Take me to church

Холодный декабрьский воздух застыл внутри старых церковных стен. Здесь, на пустой галерке, под сводами, где когда-то звучали гимны, теперь нависла густая и мрачная тишина, разрушаемая лишь тихим дыханием двух парней. Уилл никак не мог перестать чуть подрагивать после побега от военных и вспоминать песню Hozier. Слова о любви как о единственном спасении и обвинения в адрес тех, кто сеет яд нетерпимости, казалось, вибрировали в самой пыли, летящей в косых лучах через витраж. Байерс сидел, вжавшись в скамью, чувствуя, как каждое слово песни прожигает его насквозь. Это была его тайная исповедь, спетая кем-то другим. «Я расскажу тебе о своих грехах, чтобы ты точил свой нож». Он украдкой посмотрел на Майка, сидевшего в полуметре от него. Дистанция казалась непроходимой пропастью, которая никогда не исчезнет.  — Жаль, что «Колесо Фортуны» сегодня не показывают — пробормотал Майк, пытаясь разрядить тишину, которая после очередного боя с изнанкой и правительством казалась ещё громче. Он теребил шнурок кроссовка, не глядя на парня рядом. — Ага — односложно отозвался Уилл. Его сердце бешено колотилось. Этот побег в опустевшую церковь после стычки с солдатами был его идеей. Глупой, ребяческой идеей, только чтобы почувствовать себя в безопасности в месте, которое для таких, как он, часто было наименее безопасным. — Робин предположила, что твоя связь с Изнанкой… она может усиливаться от стресса. Или сильных эмоций — снова заговорил Майк, наконец подняв на него взгляд. Его глаза были темными, нечитаемыми. – Ты сейчас как?  — Да — слишком быстро ответил Уилл, будто готовил ответ до слов Майка. – Просто песня… знаешь. Наводит на мысли, которую Робин пыталась отстоять на бомбе. Помнишь?  — О да, но я особо не помню о чём она — Майк повернулся к нему, и его внезапная сосредоточенность заставила Уилла внутренне сжаться. — О… о том, как люди пытаются заставить других стыдиться. За то, кого они любят. – Слова вырвались сами, прикрытые анализом песни, как щитом. Он видел, как напряглась челюсть Майка и забегали глаза. Молчание повисло снова, более тяжелое, более густое. Уилер уставился на алтарь внизу, его пальцы судорожно сжались на коленях. Казалось, в нем что-то боролось, ломалось. Уилл готовился встать, сказать, что им пора, любым способом прекратить эту пытку. Только чтобы не увидеть холодное безразличие в чужих глазах. И тут Майк резко обернулся, Уилл от неожиданности вздрогнул. Его лицо, обычно такое мягкое и открытое для парня напротив, было искажено болью, которую он не сразу узнал. Это была не просто тревога. Это была ревность, дикая и необузданная и такая новая для Уилера. — И кто такой Тэмми? — выпалил Майк, его голос сорвался, звучал хрипло и неестественно громко в тишине храма. Уилл отшатнулся, будто от удара. В голове, как и в глазах шатена был только один вопрос, он совершено не понимал Уилера и что тот имеет ввиду. — Тэмми! — Майк почти выкрикнул это слово. – Когда ты признавался мне… Всем в своей ориентации, ты упомянул незнакомого никому Тэмми, я почти у всех спросил. Я думал мы лучшие друзья и ничего друг от друга не скрываем, а потом ты поступаешь так, Уилл? Неверие парализовало Байерса. Из всех вопросов, всех упреков, которых он боялся… это был последний, самый неожиданный. Горькая ирония ситуации сдавила ему горло. Майк, всегда такой слепой к его истинным чувствам, теперь ревновал к несуществующему парню. Даже не к нему, а к аллегории которую назвала Робин.  — Майк… – Имя слетевшее с чужих губ прозвучало так неестественно и всё равно слишком тепло, не смотря на нервозность. – Тэмми Томпсон это… это была девушка, в которую Стив был влюблен в школе. Это старая шутка. Я просто пошутил. – Ощущение кома в горле никуда не уходило и всё больше сдавливало горло шатена.    — То есть в такую важную речь для себя ты решил впихнуть шутку про никому неизвестного Тэмми, которая ещё и девушкой оказалась. К чему это всё, Байерс? — настаивал Майк, его глаза сверлили Уилла. В них была детская, почти яростная уязвимость и неожиданная для парня решительность. — Ещё и постоянная Робин рядом с тобой. О чём вы говорили? Ты меня променял на неё?  И в этих словах Уилера звучала вся обида накопленная за столько лет. Они и вправду были лучшими друзьями, но так давно, у Байерса ощущение, что это было в прошлой жизни. Они так давно не общались на личные темы, что шатен был на грани, чтобы расплакаться и не сказать ни слова, только чтобы не услышать в ответ церковную тишину. Но вряд ли шатен ещё раз найдёт в себе силы сказать правду своему «Тэмми», так что с губ срывается не простое.  — Ты и есть для меня Тэмми. — внутри Уилла кричал каждый орган, кровь бурлила по венам с бешеной скоростью и эгоистично хотелось, чтобы именно сейчас на них снова напали.  — Я просто дурак, абсолютный придурок, который не хотел терять друга.  — тихо сказал Уилл, глядя в пол. Его любовь, огромная и безнадежная, казалась ему таким очевидным клеймом, а Майк видел лишь мифического Тэмми. В этом был весь ужас их мира: Майк мог вообразить ему целого парня или девушку, но не мог увидеть правду прямо перед собой. А рот у Байерса теперь не может закрыться, именно тогда когда он наконец начал говорить правду. Не тогда когда он скоро погибнет с любым исходом. — Робин была первая кому я открылся о чувствах к тебе. Она мне очень помогла, поэтому мы так сблизились и в принципе на каминг-аут подтолкнула меня тоже её слова. Что после такого легче признаться уже своему «Тэмми». — Глаза шатена медленно, но верно наполнялись такой ненужной влагой. Хотелось стереть себя с лица земли, такого сложного и эгоистичного, главное не смотреть в глаза Уилера. Но то, что он не увидел следующего, было уже его собственной слепотой. Он не увидел, как боль в глазах Майка сменилась растерянностью, а затем чем-то более глубоким, более пугающим. Внутренняя буря, что клокотала в парне, нашла свой центр и будто нарастала с новой силой.  Внезапно Майк схватил его за запястье. Жест был резким, почти грубым, но его пальцы дрожали. — Я не понимаю. — прошептал Майк, и его голос наконец сломался, открыв ту самую неподдельную, сырую правду, что он так тщательно хоронил. – Я не понимаю, что со мной происходит. Когда я подумал, что у тебя есть кто-то… я почувствовал, что меня вывернуло наизнанку. Как будто мир рушится. И это… это неправильно. Это не так должно быть. Я не должен так чувствовать по отношению к другу. Я должен радоваться за тебя. А сейчас ты открываешь мне такое… Он говорил, глядя на их руки, не отпуская Уилла, будто тот был якорем в море его собственного смятения. Эти слова не были признанием в любви. Это была исповедь в замешательстве, в страхе, в яде внутренних установок, которые он, сам того не зная, впитывал годами. «Неправильно». В этом слове витал призрак всего, против чего пел Hozier: стыд, навязанный извне, превратившийся в внутреннего прокурора. «“We were born sick”, you heard them say it.» Уилл замер. Ледяное убеждение, что его любовь невзаимна, дало трещину. Он видел теперь не просто ревность друга. Он видел панику человека, который наткнулся на свои истинные чувства и отшатнулся от них в ужасе. Майк не просто «не понимал». Он боялся понять. Его «неправильно» было щитом против той самой нежной греховности, о которой пелось в песне. — Почему это неправильно? — тихо и осторожно спросил Уилл, его собственный голос звучал чужим. Он больше не мог молчать, когда ему наконец раскрыл чувства самый дорогой человек. Майк поднял на него глаза, полные искренней, животной растерянности. – Потому что… потому что мы друзья. Потому что так не бывает…  — Бывает, я влюблён в тебя уже около 5 лет. — просто сказал Уилл. И в этот момент он перестал быть просто влюбленным мальчиком. Он стал тем, кто видел правду и был готов ее назвать, даже если она его ранила. Его каминг-аут перед партией был актом личного мужества, но этот тихий диалог под чужие проклятия церкви требовал мужества другого рода —надежды. Майк будто задыхался от собственного неверия и чувств. Его взгляд метался по лицу Уилла, ища подвоха, шутки, всего, что могло бы опровергнуть эту невозможную реальность. И он не находил ничего, кроме той же боли, которую носил в себе, и ошеломляющего, даже взрослого спокойствия. Щит треснул. Он не сказал «я тоже». Не смог. Годы молчания, отрицания и бессознательного страха не исчезают в одно мгновение. Но его пальцы, все еще сжимавшие запястье Уилла, разжались. Не чтобы отпустить, а чтобы скользнуть ниже, и их ладони встретились, сплетясь в неуверенном, дрожащем союзе. Снаружи, в реальном мире, все еще бушевала война с Изнанкой. Но здесь, под мрачными сводами, где звучал гимн любви как бунт, случилось другое, более тихое сражение. И первая, хрупкая, неловкая победа в нем была одержана не силой, а простым прикосновением. Они сидели, держась за руки, слушая, как затихают последние аккорды их новой песни и первый луч понимания, болезненный и ослепительный, начал пробиваться сквозь толщу внутреннего мрака.