавшись глазами по последним строкам, мужчина от неожиданности чуть не поперхнулся. Он уже почти и забыл о своей привычке записывать всё подряд, будь то личное или рабочее. Хорошо ещё, что эти бумаги потом никуда не пойдут, да и что Уайт их не видит. Тот как раз был увлечен движением за стеклом — 1006 всё же зашевелился. — Ну что? — сморгнув всю лишнюю информацию, доктор снова сосредоточился на работе. Или сделал вид, что это так. — Поболтаем?       1006 приблизился. Из-за своих габаритов любое его движение было достаточно шумным и оттого жутким. Теперь, пусть и в полумраке, Харли мог рассмотреть его чуть лучше. Всё как всегда. Те же желтые, горящие ненавистью, напоминающие кольца зрачки, та же уродливая маска, те же неестественные пальцы-иглы. Ничего нового. — О чем ты… Хочешь поговорить? — несмотря на разные голоса и интонации, в словах Прототипа чувствовалась усталость. — О тебе. О твоих ощущениях. Что ты чувствовал, когда в прошлый раз мы подали… Сколько?.. Пятьдесят тысяч вольт. — …Боль? — незаинтересованно ответил 1006, почти демонстративно отвернув голову к стене. — Ничего необычного.       Сойер потёр переносицу. Да, сразу видно, что перед ним Людвиг. Непрошибаемая упрямость — отличительная черта их семьи. У всех троих.       Можно было бы плюнуть и просто воспользоваться шокером. Или огнём. Или любым другим предметом запугивания. Но Сойер хотел в кои-то веки попробовать сотрудничество, а не принуждение. Говорят, иногда оно приносит даже больше результатов. — Ладно, я понял… — опустив голову, Харли начал рыться в бумагах. Желанных записей о 1007 было ничтожно мало, но другое Прототипу будет и не интересно. А Сойер планировал сегодня добиться хоть какого-то результата.       Помощь пришла откуда не ждали. Бруно, до того момента спокойно стоящий в сторонке, вдруг подошёл ближе. В руках у него оказался офисный планшет с прикрепленным к нему детским рисунком. Кажется, цветочки мака или что-то такое. Сойеру не потребовались объяснения, чтобы догадаться. — Получишь, если будешь отвечать на вопросы, — твёрдо произнёс Уайт, приподняв планшет так, чтобы эксперимент видел его.       Прототип склонил голову. Затем, крутанув маской, резко и быстро бросился к стеклу. Раздался неприятный звук — то «пальцы» эксперимента царапнули поверхность. Возможно, единственное проявление силы, которое он мог себе позволить. Сойер даже не дрогнул — все присутствующие знали, что стекло было достаточно прочным, чтобы сдержать его. Безопасность превыше всего, ведь так? — Отдай, — потребовал Прототип голосом самого Харли. Кажется, он начинал злиться. — Сначала процедура, — отрезал Уайт. Положив рисунок на стол, он взял в руки шаблон. Вопросов там было не очень много, но для 1006 каждый из них наверняка будет мучительным. Особенно в данной ситуации.       Эксперимент отвечал. Нехотя, грубо, почти с презрением. Всё это время он не отрывал руки от стекла, а взгляда от планшета, в то время как Сойер не отрывал глаз от него самого. Бруно снова взял на себя грязную работу, и Харли оставалось только наблюдать и анализировать, что-то записывать.       Но вскоре ему надоело. Ответы Прототипа ничем не отличались от ответов трёхмесячной давности, и из нового была разве что его острая реакция на рисунок 1007. Это, конечно же, было зафиксировано. И всё же… Доктор надеялся на что-то полюбопытнее.       Окончательно потеряв интерес к происходящему, Харли вновь уткнулся в свои записи. Вот, например, позавчерашняя… «11 марта. Очередной эксперимент из музыкальной линейки провалился. Результат вышел косым, кривым и немым. Уродца отправили к Бокси. Зря только время и материалы потратил. Из хорошего: кто-то из сотрудников умудрился снова напугать Лейта до полусмерти (не знаю, кто именно, но очень хочу пожать этому человеку руку). Теперь по всей фабрике расклеены плакаты, запрещающие так делать. Параноик хренов. Примечание: Риттерман снова завёл свою шарманку про Токио. Еле сдержался, чтобы не послать его самого и его трость в куда более известном направлении (клянусь, когда-нибудь этот стук доведёт меня до ручки). Надо посмотреть, получится ли перестроить график так, чтобы пересекаться с ним поменьше».       Сойер поморщился. Размышления о коллегах не вызвали ни малейшего удовольствия. Их кислые лица и без того преследовали его ежедневно, не говоря уже об отчётах. Неужели в этих бумажках нет совсем ничего «позитивного»?! «12 марта. Результаты Куинна на «Музыкальной памяти» немного улучшились. Он сказал, что очень старался, чтобы порадовать меня. Чтобы я гордился им. Я и так горжусь. Для своего возраста у него хорошие познания в точных и естественных науках (вернее, в их детских подобиях). Может быть, у меня получится склонить его к нейрохирургии, когда он подрастёт. Да и вообще, Куинн неоднократно повторял, что хочет быть как я. Стоит обсудить это при нашей следующей встрече. Если всё сложится удачно, то может быть однажды он займёт моё место. Я раскрою его потенциал, я научу его всему, что знаю сам, и даже больше. Если же нет… Ну, Куинн всё равно не пропадёт. Я подготовлю его к испытаниям этого мира. Может быть, тогда он сможет избежать ошибок своего отца. Примечание: Я сделал это. Сам не понимаю, как так получилось. Я подал документы на усыновление. Грейбер смотрела на меня как на сумасшедшего, когда я принёс ей бумаги. Куинн пока не знает. Не представляю, как он отреагирует. Думаю, стоит рассказать ему в более спокойной обстановке, может быть, на следующей неделе.»       Стараясь сохранить нейтральное выражение побледневшего лица, Сойер отложил бумагу в сторонку. Это… Слишком личное. Неприкасаемое. Оно вообще не должно было покидать пределы его кабинета. Видимо, случайно захватил в спешке — вот что бывает, когда ориентируешься только на даты документов.       Выделив себе несколько секунд на то, чтобы успокоиться, Сойер вновь переключил внимание на Уайта и 1006. К этому времени их «допрос» изжил себя, и ничего не оставалось, кроме как выполнить свою часть сделки.       Уайт оглянулся на своего коллегу. За время их работы он уже запомнил, насколько хитрыми и нечестными порой бывают действия старшего. И в самом деле, в любой другой день Сойер с легкостью бы оставил эксперимент без награды. Но не сегодня. — Отдай ему рисунок, — вздохнув, махнул рукой Харли.       Уайт пожал плечами. Возня с гребаной системой заслонок заняла, казалось, вечность, но вскоре планшет оказался по ту сторону стекла. Взяв его в руки, Прототип долго рассматривал содержимое, почти ласково очерчивая контуры рисунка. «Жалкое зрелище» — усмехнулся про себя доктор. Подумать только, что единственная слабость такой огромной твари — младшая, даже не родная сестра и всё что с ней связано. Глупо, невероятно глупо. Но… Разве их с Куинном не связывает нечто похожее?       Сойер мотнул головой, отгоняя предательски робкую мысль. Нет, совсем нет. Это другое. Это совершенно разные вещи. Как минимум потому, что у них с сыном есть будущее. У куклы и шута — нет.       Вдруг он кое-что заметил. Прототип больше не смотрел на рисунок, хотя всё ещё крепко держал его в руке. Вторую же он протянул к стеклу, тихо и ритмично постукивая указательным «пальцем» по нему. Проследив за траекторией направления, доктор обнаружил, что 1006 указывает на лист бумаги. Тот самый, с заметками о Куинне.       Внутри что-то инстиктивно сжалось. Вложив все свои усилия в изображение невозмутимости, Сойер «случайно» положил руку на лист, перекрыв шуту доступ к дальнейшей информации. Но напряжение никуда не делось. Неважно, сколько он успел увидеть — сам факт обнаружения был ненавистен Харли. Подопытный не должен знать лишнего о жизни хозяев. — Хватит на сегодня, — завершив запись стандартным набором фраз, он отключил микрофон. Затем, протерев уставшие глаза, обернулся к Бруно: — Закончим пораньше, мне нужно кое-куда отлучиться. Приберешься здесь сам. — Тихий час в Детском саду ещё не закончился, — не отрывая глаз от каких-то старых отчётов, предупредил Уайт настолько непринужденным голосом, что на мгновение Харли захотел его ударить. — Грейбер будет… — Не твоё дело, куда я иду, Уайт, — мгновенно ощетинившись, угрожающе тихо прошипел Сойер. — Разберусь без твоих ценных советов.       Светловолосый доктор не ответил. Равнодушно кивнув, он вернулся к своей работе. А вот Сойеру было уже не до бумажной волокиты.       Он и сам не понимал, почему этот мелкий инцидент с 1006 так напряг его. Это было так странно. Он за стеклом. Он не сбежит. У него нет никакого влияния даже на собственную жизнь, что уж говорить о жизнях учёных. И всё же… Сойер должен был проведать сына.

***

Харли торопился.       Подошвы ботинок глухо стучали о пол при каждом шаге, отзываясь где-то на периферии восприятия. Мысли были заняты другим. Из головы доктора никак не выходил злобный оскал 1006, его мерное постукивание по стеклу и тихое жужжание, еле различимое сквозь гул приборов. Оно подгоняло, приобнимая за плечи и нашептывая куда-то в подкорку ужасы, которые не должны произойти. Но технически могут.       Сойер много чего не любил в этой жизни. Что-то (или кого-то) откровенно презирал. Но искренне ненавидел только одно — быть слабым. Быть ничтожеством. Отвергнутым. С Куинном Нэвидсоном было всё немного по-другому. Может, оттого что сам мальчик был другим, не похожим на прочих сопляков. Иногда Харли ловил себя на мысли, что видит себя в юном Куинне — и тогда появилось это мерзкое чувство, которое так похоже на страх. Неужели всё повторится? Неужели это — замкнутый круг, из которого не существует выхода? Нет, Харли этого не допустит. В конце концов, он уже взял ответственность.       Детский сад нисколько не изменился за те часы, что Сойер отсутствовал. Спокойная, сонная атмосфера разбавлялась редкими прохожими — секретарями, воспитателями и наставниками Школы. Никто не обращал внимания на Сойера — обычно это было чревато проблемами. А оттого и не находилось желающих вступать в конфронтацию с Доктором. Уж проще делать вид, что его здесь и вовсе нет. Какая разница, за чем или за кем он пришёл? Какая разница, кого из воспитанников приюта не станет следующим прекрасным днём? Но сегодня всё немного по-другому.       Остановившись у самых дверей «Дома, милого дома», Сойер воровато оглянулся. Ни Харпер, ни Грейбер на горизонте не было видно. Хорошо.       Куинн нашёлся быстро. Как Харли и думал — мальчик ещё спал, когда Доктор осторожно вошёл в общую спальню (тайна получения дубликата ключей должна остаться тайной). Остановившись у его кровати, мужчина тяжело опустился на корточки. Ребёнок безмятежно сопел, прижав к себе плюшевую Кэнди Кошку. На шее игрушки темными нитями красовались швы — Сойер помнил, как Стелла при нём пришивала голову обратно к телу, когда Куинн прямо посередине процесса передумал отрывать её.       Доктор позволил себе усмехнуться. Ну что за глупая выходка. Беспокоиться ведь не о чем. С чего он вообще взял, что мальчику здесь может что-то угрожать? Все знают, чей это сын. И никто не осмелится враждовать с Харли Сойером.       Снова взглянув на Куинна, мужчина отметил, что надо бы его подстричь. Волосы стали слишком длинными и уже начинали лезть в глаза — может, именно это стало причиной незначительного снижения результатов на «Статуях» на той неделе. Не то чтобы они теперь имели какое-то значение для Инициативы… Но всё ещё помогали отслеживать когнитивные функции.       Поднявшись на ноги, Доктор уже собрался уходить. Но, подумав, всё же наклонился и лёгким движением пальца откинул с веснушчатого носа мешающую рыжеватую прядь, которая точно создала бы неудобства при пробуждении. Это была ошибка. — Мистер Сойер? — моментально распахнув глаза, Куинн приподнял голову. Черт. Всё-таки разбудил. — Ох… Привет, Куинн, — понизив голос так, чтобы уж точно не потревожить других сирот, Доктор неловко потрепал ребенка по всколоченной макушке. — Прости, не думал, что ты так чутко спишь.       Сонный, немного помятый и очень удивленный, Куинн широко улыбнулся. Кажется, его не особо смущал тот факт, что Доктор каким-то образом попал в запертую спальню, да ещё и без обязательного сопровождения в лице кого-то из воспитателей. Тем лучше. — Что-то случилось? — спросил мальчик, усаживаясь на кровати. — Я думал, ты придёшь только вечером.       Харли ответил не сразу. Подбирать слова нужно было аккуратно, не вдаваясь в подробности. Не может же Сойер признаться, что испугался одной гипотетической угрозы от громадного механического шута? Это даже мысленно звучит как бред. — Мне удалось освободиться пораньше, — уклончиво протянул мужчина, поправляя очки. — И… Поехали домой. — А можно? — Нужно. Собирайся быстрее.       Куинн просиял. Иногда Харли забывал, насколько дети тоскуют по просторам улиц. Искусственные окна помогали слабо, и многих рано или поздно настигала хандра. Нэвидсону в этом плане повезло.       Крепко сжав руку сына, Сойер повёл ребёнка к выходу. Куинн уже начал что-то активно рассказывать, хотя Доктор слушал его лишь вполуха. Цепкие когти тревоги давно отпустили, но неприятное послевкусие разъедало разум не хуже кислоты — Харли искренне надеялся, что оно пропадёт, стоит лишь покинуть злосчастную фабрику. Стоит лишь оказаться подальше от всего этого обыденного безумия. И, желательно, ни с кем не контактируя.       И да, Харли снова торопился. Но уже не потому, что какая-то непонятная сила заставляла быстрее передвигать ноги — та испарилась, стоило увидеть заспанное, сбитое с толку веснушчатое личико, не ведающее страха и тревог. Теперь угроза была куда осязаемее и неприятнее. Угроза имела светлые волосы, раздражающе-оптимистичный нрав и имя «Стелла».       Ужом выскользнув обратно под свет прожекторов, Доктор выделил себе буквально долю секунды, чтобы осмотреться. Народу вокруг стало немного больше, но не настолько, чтобы успешно затеряться в толпе. В своём белом халате и с Куинном в довесок, сейчас Сойер был как на ладони для всех окружающих. А ему не хотелось привлекать лишнее внимание.       И, как назло, беда никогда не приходит одна. Истерички Клэр Харпер по-прежнему не наблюдалось, но вот вездесущая глава приюта — будто учуяв неладное — уже явилась на площадку. И даже не одна. Стоя к Харли спиной, Грейбер о чём-то мило беседовала с не пойми откуда вылезшим главой отдела исследований, даже не подозревая о том, какой беспредел происходит всего в сорока футах от неё. Впрочем, ей ли судить о беспределе? Это бы имело какой-либо смысл, не находись Стелла и Эдди настолько близко друг к другу. Ближе, чем предполагает рабочая этика. Как обычно. И всё же, насчёт них можно было пока не беспокоиться. Если не тормозить и быстро добежать до выхода, то разборок вполне вероятно выйдет избежать. Вряд ли у Грейбер есть глаза на затылке, а Риттерман был слишком увлечён разговором (ну или просто Стеллой), чтобы заметить хоть что-то вокруг себя. Надо же, оказывается даже такая раздражающая черта может пойти на пользу. На пользу Сойеру, разумеется. — Мистер Сойер, — вдруг Куинн остановился и поднял глаза на Доктора. — Там мисс Грейбер. Разве мы не должны отметиться у неё перед уходом?       Харли едва удержался от тяжёлого вздоха. Нет, конечно это хорошо, что сын научился улавливать закономерности, превращая их в понятные себе ежедневные ритуалы. Просто сейчас это было… Неудобно. — Сегодня обойдемся без этого, — осторожно потянув Куинна за руку, Сойер намекнул что надо двигаться дальше. Сомнение с лица мальчика не пропадало. — Я хочу поскорее отвезти тебя домой. А в следующий раз отметимся дважды, договорились?       Куинн перестал хмуриться и сразу кивнул, звонко рассмеявшись. Поддавшись заразительности момента, мужчина и сам улыбнулся краешком губ. В конце концов, это ведь правда, даже если не вся. Просто сегодня… Сегодня нужно отдохнуть. Оставить всё на время. Перестраховаться. Забыть. — Давай, нам надо идти, пока не… — Харли Сойер!       Не договорив, Доктор обреченно прикрыл глаза. Ну конечно. Не успели. К чести Грейбер стоило признать, что дети в приюте были под действительно чутким присмотром. Раз уж даже родителям порой так сложно забрать их домой. Обернувшись на звук возмущённого голоса, мужчина обнаружил, что Стелла едва ли не бежит в их сторону, стремительно сокращая вышеупомянутые сорок футов. За ней мрачной высокой тенью хромал Эдди. — А, Грейбер. Рад встрече, — Харли демонстративно повёл плечами, показывая настроение совершенно обратное сказанному. — Тебя уже выписали? Я думал, ты ещё в больнице.       Было забавно наблюдать, насколько синхронно и резко у обоих перекосились лица. Побледневшая Стелла остановились как вкопанная, открывая и закрывая рот подобно рыбе. Тирада, что должна была плавно перелиться в скандал, так и не разразилась. — Какого чёрта, Сойер?! — всё же воскликнула Грейбер, решив проигнорировать колкость от Доктора. — Нет, ты конечно на многое способен, но красть ребенка при свете дня?! — Это мой сын, Грейбер, — огрызнулся Сойер. — И я забираю его домой на выходные. — Харли, есть определенные нормы! Ты не можешь просто взять и вывести его из Детского сада в любое удобное тебе время только потому, что тебе так захотелось!       Стелла уже едва не срывалась на крик. Куинн, может и слегка польщённый такой заботой, но скорее напуганный обстановкой, вцепился в отцовский халат, будто прося защиты. Доктор лишь мельком глянул на него, прежде чем вернуть своё внимание к главе приюта.       Выглядела она так себе. Изрядно похудевшая, без былого блеска в глазах — в последнее время Стелла и так была совсем уж нервной и болезненной. Особенно после случившегося. Вообще, на месте Лейта Харли отправил бы её в отпуск на месяц-другой. Или уволил. Оба варианта казались неплохими. Но… А на что она вообще надеялась с такой нервной работой?       Эдди пока не вмешивался. Стоя чуть позади Стеллы, глава отдела исследований пристально наблюдал за ситуацией с непроницаемым лицом. И, кажется, только одно его присутствие давало ей немного сил на продолжение спора.       Боковым зрением Сойер видел, как на них оглядываются люди. Грейбер возмущалась достаточно громко для того, чтобы её было слышно. Но недостаточно для того, чтобы Сойеру было не плевать. — Следи за своими детьми, Стелла, — с раздражением процедил Харли, уже не особо задумываясь о фильтрации выражений. — И не суй нос в мои дела. Я забираю Куинна. Прямо сейчас.       Лицо Грейбер вытянулось. Сойер ударил по самому больному — очень свежей, ещё не зажившей ране. Но сдаваться так просто она не собиралась. Любого можно вразумить. Или хотя бы посеять зерно здравого смысла. Этого тоже будет достаточно. А вот Эдди терпеть уже не стал: — Выбирай слова, Сойер, — сощурившись, холодно сказал мужчина. — Ты не со своими подчинёнными говоришь. — Оставь это, Эдди. Или ты правда обиделся? — Нет. Речь идёт о нарушении правил приюта. А ты создал прецедент. Думаешь, у Лейта бесконечное терпение?       Харли едва удержался от ухмылки. Несмотря на всю отвратность диалога, выводить коллег из себя было почти даже весело. Может быть, в любой другой день он бы доставил себе ещё немного удовольствия наблюдать за тем, как они вынуждены мириться со всей неприглядной правдой, которую он говорит. Но сейчас это мешало его цели. — Ты хоть понимаешь, какой пример подаёшь другим сотрудникам? — не унималась Стелла, лишь мельком взглянув на ладонь Риттермана на своём плече. — А если найдется ещё один такой полоумный, кто решит без предупреждения увести ребёнка? Откуда у тебя вообще ключи?! — Не твоё дело, Грейбер. Я не собираюсь перед тобой отчитываться. — Очень даже моё! Не забывай, что это моя зона ответственности. Ты должен был хотя бы предупредить, что заберешь Куинна! А лучше согласовать! — Мистер Сойер… — вдруг подал голос Куинн, слабо дернув отца за рукав. Сойер проигнорировал жест. — Прекращай эту сцену. Ничего ведь не случилось, так? И теперь ты в курсе. А своими возмущениями ты ничего не поменяешь. — Правила не просто так устанавливают, Харли! А если бы Эдди не заметил вас? Где бы мы потом искали мальчика?! — Мистер Сойер! — Куинн позвал уже громче. — Тогда установи больше камер, Грейбер. Это же твоя зона ответственности? И мне кажется, я ясно выразился — мы уходим. — Ты!.. Ты… — Стелла уже не находила слов для очередной попытки достучаться до совести Доктора. Как будто она у него была. Харли почти наслаждался тем, как мечется её взгляд, пытаясь ухватиться хоть за что-то. — Ты просто… — Папа! От неожиданности Харли крупно вздрогнул. Круто развернувшись на девяносто градусов, он в полном недоумении уставился на Куинна, уже утратившего всякое терпение. Повисла неловкая пауза. — …Что? — удивительно спокойно, пусть и с сильным опозданием поинтересовался Харли, старательно делая вид что не находится сейчас в полнейшем шоке. Потому что раньше Куинн Нэвидсон его так не называл. — Почему ты обижаешь мисс Грейбер? — с нажимом спросил мальчик, нахмурившись. — Она не сделала ничего плохого! Зачем вы ругаетесь? Я не понимаю.       Сойер не придумал, что ответить. Не потому что он не мог составить простую логическую цепочку, подробно разъяснившую бы почему на претензии Грейбер не стоит обращать никакого внимания, а потому что впервые за весь этот долгий разговор ему почему-то показалось, что куда лучше будет просто не накалять обстановку. — Никто не ругается. Это всего лишь небольшое рабочее разногласие, — не моргнув и глазом, соврал Эдди ради всеобщего спокойствия. — Всё в порядке. — Куинн… — Стелла устало вздохнула, принимая поражение. — Нет, неважно. Я… Я пойду. Мне нужно доложить обо всём мистеру Пьеру. Не дожидаясь ответной реакции, женщина развернулась и побрела куда-то прочь. Эдди с досадой посмотрел ей вслед. — …Сводил бы ты её к психиатру, — поправив мятые рукава, посоветовал Сойер. — Скоро совсем в тень превратится. — Она не хочет. И поверь, всем нам было бы легче, если бы ты не вёл себя как придурок. Не понимаю, как тебе самому от себя ещё не противно? — Как мило, — прокомментировал неизвестно какую часть реплики Харли.       Больше Эдди ничего не сказал. Задумчиво пригладив и без того прилизанные тёмные волосы, он перевёл взгляд на Куинна — мальчик давно уже перестал слушать спор взрослых, найдя развлечение в ковырянии какой-то нитки на своих шортах. Было сложно сказать, о чём размышляет глава отдела исследований, но и не то чтобы Доктора это как-то волновало. С людьми, настолько слабыми перед кем-то (а особенно перед кем-то вроде Стеллы) говорить на отвлеченные темы было совершенно неинтересно. Похлопав сына по плечу, Сойер дождался когда тот вновь вложит свою маленькую ладошку в его сухую, огрубевшую ладонь и позволит увести себя куда угодно из этого места. Например, домой. До понедельника.

***

      Стелла сидела в своём кабинете и бездумно слушала тиканье часов. Перед ней мертвым грузом лежал лист бумаги — отчёт о новом кандидате на место 1166, который она не хотела заполнять. Никогда не хотела. Но от обязанностей никуда не деться, верно?       Было бы ложью сказать, что конфликт с Сойером её не расстроил. На самом деле, Грейбер уже и не помнила, когда в последний раз диалог с его участием заканчивался нормально. Поморщившись, женщина покачала головой. Думать об этом бесполезно, как и пытаться угадать следующий шаг явно недовольного генерального директора. Если потребуется, ей сообщат.       Взгляд сам собой упал на унылые стены. Свободные от мебели места казались пустоватыми, и даже бумажные стикеры с заметками не исправляли положение. Раньше на их месте были многочисленные поделки и очаровательные рисунки воспитанников — совсем как в кабинете Эллиота Людвига. Стелла навсегда убрала их в шкаф тем же днём, когда согласилась с Инициативой.       Может быть, всё случившееся — это её наказание. Карма. Детская жизнь за десятки детских жизней. И во имя чего? Стелла уже сделала свой выбор, и результат был предсказуемым. Но… Так грустно.       В сердце колыхнулась злость. Это же несправедливо. Они ведь все в одной лодке. Но почему тогда Сойер, творивший столько бесчеловечных вещей, имеет право быть родителем, а она — нет? Разве забота о сиротах не смогла искупить неискупимый грех хоть в какой-то мере? Неужели есть что-то ещё, о чём Грейбер не знает?       Нет, не стоит так трепать себе нервы. Лечащий врач и без этого будет недоволен. А оставлять работу и сходить с ума от безделья дома Стелла пока не планировала.       Хотелось бы знать, что по всему этому поводу думает Риттерман. Иногда Грейбер казалось, что он и не человек вовсе — механизм, которого интересует только рабочая эффективность. И в то же время ей лучше других было известно, что это совсем не так. Просто он слишком… сдержанный.       Стелла поднялась на ноги, рассеянно прошлась по кабинету. Руки сами собой наткнулись на кассету с полки — обычная процедура при переговорах перед усыновлением. Но эту запись Грейбер в архив так и не сдала. В памяти слишком хорошо отпечаталась судьба Джереми и лица его несостоявшихся опекунов. Они не заслужили этого кошмара. Никто из них.       Позади скрипнула дверь. Стелла даже не обернулась — стук трости говорил лучше слов. На стол что-то поставили. По пространству разлился аромат, напоминающий цитрус и что-то древесное, с легкой горчинкой. — Снова Эрл Грей? — не пряча грустной улыбки, поинтересовалась Грейбер, взяв в руки предложенную кружку с чаем. — …У меня был только он, — чуть растерянно, почти извиняясь ответил Эдди. — Я же говорила, что ты можешь брать и из моих запасов. И дома тоже.       Мужчина неопределенно пожал плечами. Из всех стереотипов о британцах этот оказался самым очевидным и, возможно, даже милым. С той же преданностью мистер Риттерман почему-то упорно игнорировал гостевое кресло в кабинете Стеллы, даже сейчас предпочитая стоять, опираясь на трость. Никакой пощады собственным ногам.       Сделав глоток, женщина почувствовала, как на душе становится немного легче. Тепло окутывало, согревало — и может, дело даже не в чае. Тяжесть частично слезла с души и стала печалью, которую было уже не стыдно показать. Эдди всегда знал, что ей нужно. — Они уже уехали, верно? — отстраненно пробормотала она. — Да. Наши ребята проследят за тем, чтобы в понедельник мальчик был тут. — Куинн, — мягко поправила Грейбер. — Его зовут Куинн. — Стелла, ты…       Эдди вздохнул. Да, как и всегда. Ему отчего-то не хватало мужества окончательно снять с Грейбер розовые очки, которые она так настойчиво носила несмотря на треснутые стёкла, запятнанные кровью. Холодный и рациональный глава отдела исследований давно признал, что был бесконечно слаб перед этой женщиной, и уже успел бесчисленное множество раз возненавидеть себя за это. Потому что недавно это уже вышло им боком.       Если бы тогда он надавил, если бы не согласился, или хотя бы не позволил ей возвращаться в этот рассадник смерти и прогресса… Ну, кто знает? Может быть, всё сложилось бы по-другому.       Кажется, Стелла почувствовала смену атмосферы. Поёжившись, она крепче сжала кружку обеими руками и неуверенно покосилась на документ — всеми забытый, тот неподвижно лежал на столе, точно зная что его скоро заполнят. У них больше нет выбора.       Блуждающий взгляд сам собой упал на руки. Прижатые к тёмной керамике пальцы казались едва ли не побелевшими от всех волнений — даже алый маникюр не мог придать им жизни. Может, стоит как-нибудь купить перчатки. Возраст брал своё, ежедневно напоминая о течении времени. О смерти. О том, ради чего всё это. Стелла боялась смерти. Стелла хотела детей. И Стелла ненавидела себя за обе стороны этой медали. Да, пожалуй, она заслужила всё пережитое. И даже больше. — Как думаешь, как скоро нам придётся отвечать за содеянное? — в тихих словах сквозило отчаяние.       Повисла напряженная пауза. Риттерман не ответил. Сделав несколько тяжёлых шагов в сторону Грейбер, он остановился прямо перед ней, возвышаясь почти на голову. Чуть наклонился. Их взгляды встретились. Невероятно аккуратно, словно крылья бабочки, он взял ее за руку и поднёс пальцы к своим сухим губам. Нежное тепло старомодного жеста пробежалось импульсом по венам куда-то сразу к сердцу, учащая пульс. Стелла почувствовала, как щеки наливаются румянцем, а на лице расцветает дурацкая улыбка. Эдди всегда знал, что ей нужно.       Хотя, вообще-то, его смутить наверное было даже проще. В воспоминаниях тут же всплыл давний эпизод о застрявшем лифте, когда он уберёг её от падения вследствие тряски. Раньше Грейбер и не подозревала, насколько очаровательно может выглядеть его обычно строгое лицо, в тот момент налитое краской. Жаль, тогда до неё далеко не сразу дошло, что это было не просто внезапно поднявшееся давление.       Ресницы затрепетали. Тёплые губы сместились к ладони, запястью. Касания щекотали кожу, обжигали огнём. Всё было неожиданно, неловко и несмело — совсем как в первый раз. Стелла ощущала себя скорее глупым подростком, несмотря на зрелость, кроющуюся в каждом вздохе и смешке. Пожалуй, такие моменты даже приятнее, чем интимная близость. Важнее.       Подавшись вперёд, Грейбер приподнялась на носочках и мазнула нежным поцелуем по чужой щеке. От гранатовой помады остался заметный след. Уткнувшись носом в чужое плечо, Стелла на мгновение позволила себе почувствовать себя защищённой. От выходок Сойера, от экспериментов, от ночных кошмаров. От смерти.       Позади вновь скрипнула дверь. Надо будет смазать её на следующей неделе. И починить щеколду. — Мисс Грейбер, надеюсь, вы не… — не стучась и толком не здороваясь, Лейт широким шагом вторгся в кабинет. — О-о… Привет, Эдди. Отлично, не придётся никого посылать за тобой.       Осторожно вывернувшись из тёплых объятий, Стелла на шаг отступила в сторону. Поправила пиджак, успокаивающе коснулась горящей от поцелуев кожи. Прятать раскрасневшиеся щеки и делать вид, что это был просто деловой разговор было уже поздно — оставалось только надеяться на тактичность Пьера. Ага. Всё равно, что надеяться на снег в июле. — В чём дело? — неестественное раздражение в словах Риттермана чертовски плохо сочеталось с ярким отпечатком на его щеке. — Да так… Вижу, решил добавить изюминку в образ? — Пьер закашлялся, отчаянно пытаясь замаскировать смех. Вышло плохо. — Тебе идёт! Только в следующий раз рекомендую использовать цвет потемнее. — …Иди к черту, Лейт.       Не выдержав, Грейбер стыдливо спрятала лицо в ладонях. Наблюдать за этим было просто невозможно. Но вот Пьер, кажется, находил лихорадочные попытки Эдди стереть следы помады невероятно забавным зрелищем. Что ж, хоть кому-то тут весело. — Мистер Пьер… — успокоившись, Стелла предположила: — Вы ведь не просто так сюда пришли?       Ухмылка на лице генерального директора дрогнула и растаяла без следа. Стало тревожно. Лейт редко был настолько серьёзным, и обычно это не предвещало ничего хорошего. Грейбер напряглась. — Да… Да, конечно. Я хотел поговорить с вами по поводу 1166. — Ох, я… Я уже ищу нового кандидата. Мне нужен ещё день или два, и… — Нет, — Лейт резко перебил её. — Не надо никого искать. Оставим всё как было. Грейбер и Риттерман переглянулись. Что-то тут было не так. — Это невозможно, — заявил Эдди, отмахнувшись от Лейта как от назойливой мухи. — Сойер не позволит своему сыну оказаться в операционной. Ты же знаешь.       Пьер невесело усмехнулся. Грейбер почувствовала, как что-то внутри холодеет. Нет, конечно Харли давно успел достать вообще всех на фабрике и в лаборатории, но… Обычно Лейт терпел все его оплошности. Доктор был слишком ценен для компании. Что же изменилось? — Не то чтобы его согласие сейчас имело какой-то вес, Эдди. Мне не нужен заботливый отец в его лице, мне нужен человек, который приведёт «ВесельяЧас» к процветанию. Смекаешь? — Значит, хочешь приструнить Доктора. Не боишься, что он будет мстить?       Пьер скривился. Стелла предполагала, что он и сам думал об этом. Наверняка долго, ещё до её последней жалобы. И видимо, всё же решил рискнуть. Так или иначе, рычагов давления у Пьера было достаточно… Для всех них. — Позлится и перестанет. Не думаю, что он привязался к мальчишке настолько, чтобы творить безумства. Просто старайтесь не попадаться ему на глаза некоторое время. — … — Мисс Грейбер?       Стелла опустила глаза. Взгляды присутствующих были прикованы к ней — один обеспокоенный и один выжидающий. Захотелось спрятаться. Наконец, Харли Сойер получит по заслугам. …Но Куинн пострадает. Она может потворствовать своей мечте о победе над смертью. …А может попытаться впервые сделать правильный выбор. Поджав губы, женщина качнула головой. Что ж…

***

Харли был в ужасе.       Спотыкаясь, почти не разбирая дороги, на одной только мышечной памяти он едва ли не бежал по коридорам в самый ад. К камере. Не различая лиц коллег и их выражения, он не обращал внимания и то, насколько слабым выглядел в тот момент в их глазах. Было просто не до этого.       С момента последнего допроса прошло несколько недель. Всё было в порядке. Никаких серьёзных происшествий, никаких серьёзных конфликтов. Даже Лейт, казалось, немного ослабил удавку своих требований, а Грейбер больше не пилила его за каждый неудачный эксперимент над сиротами. Она даже подписала документы на усыновление.       А теперь… Теперь всё рухнуло. Сойер чувствовал, как безысходность окутывает всё его тело. Она растекалась с кровью по венам, забиралась в глазницы и давила на мозг. Ноги слушались плохо. Каждая из попыток успокоиться — просто дышать — провалилась. Харли не хотел успокаиваться. Он ощущал себя самым ничтожным и бессильным существом на фабрике, и в то же время способным разнести здесь всё. Способным убить. И ведь почти…       Это произошло всего час назад. Или два… То не имело значения. Сойер в одиночестве разбирал документы, когда в кабинет зашёл Уайт. Он выглядел уставшим и потрёпанным — обычное его состояние после сложной операции. Но на сегодня не было назначено операций. — Ещё даже не вечер, а уже выглядишь паршиво, — фыркнул Харли, кинув мимолётный взгляд на часы. Скоро надо будет идти за Куинном. — Что, неужели Лейт и до тебя добрался?       Бруно не ответил. Он вёл себя… Странно. Конечно, он был не единственным, кто избегал зрительного контакта с Сойером — проблема была в том, что раньше Уайта ничего не смущало. И всё же доктор смог уловить это необычное выражение, которое уже видел сегодня слишком много раз на лицах людей. Что-то очень отдалённо похожее на сожаление. Вину.       Но заострять на этом внимание было глупо. В конце концов, какая разница, в чём Уайт провинился? Если бы это было что-то серьёзное, Харли был бы уже в курсе. Если нет — ну, слухи в человеческом обществе разносятся быстро. Даже в таком месте как лаборатория. Протерев уставшие глаза, мужчина перевёл фокус внимания на монитор компьютера. Там, благодаря очень удобно расположенным новеньким камерам, открывался вид на все помещения детского сада. Гм… Странно. Сын должен был уже проснуться.       Ничего. Может быть, он отошёл умыться. Или Харпер отвела его в сторонку на какой-нибудь разговор. Рано или поздно макушка каштаново-рыжих волос мелькнёт среди прочих мальчишек. Надо только приглядеться. … Куинна нигде нет. Всё в порядке. Нужно просто проверить ещё раз. Может, заглянуть в другие комнаты. Ещё разок. Ещё раз. Ещё.       Доктор почувствовал, как ритм его сердца резко ускорился. Он больше не ощущал ни единой клеточки своего тела, не ощущал собственного существования здесь и сейчас. Что-то внутри закричало наперебой с самой искренней молитвой богохульника. Пусть это не будет правдой. Пусть это окажется злым, мстительным розыгрышем Стеллы или Харпер. Пусть Куинн будет в порядке. Сойер ведь давно вычеркнул его имя из списка кандидатов! Черт возьми, да он на усыновление документы подал! — Уайт, — медленно, поразительно ровно, вопреки тому урагану что происходил внутри, выдохнул Харли. — Где. Мой. Сын.       Бруно вздохнул. Не в силах выносить почти физически вцепившегося взгляда, он прикрыл глаза и потер шею, как будто воротник рубашки внезапно стал душить его. Этого было достаточно.       Сойер не помнил, как преодолел этажи и коридоры, пока не оказался в лаборатории. Не помнил, насколько сильно ударил в челюсть охранника, отказавшегося пустить его в помещение, где эксперименты приходили в себя. Не помнил даже того, как выглядела оболочка и насколько она оказалась похожа на оригинал — игрушку. Но зато он прекрасно запомнил окровавленный саван, который так и не решился откинуть. Теперь это не имело никакого смысла. Ярнаби Куинн ещё спал. Харли не стал будить его — он совсем не был уверен, что мальчик смог сохранить разум в новом теле. Если нет… Потребуется очень много сил, чтобы это исправить. Не то чтобы это невозможно. Нет, способ в любом случае найдется. Но… Но…       Дверь распахнулась. Сойер бросился к микрофону и резким ударом по кнопке включил его, даже не удосужившись проверить положение эксперимента в пространстве. — Покажись, насекомое, — тяжело, хрипло потребовал Харли. Уперевшись руками в столешницу, он буравил взглядом темноту — ту самую тьму, которую когда-то великодушно позволил оставить, и ту самую тьму, которая теперь невероятно бесила. — Ужасно выглядишь, Доктор, — лениво заметил Прототип вместо приветствия. На свет он выползать явно не собирался. — Неужели что-то случилось?       Тьма затягивала. Боясь очароваться ею, боясь хоть на миг ослабить контроль, мужчина обратил внимание на более близкое — собственное отражение: весь растрепанный, уже затронутые сединой волосы всколочены, руки еле заметно дрожат. На перекошенном бледном лице непривычно ярко горят глаза: болью, пресловутым страхом и яростью — отравляющей слабостью. Он ненавидел это чувство. Едва начавшаяся налаживаться жизнь дала такой размашистый удар под дых, что пока что доктор не мог прийти в себя, словно дезориентированное животное, загнанное в угол. Совершенная миром ошибка была непоправимой, и впервые Сойер не мог с ней смириться или что-то изменить. Он ещё не покорил мир вокруг, а собственный — маленький, но совершенно близкий и осязаемый — действительно рухнул. — Не прикидывайся идиотом, 1006, — рявкнул Харли. — Это ведь ты подал им идею?! — Не понимаю, о чём ты. — У Уайта кишка тонка идти против меня, — уже тише, почти лихорадочно пробормотал Сойер. — Не-ет, это точно был ты… Сговорился с Пьером… Ублюдок Людвиг…       1006 промолчал. Даже сейчас он наблюдал — наверняка перебирал в уме способы вывести Харли на эмоции. Но доктор и не планировал защищаться. Вместо этого он собирался использовать другую стратегию. — Что ж… Как знаешь. Мне есть чем заняться. Давно я не заходил к твоей сестре… Посмотрим, будет ли 1007 сговорчивее, если всё же использовать шокер.       Реакция на провокацию была незамедлительной. Ринувшись к стеклу, эксперимент принялся изо всех сил бить по нему клешнями и руками, головой. Как сорвавшаяся с цепи собака, которую предварительно ткнули факелом. Шум, несмотря на кое-какую изоляцию, был невыносимым — на мгновение Харли показалось, что он сейчас оглохнет ко всем чертям. — НЕ СМЕЙ ТРОГАТЬ ЕЁ! — на грани безумия многоголосо повторял 1006 вперемешку с ударами. — НЕ СМЕЙ, НЕ СМЕЙ, НЕ СМЕЙ! Я СДЕРУ С ТЕБЯ КОЖУ, ТЫ…       Его ярость была почти достойна восхищения. Чистая и безграничная — в любой другой день Сойер был бы доволен, увидев её. Но теперь, глядя на 1006, Харли с ужасом осознавал, насколько они сейчас похожи. Два раненых зверя, бесконечно слабых перед кем-то во много раз беспомощнее себя. И умудрившихся однажды потерять их.       Интересно, чувствовал ли Эллиот что-то похожее? Это ядовитое отчаяние… Да, теперь Сойер понимал — свихнуться тут не так уж сложно.       Не иметь никого за душой было проще. По нескромному мнению Харли, легче всего было быть таким, как Пьер — материалистичным, бесконечно корыстным и оттого даже жалким. Зато ему некого терять, кроме самого себя. И то, не факт.       Пьер… О, Лейт Пьер. Ему следовало бы целовать землю по которой ходят те два сотрудника, умудрившиеся оттащить взбешённого Сойера от шеи блядского генерального директора. Никогда еще Харли не ощущал такого удовольствия от того, как синеет чужое лицо в нехватке кислорода, как беспомощно он барахтается, не в силах вырваться из рук того, кто ведом праведным гневом и неутолимой жаждой мести. И Сойеру было плевать на последствия.       Но хуже всего было не это. Хуже всего был этот тошнотворный издевательски-сочуственный взгляд, за которым скрывалась одна лишь насмешка. «Оставьте его, ребята. Он потерял сына. Я всё понимаю». Если бы Сойер остался там ещё хоть на миг, то точно сошёл бы с ума. Или закончил начатое.       Вскоре Прототип угомонился. Вряд ли устал, скорее просто вернул самоконтроль. Его единственный желтый глаз был прикован к чему-то за плечом Харли — к пространству за открытой дверью. Где-то там, за чередой коридоров и запертых комнат прятали маленькую Поппи. Смешно. Бедная девочка ведь и не подозревает, как из-за одной нее беснуется самый страшный монстр этого места, искренне считающий себя заботливым старшим братом. — Гори в аду, 1006, — напоследок бросил Доктор, больше не размениваясь на высокопарные речи. — Просто гори в аду. — Уже, — тихо отозвался Прототип.       Сойер отключил микрофон и опустил голову. Выброс адреналина закончился, и моральная усталость начала превращаться в физическую. По лбу стекал холодный пот, воздуха снова не хватало. Нужно было отвлечься.       Покинув комнату наблюдения, Харли принялся бесцельно бродить по пустым коридорам, хватаясь за стены. Сотрудники, очевидно предупреждённые, заблаговременно скрылись, оставив Сойера один на один со своими жуткими мыслями и бесконечной виной. Мог предугадать, мог не допустить. Мог спасти.       Идеи хаотично сплетались между собой подобно паутине, рисуя красочные картины расправы. Так, чтобы Лейт и остальные точно поняли своё место. Так, чтобы испытали если не такой же, то максимально схожий ужас и отчаяние. Все они.       Уайта Сойер желал разобрать по частям. По кусочкам, по косточкам. Превратить во что-то омерзительно-беспомощное, испытывающее постоянную агонию. Сделать то же самое, что Бруно сотворил с Куинном. Только больнее. Ощутимее.       Пьера бы он задушил. Не так яростно как полчаса назад, а медленнее, с намного большим наслаждением. Отыгрался бы за все годы ограничений и жестких требований, за каждую упущенную возможность и тщательно сдерживаемый потенциал. За всё.       Риттерман… Ну, тут легко. Ему можно было бы прострелить вторую, здоровую ногу. Сойер был полностью уверен, что глава отдела исследований был в курсе всего с самого начала, и своим равнодушием заслужил точно такое же равнодушие. Где-то в мире сейчас должен был чуть воспрять духом один Дарвин Сильва.       Стелла? О, судьба уже заранее наказала её, отняв желанного ребёнка. Но для завершения вендетты можно было бы прибить ещё кого-нибудь из сирот прямо у неё на глазах. Или Эдди. Так, для разнообразия.       Нет, так не пойдет. Это слишком глупо и импульсивно, абсолютно недостойно его гениального ума. Зачем вредить напрямую? Харли ведь может поступить куда умнее и изящнее. У «ВесельяЧас» много слабых мест, нужно только уметь их искать. Например… Сойер опустил руку в карман. Пальцы нащупали бензиновую зажигалку — старую, с именной гравировкой. Подарок. Сыну не нравилось, когда Харли курил при нём. Его веснушчатое личико всегда забавно морщилось в попытках избежать вдыхания сизого дыма. Что ж… Больше проблем с этим не будет.       Вокруг стало слишком тихо. Оставаться в лабораториях не было ни смысла, ни желания. Холодный свет ламп давил, мешал нормально соображать. Злил. Можно было вернуться в вестибюль. Туда, где светлее, теплее и многолюднее. Оттуда можно добраться до производственного цеха. Или до кабинета кого-нибудь из глав. Или до Театра.       Сойер торжественно стукнул пальцем по зажигалке. Ну конечно. Театр. И как до него сразу не дошло? Это ведь… Идеальный вариант. Кажется, там скоро начнется представление? Будет много народу и, с большой вероятностью, кто-то из «них». Да, в самый раз.       Конечно, безопасность для «ВесельяЧас» — не пустой звук. Харли знал об этом, пожалуй, даже лучше многих. И всё же… Даже Лейт не мог знать всех лазеек и проступков сотрудников. Например, что баллоны с ацетиленом следует хранить в подсобке, а не на арьерсцене. Или что красивый муслиновый занавес хреново стыкуется с правилами пожарной безопасности. Саботировать можно что угодно — было бы время и желание. Что ж, спасибо генеральному директору — и того, и другого у Сойера теперь было предостаточно.       Так или иначе… Не он начал это. У Пьера, Уайта и прочих была всего одна задача — не вмешиваться. И что теперь? Его мальчика больше нет. Ничего… Ничего. Скоро они за всё поплатятся.       Криво оскалившись, Доктор спрятал зажигалку обратно в карман и направился прочь из лаборатории. Вечер обещал быть очень жарким.