Мёртвая земля и живой пёс

Шесть утра Зажопинск в шесть утра выглядел так, будто кто-то выключил звук на пульте жизни. Ни лая собак, ни хлопков дверей, ни далёкого рокота трактора — только птицы, которые ещё не проснулись окончательно, и ветер, который лениво шевелил листья тополей. Роса на траве стояла такая плотная, что через пару минут босиком ноги становились мокрыми по щиколотку. Поляна за огородом Андрея — это не то чтобы поляна в привычном смысле. Скорее прогалина между старыми яблонями и зарослями малинника, которую он сам расчистил ещё в первую неделю после приезда. Трава выкошена почти под ноль. В землю вкопаны две покрышки — для приседаний с воображаемым весом или растяжки, и лежит самодельная перекладина из водопроводной трубы, приваренная к двум столбам. Андрей поставил её на второй день. Спал тогда четыре часа. Зато утром уже мог подтянуться двадцать раз. Сейчас он стоял в центре этой прогалины, в той же неизменной чёрной футболке с длинным рукавом и штанах цвета хаки. Баффа натянута до переносицы. Туман сидел в тени яблони, положив голову на лапы, и наблюдал за хозяином с выражением, которое у людей назвали бы скукой, а у собак — спокойным принятием неизбежного. Коля опоздал на семь минут. Он появился из-за угла дома запыхавшийся, в ярко-синих шортах до колена, белой футболке с надписью «I love NY» (которую он купил на развале в райцентре за двести рублей) и кроссовках «Адидас» — самых обычных, городских, совершенно не предназначенных для бега по траве. Волосы мокрые — видимо, только что из душа. Щёки розовые. Улыбка — как прожектор. — Простите! — выдохнул он, подбегая. — Петух не разбудил! Я без петуха вообще никак. Мама говорит, я просплю собственные похороны. Андрей посмотрел на его кроссовки. Потом на шорты. Потом на футболку. — Ты серьёзно? — А что? — Коля оглядел себя. — Нормально. Я в таком и в зал хожу. — В зал на беговой дорожке, — сказал Андрей. Голос ровный, без насмешки, но с той интонацией, которая у инструкторов бывает перед тем, как они скажут что-то уничтожающее. — На траве в этом скользко. Начнёшь приседать — порвёшь подколенное. Я не реанимация. Коля скис на секунду. Но только на секунду. — А у вас есть запасные? — У меня сорок третий размер. — А у меня сорок первый. — Тогда будешь заниматься босиком. Трава мягкая. Носки сними. Коля послушно стянул кроссовки и носки. Покосился на Тумана. Пёс смотрел на него немигающим взглядом, и Коля вдруг отчётливо понял, что доберман оценивает его так же, как хозяин — только без слов. — Туман, лежать, — коротко бросил Андрей. Пёс опустил голову на лапы, но глаза не закрыл. — Он меня не укусит? — спросил Коля. — Если я не скажу. — А вы скажете? — Посмотрим. Это была шутка. Наверное. Коля не был уверен, умеет ли Андрей шутить. За те десять дней, что они были знакомы, он ни разу не видел, чтобы тот улыбнулся. Не то чтобы хмурился постоянно — просто лицо оставалось нейтральным, как у человека, который научился не показывать эмоции, потому что в его профессии эмоции — это труп. — Начнём с разминки, — сказал Андрей. — Круг по поляне. Бегом. Не быстро, но без остановок. — Сколько кругов? — Пока не скажу «стоп». Коля побежал. Первый круг — легко, почти весело. Второй — тоже ничего. На третьем он начал дышать ртом. На четвёртом подумал, что трава, оказывается, колется. На пятом перестал думать вообще. — Стоп, — сказал Андрей, когда Коля пробежал седьмой круг и остановился, согнувшись пополам, упираясь ладонями в колени. — Теперь растяжка. Садись на шпагат. — Вы издеваетесь? — Я никогда не издеваюсь. Коля попытался сесть на шпагат. Не получилось. Он сел на то, что было доступно, — на растяжку средней паршивости, с хрустом в суставах и тихим матом под нос. Андрей подошёл, встал сзади, положил руки ему на плечи — тяжело, уверенно. Коля почувствовал тепло через ткань футболки. И запах — дешёвое мыло, порох и немного пота. — На выдохе тянемся вниз, — сказал Андрей. — Не рывком. Плавно. Я буду давить, но если больно — скажи. — Не больно, — соврал Коля. Было больно. Но терпимо. И почему-то приятно. Не боль, нет. А то, что Андрей стоял так близко. Руки тяжёлые, но не грубые. И голос — низкий, спокойный — звучал прямо над ухом. Они провели в растяжке пятнадцать минут. Потом Андрей показал базовые упражнения: приседания с выносом рук, выпады, отжимания, подтягивания на перекладине. Коля делал всё, что говорили. Плохо, с ошибками, но делал. Андрей поправлял: «Спину держи», «Колени не внутрь», «Дыши носом, а не ртом, ты не паровоз». Туман за это время уснул. В прямом смысле — положил морду на лапы и закрыл глаза. Периодически открывал один глаз, проверял, не случилось ли чего, и снова засыпал. Через час Андрей сказал: — Хватит на сегодня. Коля рухнул на траву, раскинув руки в стороны. Небо над головой было бледно-голубым, почти белым. Где-то вдалеке заорал петух — наконец-то проснулся. — Спасибо, — сказал Коля в небо. — Вы жёсткий, но справедливый. Андрей стоял над ним, закрывая солнце. Из-за спины выглядывал проснувшийся Туман. — Завтра в то же время, — сказал Андрей. — И купи нормальные кроссовки. Кроссовки, а не тапки. — Есть, — Коля приложил руку к груди, изображая воинское приветствие. — Разрешите идти? — Иди. Коля встал, отряхнулся, надел свои «тапки» и ушёл, насвистывая. На этот раз — «Катюшу». Андрей смотрел ему вслед. Туман ткнулся носом в ладонь хозяина — мокрый, холодный нос. — Знаю, — сказал Андрей псу. — Знаю. Он не договорил. Потому что сам не знал, что именно «знает». Только чувствовал, что сосед — этот говорливый, вечно улыбающийся участковый с дурацкой футболкой — будет проблемой. Не той проблемой, которую решают автоматом и санями. Другой. Хуже. Часть вторая. Служебные будни Коля был участковым в Зажопинске уже третий год. Должность вроде бы маленькая, а хлопот — вагон. Три деревни на его участке: сам Зажопинск, деревня Гнилые Кочки и посёлок Берёзовка. В общей сложности — четыреста семьдесят домов, тысяча двести человек (по последней переписи, которую никто не проверял), две фермы, один магазин, одна школа — начальная, и один фельдшерско-акушерский пункт, где работала тётя Рая, которая лечила всё от головной боли до перелома ноги одним и тем же — зелёнкой и валидолом. Дел у Коли было много. И все — разные. В понедельник, после утренней тренировки, он разбирал заявление от бабы Шуры, у которой соседский козёл съел всю рассаду помидоров. — Козёл, он скотина, Коля, — плакалась баба Шура, сидя на лавочке у своего палисадника. — Он не понимает, что помидоры — это святое! Я их растила, растила, каждое утро поливала! — Так вы договоритесь с Петровичем, — вздыхал Коля, заполняя протокол. — Пусть забор починит. — Ага, договоришься с ним! Он сам как козёл! У него, кроме водки и мата, в голове ничего нет! Коля пошёл к Петровичу. Петрович был пьян в девять утра, но это не помешало ему поклясться на иконе (которую он держал в шкафу за бутылками), что забор он починит сегодня же. Коля сделал пометку в блокноте: «Проверить через три дня». Во вторник — драка на ферме. Два тракториста не поделили девушку (которая, как выяснилось, была замужем за третьим, и вообще жила в соседней деревне). Коля разнимал их с помощью шланга и убеждения. Заявление писать никто не захотел — стыдно. Коля записал в рапорте: «Конфликт урегулирован на месте, пострадавших нет». В среду — кража. У местного алкаша Витька украли самогонный аппарат. Витек плакал, Коля пытался не смеяться. Аппарат нашёлся через два часа у другого алкаша, который «взял поносить, хотел вернуть». Коля провёл беседу о вреде алкоголя (оба кивали, но без энтузиазма) и закрыл дело. В четверг случилось то, что Коля запомнил надолго. Вызов поступил в полдень. Женский голос, плачущий, сбивчивый: — Приезжайте, пожалуйста! Он меня убьёт! Он пьяный, с ножом! Адрес — крайний дом в Берёзовке. Коля доехал на своём УАЗике за двадцать минут (дорога убитая). По пути позвонил в район — подкрепление обещали через час. Час — это много. Коля вошёл один. В доме воняло перегаром, кислой капустой и страхом. Мужчина — здоровенный, под два метра, с красным лицом и кухонным ножом в руке — стоял в углу кухни и орал на женщину, которая жалось к плите. Дети — двое, лет пяти и семи — сидели за печкой и молча плакали. — Гражданин, положите нож, — сказал Коля спокойно, расстегивая кобуру. — Давайте поговорим. Мужик обернулся. Глаза бешеные, зрачки расширены. — Ты кто такой? — заорал он. — Участковый. Ваш участковый, если помните. Я к вам в прошлом месяце приходил, по поводу шума. — Пошёл вон! Это моя семья! Я тут хозяин! — Хозяин, который сейчас поедет в отделение, если не положит нож, — Коля говорил тихо, почти ласково. Так он разговаривал с бродячими собаками и с пьяными трактористами. — Вы же не хотите проблем? У вас дети. Они видят. Положите нож, я выпишу штраф, и разойдёмся. Мужик колебался. Нож в руке дрожал. Женщина за спиной всхлипнула. И это всхлипывание стало спусковым крючком. — Ах ты мент поганый! — мужик рванул вперёд. Коля не был бойцом. Он был участковым, который умел разговаривать, успокаивать, уговаривать. Но когда на тебя летит двухметровая туша с ножом, разговоры заканчиваются. Он выхватил травмат. Выстрелил в ногу — резиновая пуля вошла в бедро, мужик взвыл, упал, но нож не выпустил. Попытался встать. Коля выстрелил ещё раз — в плечо. Мужик заорал, выронил нож, забился на полу. Женщина закричала. Дети заплакали громче. Коля скрутил мужика, надел наручники (спасибо, что научили в училище), вызвал скорую и подкрепление. Скорая приехала через сорок минут. Подкрепление — через час десять. Всё это время Коля сидел на крыльце, курил (хотя не курил уже два года) и смотрел, как из раны мужика течёт кровь. Не сильно. Не смертельно. Но всё равно неприятно. В отделении он писал объяснительную четыре часа. Потом разбирательство. Потом звонок от начальника: «Молодец, Коля, но в следующий раз дождись подкрепления». А если подкрепление не приедет? Коля не спросил. Он знал ответ. Домой он вернулся в одиннадцать вечера. Уставший, грязный, в форме, которую нужно было сдать в химчистку (кровь на рукаве, своя или мужика — непонятно). Родители уже спали. Коля тихо прошёл на кухню, налил себе чаю, сел за стол. И вдруг понял, что хочет сейчас не спать, не есть, не пить. А пойти к Андрею. Просто посидеть рядом. Помолчать. Потому что Андрей умел молчать так, что это не давило. И не задавал вопросов, на которые не хочется отвечать. Он не пошёл. Было поздно. И глупо. И Андрей бы, наверное, не открыл. Но на следующее утро, в шесть часов, Коля пришёл на тренировку. С новыми кроссовками. — купил вчера по дороге из отдела, в спортивном магазине в райцентре. Серая «Асикс», разнос. Андрей посмотрел на обувь, кивнул. — Молодец. Коля улыбнулся. И почему-то эта простая похвала — три слога — согрела лучше, чем чай с мёдом и мамины пирожки вместе взятые. Часть третья. Тот, кто снится Андрею снились кошмары. Не каждую ночь, но часто. Четыре-пять раз в неделю. Сирия снилась ему не пустыней и не взрывами — хотя и они тоже. А снилась она грязью. Бесконечной, липкой, холодной грязью, в которой он полз, волоча за собой раненого товарища. Лицо товарища он никогда не мог разглядеть. Только чувствовал тяжесть чужого тела на своей спине и слышал, как товарищ шепчет: «Не бросай, Андрей, не бросай». А потом грязь становилась глубже, и ноги проваливались, и товарищ говорил уже не шёпотом, а криком: «Ты бросил!» А Андрей кричал в ответ: «Нет!» И просыпался. В этот раз он проснулся в три ночи. Футболка прилипла к спине, сердце колотилось так, что, казалось, рёбра треснут. Туман уже сидел на кровати — не спал, ждал. Пёс всегда просыпался раньше. За секунду до того, как Андрей открывал глаза. — Всё нормально, — сказал Андрей хрипло. — Всё нормально, мальчик. Туман лизнул его в щёку — через баффу, которую Андрей не снимал даже во сне. Потом лёг рядом, положив голову на грудь хозяина. Тяжёлая. Уютно тяжёлая. Андрей обнял пса, уткнулся носом в его короткую жёсткую шерсть, и через минуту снова заснул. На этот раз без снов. Утром, после тренировки с Колей, Андрей остался на поляне один. Туман носился по двору, разгоняя кур — он их не трогал, но любил бегать рядом, заставляя кудахтать и махать крыльями. Андрей сидел на крыльце, пил кофе (растворимый, потому что другого не было) и смотрел, как пёс играет. Мысли возвращались к вчерашнему дню. Коля приходил вечером. Не для тренировки — просто так. Сказал, что в отделе завал, что устал, что мама напекла пирожков с картошкой и велела передать. Пирожки были горячими, Коля был каким-то притихшим, не улыбался. Андрей не спрашивал, что случилось. Он вообще редко спрашивал. Но когда Коля ушёл, он заметил на его рукаве маленькое тёмное пятно. Кровь. Не его. Андрей знал, как выглядит чужая кровь на форменной ткани. Он хотел позвонить. Но не стал. Не его дело. А вечером, перед сном, он вдруг поймал себя на том, что думает о Колиной улыбке. О том, как тот смеётся — открыто, заливисто, будто нет в мире ничего плохого. И о том, как тот смотрел сегодня утром, когда Андрей поправил ему спину во время приседаний — пристально, с какой-то новой, незнакомой интонацией во взгляде. Андрей выругался. Тихо, сквозь зубы. Встал, ушёл в дом, заварил новый кофе. — Нельзя, — сказал он пустой кухне. — Нельзя, Андрей. Ты здесь временно. Он — местный. Не трогай. Туман, вошедший следом, чихнул. Мол, я ничего не говорил. Но мысли не уходили. И это было хуже, чем кошмары. Потому что с кошмарами он знал, что делать. А с этим — нет. Часть четвёртая. Знакомство с родителями Через три недели регулярных тренировок (каждое утро, кроме воскресенья — в воскресенье Коля спал до десяти, а Андрей делал длительную пробежку в одиночку) Коля пригласил Андрея на ужин. — Мама просила передать, — сказал он после очередного подхода отжиманий. — Вы, говорит, всё в одиночку да в одиночку. Приходите, накормим. Андрей хотел отказаться. Отказ — это было его естественное состояние. «Нет» — самое простое слово, самое безопасное. Но Коля смотрел так, что слово «нет» застряло в горле. — Во сколько? — спросил Андрей. — В семь. Форма одежды — гражданская. — Коля подмигнул. — И Тумана берите. Мама собак любит. В семь часов Андрей стоял у калитки Колиного дома. Дом был добротным — бревенчатым, с резными наличниками и палисадником, где росли георгины и флоксы. Крыша железная, крашеная зелёным. Во дворе — две яблони, баня и гараж, в котором стоял старый «Москвич» Колиного отца. Андрей снял баффу. В последний момент, перед тем как постучать. Не потому что стеснялся — просто привык прятать лицо. Но Коля сказал «гражданская форма», а гражданская форма — это когда не прячешься. Туман сидел рядом, на поводке. Пёс вымылся накануне (Андрей возил его на речку, купал с шампунем от блох) и выглядел почти декоративно — лоснился, уши торчком, глаза умные. Коля открыл дверь раньше, чем Андрей успел постучать. Будто ждал у окна. — Заходите! — он был в домашнем — вязаный свитер (несмотря на августовскую жару), джинсы, тапки-шлёпанцы. — Мама, папа, это Андрей! И Туман! В доме пахло пирогами, укропом и чем-то сладким — ванилью, наверное. На кухне хлопотала женщина лет пятидесяти, полноватая, с добрым лицом и такими же серыми глазами, как у Коли. На столе уже стояла тарелка с солёными огурцами, миска с картошкой, селёдка, хлеб. — Здравствуйте, — сказала Колина мама, вытирая руки о фартук. — А вы не разувайтесь, у нас холодно. Ой, а пёс какой красивый! Доберман? — Да, — Андрей чувствовал себя неловко. Он не был в гостях… Он вообще не помнил, когда последний раз был в гостях. В Сирии они сидели в окопах. В части — в казармах. Дома — в одиночестве. — Проходите, садитесь. Коля, помоги. Коля усадил Андрея на почётное место — во главе стола. Туман лёг под столом, положив голову на Колины тапки. Коля погладил его ногой. Пёс не возражал. Появился Колин отец — дядька Митяй, бывший водитель, теперь пенсионер, с густыми бровями и такими же весёлыми глазами, как у сына. Он пожал Андрею руку — крепко, по-мужски. — Слышал, ты служил. В Сирии? — спросил он, садясь напротив. — Да. — Тяжёлое место. — Очень. Дядька Митяй кивнул, не стал расспрашивать. Андрей оценил. Ужин был долгим, вкусным и неловким. Неловким для Андрея. Потому что Колины родители оказались именно такими, какими он их представлял: добрыми, заботливыми, без тени фальши. Они не лезли в душу, не задавали глупых вопросов, не жалели напоказ. Просто наливали чай, подкладывали пироги и рассказывали смешные истории про Колю в детстве. — А когда ему пять лет было, — рассказывала мама, — он поймал соседского кота и хотел надеть на него штаны. Штаны, понимаете? У кота. Потому что, цитирую, «ему холодно». Кот орал на всю деревню. Коля краснел, отмахивался, но улыбался. Андрей смотрел на него и думал: «Какой же он другой. Какой живой». Он почти не говорил за ужином. Только отвечал на прямые вопросы — коротко, односложно. Но когда дядька Митяй спросил, не хочет ли он попробовать домашнего кваса, Андрей кивнул и даже улыбнулся — чуть-чуть, краешками губ. Коля заметил. И чуть не подавился пирогом. После ужина Коля вышел проводить Андрея до калитки. Луна стояла высоко, звёзд было много — больше, чем в городе. Туман бежал вперёд, проверял дорогу. — Спасибо, — сказал Андрей. — Хорошие у тебя родители. — Знаю, — Коля засунул руки в карманы. — Я вам говорил. А вы не верили. — Я не говорил, что не верю. Я просто молчал. — Это вы умеете. Повисла пауза. Коля смотрел на Андрея, и взгляд его был тёплым, но каким-то… спрашивающим. Без слов. Андрей хотел сказать что-то. Не знал что. И промолчал. — Завтра в шесть, — сказал он вместо этого. — Завтра воскресенье. — Для воскресенья будет в семь. — Идёт. Коля улыбнулся, махнул рукой и ушёл в дом. Андрей постоял у калитки минуту, глядя на закрывшуюся дверь. Туман вернулся, ткнулся носом в ладонь. — Пошли, — сказал Андрей. И они пошли. Часть пятая. Ещё одна пропажа На тридцать пятый день после приезда Андрея в Зажопинске снова пропал человек. На этот раз — старик. Дед Егор, восемьдесят два года, живший один в конце улицы. Ушёл утром за грибами и не вернулся. Вечером его хватились соседи. Коля объехал окрестности на УАЗике, опросил всех, кто мог видеть. Результат — ноль. В девять вечера он постучал к Андрею. Тот сидел на крыльце, чистил магазин для «Сайги» (гладкоствольное, на охоту не ходил, но держал для порядка). Увидел Колино лицо — и всё понял без слов. — Туман, — позвал он. Пёс выскочил из дома. — Вещь деда есть? — Куртка. Воняет махоркой и дегтем. Я взял. Андрей натянул баффу, переоделся в тактические штаны, надел бронежилет (лёгкий, кевларовый — память о Сирии). Фонарик, аптечка, свисток, компас. Две бутылки воды. Сухой паёк на сутки. — В лес, — сказал он. Ночь была холодной. Сентябрь вступил в свои права, и воздух пах уже не летом, а чем-то горьковатым — увяданием, первыми жёлтыми листьями, близкими дождями. Туман взял след быстро — старик шёл через огороды, потом свернул в лес, потом — в самую чащу. Они шли три часа. Коля за Андреем, как привязанный. Иногда спотыкался, чертыхался, но не жаловался. Рацию выключил, чтобы не трещала. Туман привёл их к оврагу. Крутой спуск, глина, корни деревьев. Внизу — ручей, а у ручья — дед Егор. Живой. Сидит на камне, в одной руке корзинка с опятами, в другой — палка. Увидел фонарики, замахал. — Тут я! — закричал старческим дребезжащим голосом. — Заблудился маленько! Коля чуть не заплакал от облегчения. Спустился в овраг, помог деду подняться. Андрей страховал сверху. Туман бегал по краю, взволнованно нюхал воздух. Дед Егор был в порядке — только замёрз и проголодался. Коля отдал ему свою куртку, напоил водой из фляги, вызвал скорую по рации (включил на минуту). Потом они шли обратно. Медленно. Дед ковылял, опираясь на Колю. Андрей замыкал, с фонариком. Туман бежал впереди, выбирая дорогу. В деревне их встречали всем миром. С фонарями, с криками, с радостью. Дед Егор плакал. Коля улыбался — той усталой, но счастливой улыбкой. А Андрей снова попытался уйти незаметно. И снова не получилось. Коля догнал его у калитки. — Спасибо, — сказал он. — Ты… вы… Андрей, спасибо. Он впервые назвал его по имени. Не «вы», не «сосед». Андрей. Андрей остановился. Повернулся. В свете уличного фонаря — единственного на всю улицу — Коля выглядел уставшим, чумазым, но красивым. Андрей вдруг отчётливо понял, что хочет снять баффу. Прямо сейчас. При нём. Показать лицо. Всё — сожжённые солнцем скулы, шрам над бровью, обветренные губы, небритость, мешки под глазами. Всё, что он прятал. Он не снял. Но сказал: — Коля. Не благодари. Туман сделал. А я просто рядом шёл. — Ты не просто, — Коля шагнул ближе. — Ты… слушай. Я хочу… — Спи, — перебил Андрей. — Завтра рано вставать. И ушёл. Быстро, почти бегом. Туман — за ним. Коля остался стоять. Потом засмеялся — тихо, безрадостно. — Ну и хрен с тобой, — сказал он пустоте. И пошёл домой. Но ни он, ни Андрей той ночью не спали. Часть шестая. Разговор в бане Они сближались медленно. Как два поезда, которые идут по разным путям, но в одном направлении, и машинисты всё поглядывают друг на друга. После спасения деда Егора Коля перестал церемониться. Он заходил к Андрею без стука (всегда стучал, но теперь три коротких удара и сразу внутрь, не дожидаясь ответа). Приносил еду, новости, анекдоты. Рассказывал про Штирлица. Один раз притащил старую гитару и спел «Ах, какая женщина, мне нужна такая женщина…» — фальшиво, но с душой. Туман подвывал. Андрей не смеялся, но глаза у него становились мягче. Это Коля замечал. В середине сентября случилось то, что Коля потом называл «точкой невозврата». Они занимались на поляне, как обычно. После тренировки Андрей сказал, что нужно в баню — мышцы разогреть, чтобы не болели. Свою баню он ещё не протопил (не успел, да и зачем одному?), поэтому пошли к Коле. Баня у Колиных родителей была знатная: сруб из лиственницы, печь-каменка, пар сухой, веники берёзовые — запасённые ещё с июня. Дядька Митяй протопил с утра, так что когда они пришли, было уже градусов под восемьдесят. Коля разделся без стеснения — шорты и футболка. Андрей медлил. Стоял в предбаннике, сжимая в руке баффу. — Ты чего? — спросил Коля из парилки. — Замерзаешь там? — Иду. Андрей снял кофту. Потом футболку. Потом штаны. Остался в одних тактических боксерах — чёрных, плотных. И вошёл. Коля сидел на нижней полке, обмахивался веником. Увидел Андрея — и замер. Потому что тело у Андрея было… другим. Не просто натренированным — оно было отмеченным. Шрамы. Много шрамов. На рёбрах — длинный, похожий на след от ножа. На левом плече — круглый, пулевой. На животе — сетка мелких, будто от осколков. И татуировки — не модные, не красивые, а армейские: дата рождения и смерти сослуживца на левом предплечье, волк на груди — залитый чёрной краской, агрессивный. Коля смотрел. Андрей смотрел на Колю. Тишина длилась секунд пять. — Сильно, — выдохнул Коля. — Сильно тебе досталось. — Бывало и хуже, — Андрей сел на полку напротив. — Воды дай. Коля протянул ковш. Их пальцы соприкоснулись. Андрей не отдёрнул. Коля не убрал. — Можешь не говорить, — сказал Коля тихо. — Если не хочешь. — Что говорить? — Откуда это. Я понимаю, не лезу. Андрей выпил воду. Поставил ковш. — Сирия. Два попадания — в плечо и в ногу. Ножом — в Чечне, ещё по молодости. А это, — он провёл пальцем по шраму на ребрах, — осколок от гранаты. Рванула в трёх метрах. Повезло, что за углом стоял. — Повезло, — эхом повторил Коля. Он вдруг понял, что хочет дотронуться до этих шрамов. Провести пальцами. Спросить, болит ли. Но не спросил. Не дотронулся. Вместо этого подкинул ещё камней на печку. — Давай париться, — сказал он. — А то пар остывает. Они парились молча. Коля хлестал себя веником, Андрей сидел, закрыв глаза, и потел. Потом Коля плеснул на камни — вода зашипела, облако пара поднялось к потолку. — Эх, хорошо, — сказал Коля. — Знаешь, Андрей, я ведь почему к тебе привязался? Ты не такой, как все. — Какой? — Тихий. Надёжный. — Коля помолчал. — И одинокий. Я одиноких не люблю. Точнее, люблю, чтобы они переставали быть одинокими. Андрей открыл глаза. Посмотрел на Колю долгим взглядом. — Ты всегда такой? — спросил он. — Какой? — Добрый. Открытый. Как птенец, который не знает, что его могут съесть. Коля усмехнулся. — Меня много раз пытались съесть. Я быстро бегаю. — Не всегда убежишь. — Тогда бью. Они смотрели друг на друга. В парилке стало очень жарко. Или это не от печки. — Иди сюда, — сказал Андрей вдруг. И, когда Коля подвинулся, положил руку ему на плечо. Легко. Почти невесомо. — Спасибо, — сказал он. — Что не лезешь. Что просто рядом. — Всегда пожалуйста, — Коля чувствовал, как горит кожа под ладонью Андрея. — Это моя работа. Быть рядом. — Твоя работа — ловить преступников. — Это разные вещи. Иногда — да. Иногда — одно и то же. Андрей убрал руку. Встал. — Всё, хватит. Упарился. Он вышел в предбанник. Коля остался сидеть, глядя ему вслед. Сердце стучало. Не от пара. Часть седьмая. Ночь без масок После бани Коля угощал Андрея чаем с мятой и вареньем из крыжовника. Туман спал на веранде, свернувшись калачиком, и во сне дёргал лапами — наверное, гонялся за кем-то. — Расскажи о сестре, — попросил Коля. — Ты говорил, она в Краснодаре. Андрей помешивал чай. Долго молчал. — Мы не очень близки. Разные матери, разные отцы. Она младше на шесть лет. Отец её — нормальный мужик, инженер. Мой — алкаш. Ушёл, когда мне было три. Мать одна поднимала. Ольга — она в другую жизнь уехала. Университет, работа, муж, дети. А я… ну, я в армию. Потом контракт. Потом Сирия. Мы звоним раз в полгода. Говорим о погоде. — Грустно, — сказал Коля. — Не грустнее, чем у других. — Андрей отпил чай. — Ты счастливчик, Коля. У тебя семья. Настоящая. — Я знаю. — Коля опустил глаза. — Я иногда думаю — за что мне такое? Почему у меня есть всё, а у других — нет? — Не думай. Не поможет. — А ты веришь в Бога? Андрей усмехнулся — первый раз, кажется, за всё время. — В Сирии видел такое, что если Бог есть — он либо жесток, либо спит. Я верю в Тумана. И в то, что могу сделать сегодня. Остальное — лишнее. Коля хотел сказать что-то ещё. Но вместо этого зевнул. Часы показывали одиннадцать. — Оставайся, — сказал он. — Поздно. Родители уже спят. Диван раскладной есть. Андрей колебался. Всего секунду. — Хорошо. Они устроились в гостиной. Коля принёс одеяло и подушку. Туман улёгся на полу у дивана — охранять хозяина. — Спокойной ночи, — сказал Коля, стоя в дверях. — Спи, — ответил Андрей. Коля ушёл. Андрей лежал в темноте, слушая, как дышит пёс. Потом услышал шаги — Коля вернулся. — Забыл что-то? — спросил Андрей. — Нет. — Коля подошёл к дивану. Присел на край. В темноте его лица было не видно, только силуэт. — Можно я тут посижу? Не спится. — Сиди. Коля сел на пол, прислонившись спиной к дивану. Туман лизнул его в ухо. — Андрей, — сказал Коля тихо, почти шёпотом. — Ты мне нравишься. Как человек. Я не про то… ну, и про то тоже. Я просто хочу, чтобы ты знал. Молчание. Такое долгое, что Коля начал жалеть, что сказал. — Знаю, — ответил Андрей. Голос был ровным. — Я тоже. Не дурак. — И что нам делать? — Не знаю. — Может, ничего? — Коля повернулся, положил подбородок на край дивана. — Может, просто быть рядом. Как сейчас. Не торопиться. Андрей не ответил. Но через минуту Коля почувствовал на своих волосах тяжёлую, тёплую ладонь. Андрей гладил его. Медленно. Без слов. Коля закрыл глаза. Они так и заснули — Коля на полу, прислонившись к дивану, Андрей на диване, рука в Колиных волосах. Туман спал рядом, положив голову на Колину ногу. Утром дядька Митяй нашёл их в этой позе, вздохнул, укрыл обоих одеялом и ушёл на кухню. Маме ничего не сказал. Только брови поднял и покачал головой. — Молодёжь, — проворчал он, наливая себе кофе. — Раньше мы так не спали. — А как вы спали? — спросила мама, не оборачиваясь от плиты. — По-другому, — туманно ответил дядька Митяй. И больше к этой теме не возвращался. Часть восьмая. Тренировка и разговор Утром они проснулись почти одновременно. Коля первым открыл глаза — от того, что спина затекла. Потом понял, что Андреева рука всё ещё лежит у него на голове, и замер. Не хотел, чтобы это заканчивалось. Но Андрей проснулся. Убрал руку. Сел. — Утро, — сказал он хрипло. — Утро, — ответил Коля, растирая шею. Туман уже стоял у двери, требовательно поскуливая — пора на улицу, пора завтракать, пора жить. Андрей встал. Натянул футболку — быстро, почти нервно. Баффу надел уже в прихожей. — Тренировка? — спросил Коля. — В семь. Сейчас шесть. Успеешь позавтракать. — А ты? — Я на бегу. Коля смотрел, как Андрей завязывает шнурки на берцах. В груди было тепло и тревожно одновременно. — Андрей, — позвал он. Тот поднял голову. — Ты не обязан… ну, отвечать мне. Или что-то делать. Я всё понимаю. Ты — военный. У тебя свои демоны. Я просто рад, что ты рядом. Андрей подошёл. Посмотрел в глаза. Через баффу это выглядело странно — только глаза и видны, серые, спокойные, уставшие. — Спасибо, — сказал он. — За всё. И вышел. Коля остался стоять в прихожей. Туман, уже выбежав на улицу, вернулся, ткнулся носом в Колину ладонь — мол, не грусти, всё будет. Потом выскочил догонять хозяина. Коля улыбнулся. — Знаю, — сказал он псу вслед. — Будет. Часть девятая. Зима близко Октябрь пришёл в Зажопинск с дождями и первыми заморозками. Андрей законопатил окна, утеплил будку для Тумана (хотя пёс спал в доме, на своей лежанке у печки), перекопал огород и укрыл яблони лапником. Тренировки с Колей перешли в помещение — в сарае, который Андрей расчистил и оборудовал простейшими снарядами: турник, брусья (две трубы на кирпичах), гиря шестнадцать килограммов. Коля приходил в шесть утра, теперь не опаздывал. За три месяца он подтянулся, окреп, научился правильно дышать и не хрустеть коленями. Их отношения за это время тоже изменились. Никто не говорил громких слов, никто не делал решительных движений. Но они могли сидеть молча на крыльце часами, смотреть на закат и чувствовать себя спокойно. Коля иногда клал голову на плечо Андрею — тот не отодвигался. Андрей иногда, уходя, касался Колиного плеча — легонько, как бы невзначай. Туман воспринимал Колю как часть стаи. Спал у его ног, когда Коля приходил в гости, позволял чесать за ухом и даже однажды лизнул в лицо — высший знак доверия. В середине октября Коля заболел. Обычная простуда — температура, насморк, кашель. Родители уехали в район по делам на два дня, оставив его одного с холодильником, полным еды, и наказом пить лекарства. Андрей узнал об этом случайно — зашёл за пирожками (Колина мама пекла их каждую субботу) и увидел, что дверь открыта, а Коля сидит на кухне в халате, с красным носом и чашкой чая в руках. — Ты чего не позвонил? — спросил Андрей, наливая в кружку мёд. — А у тебя телефона нет, — Коля шмыгнул носом. — Ты его в ящике держишь, как реликвию. — Это не реликвия, это средство связи на случай крайней необходимости. — Андрей поставил чай перед Колей. — Есть будешь? — Не хочется. — Плохо. Надо есть. Андрей сварил куриный бульон — из замороженной курицы, которую купил ещё в сентябре. Коля смотрел, как он колдует у плиты — баффа сдвинута на подбородок, лицо сосредоточенное, шрам над бровью поблёскивает в свете лампы. — Ты красивый, — сказал Коля неожиданно для самого себя. Андрей замер. Повернулся. — Температура у тебя высокая, — сказал он. — Бредишь. — Не брежу. — Коля улыбнулся. — Просто говорю правду. — Правду говорят протрезвевшим и проспавшимся. Ты пей бульон. Коля послушно выпил бульон. Потом ещё чай. Потом уснул прямо за столом. Андрей отнёс его на диван, укрыл пледом, сел рядом. Туман пришёл, лёг на полу. В доме было тихо. Андрей смотрел на спящего Колю. Губы у того приоткрылись, дыхание свистящее, но ровное. Щёки горят румянцем. Волосы разметались по подушке. «Он прав, — подумал Андрей. — Красивый. И добрый. И слишком хороший для меня». Он хотел встать и уйти. Но Коля во сне потянулся к нему, нашёл руку, сжал пальцы. — Не уходи, — прошептал сквозь сон. Андрей остался. Так он просидел три часа, пока Коля не проснулся. Они не говорили. Только смотрели друг на друга. Туман вздохнул и перевернулся на другой бок. — Ты остался, — сказал Коля. — Ты попросил. — Я просил во сне. — Ты всегда просишь. Даже когда спишь. Коля сжал его руку крепче. Андрей не отнял. И в этот момент, в тёплой кухне с запахом бульона и дождём за окном, что-то изменилось. Не громко, не драматично. Просто стало ясно, что дальше — по-другому. Что они — не просто соседи. Не просто знакомые. Что-то большее, для чего у Коли были слова, а у Андрея — только тишина. Но тишина тоже бывает громкой. Эпилог главы На следующий день Коля проснулся здоровым. Температура ушла, кашель почти прошёл. Андрей ушёл в шесть утра, оставив на столе записку: «Бульон в холодильнике. Лекарства на полке. Туман остаётся с тобой». Коля прочитал записку три раза. Туман сидел рядом и смотрел на него с видом «ну что, человек, мы тут главные?». — Главные, — сказал Коля псу. — Давай завтракать. Он встал, разогрел бульон, налил себе и Туману (псу — в отдельную миску). Съел, напился чаю. Потом надел форму и пошёл в отдел. День был обычным: две кражи, одна драка, три заявления о бродячих собаках. Но внутри у Коли всё пело. Не от болезни. От того, что Андрей остался. Что они — теперь по-другому. Вечером он зашёл к Андрею. С пирожками (мама вернулась и напекла). Стукнул три раза и вошёл. Андрей сидел на крыльце, чистил оружие. Увидел Колю — кивнул. — Живой? — Как бык. — Коля сел рядом. — Спасибо. — Не за что. Они помолчали. — Андрей, — сказал Коля. — Я хочу… ну. Встречаться. С тобой. Если ты не против. Андрей долго молчал. Собирал и разбирал затвор. Потом положил оружие на колени, сдвинул баффу на подбородок — впервые при Коле. Повернулся. — Я не умею, — сказал он. — Встречаться. Не умею любить. Не умею говорить красиво. Я умею защищать, кормить, молчать. Этого хватит? Коля смотрел в его лицо — сожжённое солнцем, со шрамом, с тяжёлым взглядом. И улыбнулся той самой улыбкой, от которой в Зажопинске таяли лёд и сердца. — Хватит, — сказал он. — На первое время. Дальше разберёмся. Туман, сидевший под крыльцом, чихнул. И отвернулся. Мол, вы тут целуйтесь, а я в дозор. Они не целовались. Только смотрели друг на друга. Но этого было достаточно.