— Разбитые рёбра и маски

С окончания войны прошло уже немало времени, и жизнь постепенно вошла в спокойное русло. Ичиго научился существовать без постоянного напряжения, без ощущения, что за каждым углом его поджидает новая угроза. Воспоминания, конечно, никуда не делись — они остались где-то глубоко внутри, временами напоминая о себе странной тяжестью в груди или короткими, обрывочными снами. Но они больше не управляли им. Теперь рядом было всё, что действительно имело значение: семья, друзья, редкие, но привычные задания. Всё стало… нормальным. Почти. Куросаки продолжал работать временным шинигами, балансируя между обязанностями в мире живых и тем, что всё ещё связывало его с миром духов. Днём — университет, где он старался не отставать от остальных, пусть и пропуская иногда лекции. Вечером — помощь в поликлинике отца, где привычная суета и запах лекарств странным образом успокаивали его сильнее, чем любая тишина. Иногда ему казалось, что он слишком легко принял это спокойствие. Слишком быстро. Будто часть его всё ещё ждала неосознанно и упрямо, нового удара, нового вызова, который снова заставит взять в руки занпакто и вспомнить, кем он на самом деле является.  И всё же, несмотря на эти мысли, он позволял себе жить дальше. Прошло уже четыре года с тех пор, как война осталась позади. И за это время нити, связывающие его с Сообществом душ, не оборвались — наоборот, стали даже прочнее. Рукия, Ренджи и другие шинигами по-прежнему появлялись в его жизни с завидной регулярностью, будто границы между мирами для них давно перестали что-то значить. Иноуэ каждый раз искренне радовалась визитам Рукии, настолько, что почти сразу утаскивала её куда-нибудь гулять, оставляя Ичиго лишь недоумённо смотреть им вслед. Их смех ещё долго звучал в ушах, создавая ощущение, что всё действительно в порядке. С Ренджи... всё было куда интереснее. Ичиго не мог не замечать, как часто тот стал коситься в сторону своего капитана — Бьякую Кучики. Сначала это выглядело как обычное уважение, потом, как привычка. А потом появилось что-то ещё, что Ренджи сам упорно отрицал. Ичиго, конечно, подшучивал. Не мог не подшучивать. Ренджи рычал, отмахивался, бурчал что-то про «глупости» и «лишние домыслы», но слишком уж часто запинался, когда речь заходила о Бьякуе. Слишком заметно менялся в лице. И слишком внимательно следил за ним, даже когда делал вид, что ему всё равно.  Ичиго не был уверен, что до конца понимает это. Но… кажется, начинал. Однако куда сильнее его мысли в последнее время занимал другой. Гриммджоу Имя, которое он не произносил вслух. Арранкар, который когда-то был его врагом, но при этом стал чем-то большим, чем просто противник. Их встречи за эти четыре года можно было пересчитать по пальцам, короткие, резкие, почти всегда заканчивающиеся столкновением. И всё же… Каждый раз Ичиго цеплялся за эти мгновения. За этот дикий, хищный взгляд. За ухмылку, в которой было больше честности, чем в сотнях слов. За ощущение, что рядом с ним он снова становится тем самым, настоящим. День выдался выматывающим до предела. Ичиго возвращался домой медленно, без привычной спешки, лениво поддевая носком ботинка мелкие камни на дороге. Мысли расползались, цепляясь за всё подряд и ни за что одновременно. Теперь он жил отдельно — небольшая квартира неподалёку от университета и клиники. Удобно. Практично. И, что важнее, рядом с Орихимэ. Она появлялась у него слишком часто. Иногда с утра. Иногда вечером. Почти всегда с чем-то тёплым, сладким или домашним. Пироги, булочки, какие-то странные блюда, названия которых Ичиго даже не пытался запомнить.  — «Ты совсем себя забросил!» — возмущалась она каждый раз. — «Я буду за тобой следить!» Он ворчал. Закатывал глаза. Пытался отмахнуться. Но никогда не отказывался. Это было… уютно. Настолько, что иногда становилось неловко. Поднявшись к себе, Ичиго остановился у двери, на секунду задержавшись. Ключ провернулся в замке с тихим щелчком. Он вошёл внутрь. Темно. Обычно — да, он сам зашторивал окна. Но сейчас тьма казалась другой. Густой. Непривычной. Что-то было не так. Он сделал шаг вперёд — и замер. Капли крови. Маленькие, тёмные, неровной дорожкой уходящие вглубь квартиры. Внутри мгновенно похолодело. Мысли обрубились. Он не стал разуваться. Резко сорвавшись с места, рыжий влетел внутрь, уже на ходу ощущая это чужую, тяжёлую, рваную реяцу. Знакомую до болезненного укола в груди. Комната. Он оказался у двери за секунду. Рука легла на ручку, и без колебаний он распахнул её. ... Гриммджоу  На его кровати. Ичиго замер. На секунду — или на вечность. Гриммджоу лежал, раскинувшись, будто его просто бросили. Грудная клетка была рассечена, глубокие, неровные раны доходили почти до рёбер. Кожа побледнела, потеряла свой обычный оттенок, стала почти серой, сухой. Кровь. Слишком много крови. Но он… дышал. Слабо и евда заметно.  — …Чёрт. Ичиго резко подошёл ближе, опускаясь рядом. Взгляд скользнул по ранам, по лицу, по сжатым зубам.  Пальцы Ичиго едва успели коснуться бинта на столе, они всегда там лежали, на всякий, как тело под ним едва заметно дёрнулось. Реяцу колыхнулась рвано, с перебоями. И в следующую секунду глаза арранкара открылись. Взгляд — мутный, не сразу фокусирующийся. На долю секунды в нём вспыхнуло что-то дикое, опасное, почти звериное. Рефлекс. Привычка выживания Ичиго напрягся автоматически. Но это длилось недолго. Фокус поймался, и мужчина на постели вроде как признал его.  Напряжение в глазах сменилось усталой ясностью, и Гриммджоу чуть скривился, будто сам себе не рад. Голова тяжело откатилась обратно на подушку. — …А, это ты… Голос был хриплым, сорванным, будто он не говорил уже несколько дней. Ичиго даже застыл на секунду.  А потом его прорвало. — «Это ты»?! — он резко дёрнул бинт, даже не особо заботясь о деликатности. — Нормально вообще, а?! Ты вломился в мою квартиру, разлёгся на моей кровати, залил всё кровью и такой: «а, это ты»?! Он навис над ним, хмурый, раздражённый, но слишком напряжённый, чтобы это было просто злостью. — Что за чёрт, Гримм?! Гриммджоу приоткрыл один глаз, лениво, будто даже это требовало усилий. — Орал бы потише… башка трещит… — Да мне плевать, что у тебя трещит! — Вижу… Он слабо усмехнулся — уголком губ, больше по привычке, чем от силы. Ичиго сжал челюсть. — Кто тебя так отделал? Пауза. Котяра закрыл глаза, словно вопрос был слишком утомительным. — …Да так. Нарвался. — «Нарвался»?! — Ичиго почти рыкнул. — Тебя вскрыли до рёбер! — Не драматизируй… — хрипло выдохнул тот. — Жив же. — Пока. Тишина на секунду повисла между ними. Ичиго стиснул зубы, оценивая раны ещё раз. Он умел справляться с подобным, не раз приходилось вытаскивать себя и других из куда более паршивых ситуаций. Но сейчас этого было недостаточно. Здесь нужен был кто-то вроде Иноуэ.  Он уже собирался подняться, даже слегка отстранился, как вдруг пальцы резко сжались на его запястье. Хватка — слабее обычного, но всё ещё упрямая. Ичиго дёрнулся, переводя взгляд вниз. — Чего? — раздражённо. — Ты сейчас тут сдохнешь, если нормально не залечить— — Заживёт… — перебил его Джагерджак, с усилием приоткрывая глаза. Голос хрипел, но в нём всё ещё звучало привычное упрямство. — Бывало хуже… Просто… помоги перевязать. Ичиго уставился на него, будто надеялся, что тот сейчас передумает. Не передумал. — Ты серьёзно?.. — тихо, почти сквозь зубы. В ответ — едва заметная усмешка. Раздражающая. Упрямая. Живая. Ичиго выдохнул через нос. Спорить с ним сейчас было бессмысленно. Да и… сил на это не было. — Чёртов придурок… Гриммджоу тихо хмыкнул, но даже это далось ему с трудом. Он кое-как приподнялся, опираясь на руку. Движение вышло рваным, болезненным — по лицу на секунду пробежала тень, но он тут же её подавил. Ичиго подался вперёд, автоматически придерживая его за плечо. — Сиди ровно, герой, — буркнул он. Бинты легли на кожу, уже пропитанную кровью. Ичиго работал быстро, но аккуратно, стараясь не задеть самые глубокие порезы. Слишком близко к рёбрам. Слишком глубоко. — Кто тебя так всё-таки?.. — уже тише, без прежнего нажима. Пауза. — Не важно, — коротко. Ичиго скривился. — Конечно. Он затянул бинт чуть сильнее, чем нужно. Гриммджоу тихо выдохнул сквозь зубы, но ничего не сказал. Тишина повисла между ними неуютная, натянутая. — Я всё равно позову Орихимэ, — бросил Ичиго спустя пару секунд. — Через час. Хочешь ты или нет. Реакции не последовало сразу. Потом слабое и почти ленивое: — Делай что хочешь…—  Перевязка растянулась почти на двадцать минут. Ичиго двигался медленно, непривычно осторожно, слишком хорошо видел, где заканчивается «просто рана» и начинается что-то по-настоящему опасное. Любое лишнее движение могло всё только ухудшить. Когда он наконец закончил, бинты уже местами темнели от проступающей крови. Гримм выглядел… паршиво. Даже по его меркам. Бледный, вымотанный, с тяжёлым дыханием, будто каждое вдох давался через силу Ичиго откинулся чуть назад, устало выдыхая и вытирая руки. — Чего вообще приперся ко мне? — бросил он, не глядя. — Вон к Иноуэ бы пошёл, она бы тебя за минуту собрала. Я тебе не врач. Ответ не последовал сразу. Куросаки нахмурился и уже собирался повторить, как услышал тихое: — Не мог. Он перевёл взгляд. Гриммджоу сидел, опустив голову, локти упёрты в колени. Дышал тяжело, но ровно. Слишком тихо для него. — Чего значит «не мог»? — раздражение вернулось почти автоматически. — То и значит, — коротко, без привычной агрессии. Ичиго прищурился. — Ты знаешь, где она живёт. — Знаю. — И? Гриммджоу провёл языком по пересохшим губам, будто обдумывая, стоит ли вообще отвечать. — …Не к ней, — наконец выдохнул он. — Не к ней идти. Ичиго нахмурился сильнее. — Это ещё почему? Ответ пришёл не сразу. — Потому что… — он запнулся, раздражённо цыкнул, будто сам злился на необходимость объяснять. — Она… не ты. Прозвучало почти грубо, но слишком искренне для такого как голубоволсый. Шинигами замер, не сразу поняв, что именно его задело. — Чё?.. Гриммджоу поднял на него взгляд. Уставший, но всё ещё цепкий. — С ней… не то, — хрипло. — Она чинит. Латает. Делает всё… как было. Он усмехнулся, слабо, почти беззвучно. — А мне не надо «как было». Ичиго молчал. — Мне надо… — он осёкся, будто сам не знал, как это сформулировать, и раздражённо откинулся назад, морщась от боли. — Забей. Ичиго резко поднялся, будто принял решение, от которого уже не собирался отступать. Подойдя к шкафу, он вытащил оттуда чистую одежду — первую попавшуюся, но хотя бы не пропитанную кровью. — Мыться будешь, — коротко бросил он, зажимая вещи под мышкой. Арранкар лениво приоткрыл глаз, явно не в восторге от услышанного. Отвали… — Даже не начинай, — перебил Ичиго и уже тянул его за руку. — В таком виде ты у меня не останешься. Поднять его оказалось сложнее, чем он ожидал. Гриммджоу сначала упрямо сопротивлялся, больше из принципа, чем из реальной силы, но в итоге всё же сдался — слишком уж тело его подводило. — Тц… достал… — Да-да, потом поныть успеешь, — буркнул Ичиго, закидывая его руку себе на плечо. Он повёл его в ванную, чувствуя, как тот временами буквально виснет на нём. — Серьёзно… как кот бродячий, — хмыкнул он. — Только вот грязный ты мне тут не нужен. Я, между прочим, только убрался. — Не просил… — хрипло отозвался Гриммджоу. — Ага, конечно. Ванная оказалась тесной — на двоих особенно. Ичиго усадил его на низкий стул, стоящий у стены, и на секунду выдохнул, оценивая ситуацию. Одежда на Гриммджоу выглядела так, будто пережила не одну драку. И явно не переживёт стирку. — Всё, это в мусор, — сухо бросил Ичиго, стягивая с него пропитанную кровью ткань. Ткань липла к ранам, и Гриммджоу едва заметно напрягался, но ни звука не издал, только челюсть сжал сильнее. Ичиго нахмурился, стараясь действовать аккуратнее. Когда с этим было покончено, он на секунду задержал взгляд, не из любопытства, а скорее автоматически оценивая состояние. Слишком много повреждений. И старых, и свежих. — Ты вообще когда-нибудь отдыхаешь?.. — пробормотал он себе под нос. Ответа не последовало. Ичиго отвернулся, включая воду. Тёплый поток зашумел, наполняя тесное пространство паром. Он намочил полотенце, отжал его и вернулся. — Скажешь, если сильно больно, — бросил он, уже начиная осторожно смывать кровь с кожи. Тот тихо фыркнул. — Переживу… — Ну конечно, — скептически. Но движения Ичиго всё равно оставались осторожными. Почти… бережными. Кровь постепенно сходила, открывая кожу бледную, местами покрытую шрамами. Тишина снова повисла между ними. Но теперь, она не напряжённая. Скорее… странно спокойная. Ичиго сосредоточенно работал, не задавая лишних вопросов. А Гриммджоу впервые за всё это время не пытался спорить. Просто сидел, позволяя ему делать своё дело. Ванные процедуры были закончены. Ичиго уже в этот раз серьезно взялся за раны Гриммджоу, обработал, зашил как учил отец и перевязал снова. Пришлось помочь арранкару переодеться в заранее подготовленную одежду Куросаки. Серая футболка и черные домашние штаны, и в них... Грозный воин выглядел очень по-домашнему, почти уютно, если бы не хищный блеск в глазах. — Ну вот, уже не бродячий кот, а домашний и ухоженный, — усмехнулся Ичиго, отступая на шаг, чтобы оценить результат. — Осталось только научить тебя не рычать на каждого, кто миску с супом мимо пронесет. Гриммджоу лишь повел плечом, проверяя, не стесняют ли бинты движения, и скривился: — Смейся, Куросаки. Только попробуй кому-нибудь рассказать, что я в твоих тряпках хожу — прирежу во сне. — Не могу, ты тогда истечешь кровью на мои простыни, а они новые, — парировал Ичиго, собирая грязные бинты в пакет. — Так что сиди смирно и привыкай. У нас тут, знаешь ли, человеческие правила: раненых не добивают, а кормят. Хочешь есть? Арранкар прищурился, явно колеблясь между желанием послать заботливого шинигами куда подальше и голодом, который давал о себе знать после регенерации. — ...Что дашь? Ичиго едва сдержал довольную улыбку. Кажется, даже дикого хищника можно приручить горячим ужином.  Ужин был почти готов. Гриммджоу чувствовал себя явно лучше, видимо, не врал, что раны затягиваются сами. По крайней мере, уже не шатается из стороны в сторону. Куросаки поставил перед ним тарелку. Горячий, приятный и явно сытный ужин. Жареное мясо, салат и чашка чая. — Ешь давай, — буркнул Ичиго, плюхаясь напротив с собственной порцией. — Только без фокусов. Гриммджоу оскалился, но инструменты взял без возражений. Первый же кусок мяса заставил его замереть — не от отвращения, а от неожиданности. Арранкар медленно прожевал, затем покосился на Ичиго с выражением, в котором читалось что-то между подозрением и редкостным для него недоумением. — Где ты научился так готовить? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. Получилось плохо — вторая тарелка точно не заставила бы себя ждать. — Сестра мелкая научила. Сказала, что если собираюсь тащить домой всех раненых обормотов, то хоть кормить их должен по-человечески, — Ичиго усмехнулся, вспомнив разъяренную Юдзу с поварешкой в руках. — А про тебя сказала: «Этот хотя бы спасибо скажет или опять стены крушить начнет?» Гриммджоу фыркнул и молча уткнулся в тарелку. Хруст салата и звон вилок наполнили кухню странным, почти мирным теплом. — Спасибо, — выдавил он внезапно, когда дно тарелки уже засветилось белым фарфором. Слово далось ему с таким трудом, будто кость из горла вытаскивал. Ичиго даже жевать перестал. Уставился на арранкара так, будто тот отрастил вторую голову. — Что, прости? — Не бесись. Больше не услышишь, — рыкнул Гриммджоу, отодвигая пустую посуду и хватая чай. Пальцы слегка дрожали — то ли от слабости, то ли от напряжения, с которым он через себя переступал. — Ладно, — Куросаки покачал головой и всё же улыбнулся уголком губ. — Засчитано. Завтра добавку дам за храбрость. — А сегодня? — Сегодня ты уже и так на халяву всё сожрал. Арранкар рыкнул, но злости в этом звуке почти не осталось, скорее привычная ворчливость старого пса, которого наконец перестали пинать. Он откинулся на спинку стула, прикрыл глаза и неожиданно расслабился. Мышцы, постоянно готовые к драке, на минуту сдались. Совсем скоро они поели, и Ичиго отнес посуду в раковину. Гриммджоу смотрел куда-то в сторону окна, и шинигами увидел... лёгкую усталость в этих диких глазах. Даже звери вроде него устают от битв и остального. — И всё же, Гримм, ты не ответил, почему резко пришёл ко мне? Что-то за последние четыре года ты почти ко мне не заходил. Арранкар не повернул голову. Только голубой глаз скользнул в сторону Ичиго — холодный, но не колючий, как обычно. Скорее уставший настолько, что даже привычная маска безразличия дала трещину. — А ты думаешь, просто так шляются? — голос Гриммджоу звучал глуше обычного, без привычной рычащей ноты. — У нас не принято... по гостям ходить. — У нас тоже не принято врываться с дырой в груди и лежать на чужой постели, — Ичиго вытер руки о полотенце и сел напротив, положив локти на стол. — Но ты пришёл. Не к Орихимэ, не в Урахаре. Ко мне. Гриммджоу молчал достаточно долго, чтобы тишина начала давить. За окном ветер качнул ветку сакуры, и тени поплыли по кухонному линолеуму. — Просто пришел и всё, что докопался, — рыкнул он, явно скрывая настоящую причину.  Ичиго тяжело выдохнул. Ладно, допустим.  — Хорошо, как скажешь. Тогда тебе нужно отдыхать, постелю тебе на диване. — Ага, — буркнул Гриммджоу и тут же добавил, не глядя на шинигами: — Только без сюсюканий. И одеяла пухового не надо. — Ах, прости, пуховые закончились, только ватные остались для особо ценных гостей, — Ичиго поднялся из-за стола с нарочито серьёзным лицом. — И подушка с вышитыми цветочками от Юдзу. Откажешься? обидится, потом сама придет проверять. Гриммджоу скривился, но промолчал, видимо, перспектива встречи с младшей Куросаки, вооруженной поварешкой и чувством справедливости, пугала его даже больше, чем битва с каким-нибудь эспадой.  Ичиго ушел в кладовку и вернулся с ворохом постельного белья в руках. Серый комплект, мятый, но чисто пахнущий кондиционером — тем самым, от которого у Гриммджоу каждый раз странно щипало в носу, но он упорно делал вид, что не замечает. Куросаки расстелил простынь на диване, расправил складки, бросил тонкое одеяло и одну-единственную плоскую подушку без всяких цветочков. — Держи. Цветы, кстати, были в соседней комнате, но я подумал, что ты их не переживешь. — Умничать не надо, — Гриммджоу перебрался с кухонного стула на диван, стараясь делать вид, что каждое движение не отдает тупой болью в боку. Опустился на край, пружины жалобно скрипнули под его весом. — Вали уже, Куросаки. Спать хочу. — Как скажешь, господин капризный, — шинигами направился к двери, но на пороге остановился. Обернулся, прищурился. — Гримм. Если ночему станет хуже — не геройствуй. Разбуди. Понял? — Да понял, понял. Иди уже, наседка рыжая. Дверь закрылась. Гриммджоу остался один в полумраке гостиной. Только уличный фонарь сочился сквозь тонкие занавески, вырисовывая на потолке бледные полосы света. Он сидел, не ложась, смотрел на свои перебинтованные руки, лежащие на коленях, и не мог заставить себя расслабиться.  «Спать хочу» Сказал он. Врал, конечно. Не спать ему хотелось. А хотелось перестать чувствовать эту дыру внутри ту, которую не зашьешь нитками и не забинтуешь марлей. Ту, из-за которой он действительно приперся к рыжему шинигами через четыре года молчания. Тишина давила. Домашняя, человеческая тишина — без воя ветра в пустынных скалах, без криков пустых вдалеке, без вечного звона клинков. Здесь даже стены пахли по-другому: старым деревом, жареной картошкой, стиральным порошком. Так пахнет... дом. Гриммджоу лег на спину, не снимая футболки и домашних штанов, в которых выглядел как самый нелепый домашний питомец во всех трех мирах. Руки закинул за голову, уставился в потолок. За окном темнело. Он слышал, как Ичиго ходил по комнате, иногда выходил, с кем-то по телефону говорил. А затем затих, видимо, уже уснул. Гриммджоу знал, что Куросаки рано ложится спать. И казалось бы, он не должен знать такие мелочи. А знал. Никто не знает, но он... приходил к Ичиго. Не в дом, не лично, а... просто. Якобы мимо. Часто смотрел на его окно с чужой крыши. Гриммджоу перевернулся на другой бок, уставился в спинку дивана, но перед глазами стояло совсем другое — не обивка, а ночной город, размытый огнями, и жёлтый прямоугольник окна в доме Куросаки. Первый раз это случилось случайно. Года три назад, после стычки с группой пустых в пригороде Каракуры. Он тогда проходил мимо — по делу, конечно, не просто так,  и вдруг увидел свет в знакомом окне. И этот глупый шинигами сидел на подоконнике с чашкой в руках и смотрел в телефон. Улыбался чему-то. Обычный, расслабленный, без меча и маски воина. Такой... человеческий. Арранкар задержался тогда на крыше напротив дольше, чем планировал. Минут десять, наверное. Просто смотрел, как Куросаки зевает, трет переносицу, допивает чай и наконец задергивает шторы. И только тогда ушел. Потом это вошло в привычку. Он видел, как Куросаки возвращается с тренировок — уставший, но довольный. Видел, как он ругается по телефону с Рукией жестикулирует так, будто та может его видеть. Видел, как он возится с младшими сестрами, помогая им с домашкой или просто сидя с ними перед телевизором. Видел, как он иногда стоит у окна и смотрит в ночное небо туда, где даже сквозь облака иногда угадывается разрыв между мирами.  И каждый раз Гриммджоу ловил себя на мысли, что завидует. Не силе, своей хватало. Не друзьям, он сам выбрал одиночество. А чему-то такому простому и недоступному: теплу, которое было у Куросаки всегда, куда бы тот ни шел.  Прошел час. Он не уснул. Ворочался, сбивал одеяло в комок, потом снова расправлял. Что-то царапало изнутри — не боль от ран, не привычная злость, а другое, чему он даже названия не знал. Тогда Гриммджоу поднялся. Ходил по залу, бесшумно ступая босыми ногами по половицам, даже на улицу выходил подышать воздухом... но и там не отпустило. А потом... ноги сами понесли его в сторону комнаты Ичиго. Повезло, что тот уже жил один. Иначе Гриммджоу точно наткнулся бы на кого-то из его безумной семьи. И объясняй потом, почему полумертвый арранкар шастает по коридорам ночью. Он открыл дверь — та даже не скрипнула, Куросаки смазывал петли, приученный заботиться о доме — и замер на пороге. Ичиго спал. Крепко и расслабленно, как умеют только те, кто не ждет удара в спину. Рыжие волосы торчали во все стороны — подушка явно не справлялась с этим хаосом. Губы приоткрыты, одна рука свесилась с кровати, вторая лежала на груди, медленно поднимаясь и опускаясь в такт дыханию. На тумбочке догорал ночник — тусклый желтый свет обрисовывал скулы, делая их мягче, чем при дневном свете. Он выглядел таким спокойным. Таким... доступным. Гриммджоу подошел ближе, сам не понимая, зачем. Шаги — бесшумные, привычные, не потревожили сон шинигами. Ичиго даже не шелохнулся, когда арранкар опустился на край кровати. Просто выдохнул во сне что-то неразборчивое и повернул голову на другой бок. Кровать прогнулась под тяжестью арранкар. Он сидел, сжимая пальцами край матраса, и смотрел на спящего Куросаки так, как никогда не смотрел на врага. Без вызова. Без ярости. С чем-то, от чего в груди становилось тесно. «Ты идиот, — подумал он, разглядывая рассыпавшиеся по подушке рыжие пряди. — Ты вообще понимаешь, что в твоей постели сидит тот, кто должен тебя ненавидеть?» Но Ичиго не понимал. Он спал. Дышал. Иногда всхлипывал носом, мило, по-человечески, так, что у Гриммджоу непроизвольно дергались уголки губ. Время тянулось. Пять минут. Десять. Гриммджоу всё сидел, не в силах уйти. А потом что-то щелкнуло внутри — то ли усталость, то ли это странное чувство, которому он не знал названия, взяло верх. Он лег. Осторожно, боясь потревожить раны и разбудить Ичиго, вытянулся на краю кровати, поверх одеяла. Спиной к шинигами, на самый край так, что если бы Куросаки повернулся, то упал бы. Но Гриммджоу не хотел лезть в чужое пространство. Не хотел... хотя на самом деле хотел. Отчаянно. Тепло от тела Ичиго доходило даже через одеяло. Тихое дыхание, размеренное, убаюкивающее, звучало где-то за спиной. В комнате пахло деревом, старыми книгами и тем самым кондиционером, который преследовал Гриммджоу уже несколько лет. Он закрыл глаза. Не спал. Просто слушал. И вдруг, сам не понял, как это вырвалось. Низкий, вибрирующий звук зародился где-то в груди, прошелся по горлу и вырвался наружу, прежде чем Гриммджоу успел его остановить. Мурчание. Настоящее, кошачье, такое неуместное для грозного бывшего эспады. Он замер. Открыл глаза, уставился в стену, надеясь, что Ичиго не услышал. Но тот не проснулся. Только вздохнул во сне глубже и, видимо, инстинктивно потянулся к теплу, его рука, та самая, что свешивалась с кровати, вдруг легла Гриммджоу на пояс. Легко, почти невесомо, как будто во сне Ичиго просто искал что-то живое рядом. Гриммджоу перестал дышать. А потом мурчание вернулось — громче, глубже, непроизвольно. Он не мог это контролировать. Тело само откликалось на чужое тепло, на прикосновение, на этот невозможный покой. «Я похож на прирученного зверя», — пронеслось в голове, но мысль утонула в волне расслабления, которое накрыло его с головой. Он медленно, очень медленно развернулся, чтобы не сбросить руку Ичиго, и оказался лицом к спящему шинигами. Рыжие ресницы подрагивали. Губы чуть шевельнулись, будто Куросаки что-то говорил во сне. Близко. Так близко, что Гриммджоу мог разглядеть каждую веснушку на переносице. Мурчание не прекращалось. Оно стало тише, но глубже — утробное, расслабленное, совершенно неконтролируемое. Голубоволсый прикрыл глаза, уткнулся носом в край чужой подушки и позволил себе то, чего не позволял никогда в жизни.  Он провалился в сон. Не в забытье, не в тяжелую темноту, полную криков и битв. А в настоящий, глубокий сон, укутанный чужим теплом и тихим дыханием. И даже сквозь сон где-то в груди продолжало вибрировать это глупое, невозможное, совершенно не арранкарское мурчание. Рука Ичиго всё так же лежала на его поясе. И Гриммджоу впервые за много лет не хотелось, чтобы его кто-то отпускал. Ичиго проснулся и сначала даже испугался. Что тут делает Гриммджоу? А затем замер. Тот спал и мурчал... У Куросаки чуть не вырвался истеричный смех, но он подавил его, прижал кулак ко рту и задышал носом, чтобы не расхохотаться в голос. Уж слишком... мило это было. Грозный бывший эспада, тот самый, кто едва не разнес в щепки Каракуру, кто дрался с ним насмерть, не щадя ни себя, ни противника... сейчас свернулся клубком на краю его кровати, прижимался лбом к его плечу и мурчал. Мурчал, черт возьми! Как бездомный кот, который наконец-то нашел теплое место. Ичиго смотрел на то, как вздрагивают длинные ресницы Гриммджоу во сне, как чуть подрагивают уголки губ, как грудная клетка медленно поднимается и опускается, издавая этот низкий, вибрирующий звук. Рука арранкара — тяжелая, с обломанными ногтями и выступающими венами — лежала поверх одеяла, прямо у бедра Ичиго. Не прижимала, не держала. Просто лежала. Доверчиво. «Он что, пришел посреди ночи и лег рядом? — мысль была такой абсурдной, что Ичиго на секунду усомнился, не спит ли он сам. — А если я сплю, то почему я помню, как зашивал ему раны? И почему он в моей футболке?» Мурчание не прекращалось. Оно стало тише, но как-то... уютнее, что ли? Ичиго чувствовал вибрацию даже через одеяло — она разливалась по телу, расслабляла мышцы, которые привыкли быть в тонусе даже во сне. Но тут Гриммджоу будто почувствовал взгляд. Его нос дернулся — точь-в-точь как у животного, улавливающего чужое присутствие, а затем глаза резко открылись. Голубые, яркие, совсем не сонные, в них мгновенно вспыхнула привычная настороженность, но тут же смешалась со спросонья растерянностью. Они смотрели прямо на Куросаки, и тот даже дернулся от неожиданности. — Напугал! — прошептал Ичиго, прижимая руку к груди. Сердце колотилось где-то в горле. Он отвел взгляд, потом снова посмотрел, и понял, что не может оторваться. Их лица были совсем близко. Ладонь, может, в ладони, не больше. Рыжие волосы Ичиго почти касались бледной щеки Гриммджоу. Гриммджоу не двигался. Он просто смотрел — тяжело, не мигая, как хищник, оценивающий добычу. Но в этом взгляде не было угрозы. Было что-то другое: смущение, которое он пытался спрятать за привычной маской, и... страх? Нет, не страх. Скорее ужас от того, что его застали врасплох. Что он позволил себе быть уязвимым. Что мурчал, черт возьми. — Ты... — начал Гриммджоу, и голос его прозвучал хрипло, низко, но тут же сорвался, потому что вибрация в груди вдруг стала громче, от волнения, наверное. Он осекся, сжал челюсть, и мурчание резко оборвалось, как будто кто-то нажал на кнопку «стоп». — Я... это не... — Ты мурчал, — сказал Ичиго, и в его голосе не было насмешки. Только констатация факта. И еще, что-то очень теплое, отчего у Гриммджоу загорелись кончики ушей. Арранкар попытался отодвинуться, но край кровати был слишком близко, а рука Ичиго, та, что он сам не заметил как положил на пояс Гриммджоу вдруг стала тяжелой, почти удерживающей. — Не мурчал, — огрызнулся Гриммджоу, но прозвучало это как-то жалко, по-кошачьи. Он дернул плечом, пытаясь сбросить чужую руку, но Ичиго не убрал. Наоборот, легонько сжал пальцы, чувствуя под тканью футболки горячую, живую кожу. — Еще как мурчал, — Ичиго улыбнулся. Не победно, не насмешливо — а как-то по-дурацки, во весь рот, сощурившись от утреннего света, который уже пробивался сквозь шторы. — Как большой кот. Я чуть не умер от умиления, Гримм. Честно. Гриммджоу прищурился, и в его глазах мелькнуло что-то опасное — но не для Ичиго, а скорее для него самого. Он явно переваривал информацию, пытался придумать, как выкрутиться, как сохранить лицо, но все его обычные приемы, рык, угроза, удары были сейчас бесполезны. Потому что Куросаки не боялся. Потому что Куросаки смотрел на него так, будто увидел что-то настоящее. И это пугало Гриммджоу больше, чем любой бой. — Отвали, — прошептал он, но не двинулся с места. Не оттолкнул. Только отвел взгляд, уставившись куда-то в стену, и замер, как загнанный в угол зверь, который вдруг понял, что угол этот совсем не страшный. Ичиго не отвалил. Он лежал, смотрел на смущенного, злого и одновременно такого беззащитного арранкара, и думал о том, что, наверное, это и есть то самое — когда перестаешь быть врагами и становишься просто... двумя существами, которым больше некуда идти, кроме как друг к другу.  Тишина накрыла их сразу. Но теперь она была приятная — не та давящая, полная невысказанного, которая висела между ними все эти годы, а мягкая, утренняя, когда слова уже не нужны. Рука Ичиго легла на щеку Гриммджоу — осторожно, почти несмело, как будто он трогал что-то хрупкое, что может разбиться от одного резкого движения. Большой палец провел по скуле, задержался на шраме под глазом. Гриммджоу замер. Не отстранился. Не рыкнул. Только смотрел — тяжело, исподлобья, но в глубине его глаз плескалось что-то совсем другое. Не вызов. Не ярость. Что-то, чему он сам боялся дать имя. Потом они, наверное, подерутся и будут проклинать друг друга — это было в их стиле, привычный танец клинков и оскорблений, который заменял им всё остальное. Но не сейчас. Сейчас Гриммджоу позволил ему себя трогать. Позволил чужой ладони скользнуть с щеки на затылок, позволил себе пальцам запутаться в спутанных рыжих волосах, которые он столько раз видел с крыши напротив. А затем... Поцелуй. Не тот, от которого взрываются миры и рушатся стены. Не драматичный, не отчаянный. А просто касание. Губы Ичиго — теплые, чуть потрескавшиеся после сна, встретились с его губами, и Гриммджоу на секунду забыл, как дышать. Он не знал, что так бывает. Чтобы не больно. Чтобы не в драке, не в попытке доказать что-то. Чтобы просто, губы на губах, и тишина, и утро за окном, и запах кофе, который уже начал вариться на кухне, но кому теперь до него дело. Гриммджоу не ответил сразу. Стоял, как вкопанный, чувствуя чужое дыхание на своем лице. А потом, сдался. Так, как сдается тот, кто всю жизнь только и делал, что сражался. Рука сама поднялась, пальцы вцепились в ворот футболки Ичиго — не оттолкнуть, а притянуть ближе. Он ответил на поцелуй. Неумело, жестковато, но так отчаянно, будто боялся, что это последний. Ичиго ахнул ему в губы, от неожиданности, от того, какой горячей оказалась кожа Гриммджоу под пальцами. Вторая рука легла на поясницу, притягивая ближе, и арранкар не сопротивлялся. Он вообще перестал сопротивляться. Просто лежал там, где час назад проснулся в чужой постели, в чужой футболке, с чужим теплом под боком, и позволял. Поцелуй сменился другим. Более глубоким, но не жадным. Ичиго целовал уголки его губ, скулы, шрам на переносице, который сам когда-то оставил. Гриммджоу вздрагивал от каждого прикосновения, но не отворачивался. Пальцы на затылке Ичиго сжимались и разжимались, будто он никак не мог решить,  бежать или остаться навсегда. — Ты дрожишь, — прошептал Ичиго, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза. — Вовсе нет, — солгал Гриммджоу. Но губы его и правда дрожали, не от холода, не от страха. От того, что слишком много. Слишком хорошо. Слишком правильно. Куросаки улыбнулся, той своей улыбкой, от которой у Гриммджоу всегда что-то переворачивалось в груди, даже когда он видел ее с крыши напротив. — Врешь, — сказал Куросаки и снова поцеловал мягко, в уголок губ, а потом опустил ладони на плечи Гриммджоу и просто прижал к себе. Ничего больше. Просто обнял. Крепко, по-дурацки, как обнимают самое дорогое, что есть в жизни. Гриммджоу уткнулся носом в его шею. Запах, тот самый, от которого кружилась голова еще на той крыше. Стиральный порошок, утренний сон и что-то неуловимо-свое. Он вдохнул глубоко — и вдруг понял, что не хочет больше никуда уходить. Ни в Уэко Мундо, ни в бой, ни в одиночество. Он хочет остаться здесь, в этой тесной кухне-прихожей, в душной летней тишине, прижатым к теплому живому человеку, который не боится его касаться. — Куросаки, — прошептал он, и голос сел на середине. — Ичиго, — поправил тот тихо. — Мы уже... мы уже не враги, Гримм. Можешь называть меня по имени. Гриммджоу молчал долго. А потом выдохнул, куда-то в чужое плечо, так, что шинигами едва расслышал: — Ичиго. И в этом имени, непривычном, неудобном, выдавленном почти через силу, было столько, сколько не вместили бы все крики битв и звон клинков. Сдача. Принятие. Первый шаг туда, где нет ни врагов, ни союзников, а есть только двое. Ичиго поцеловал его в макушку — туда, где рыжие волосы арранкара казались совсем светлыми на фоне его собственных. И замер. Слушал, как бьется сердце Гриммджоу — быстро, сбивчиво, совсем не по-хищному. Как дыхание выравнивается, как напряжение уходит из плеч. — Оставайся, — сказал он просто. Не вопрос, не приказ. Просто приглашение. И Гриммджоу, который никогда никому не подчинялся, который скорее умер бы, чем признал чью-то власть над собой, кивнул. Молча. Уткнулся глубже в чужую шею и закрыл глаза. — Я остаюсь, — прошептал он. И в этом «остаюсь» было всё, его прошлое, его настоящее и то, чему еще только предстояло случиться.