Наследство.

      Илья знал, что значит "не вписываться". Это знание, это чувство преследовало его на протяжении всей жизни, с самого детства. Тогда ещё в школе он ввязывался в драки за косые взгляды, что, вообще-то, скорее были плодом его стыдливого воображения, которое всегда искало повод зацепиться за любую мелочь.       В семье Шейна идиллия — когда они ужинают с его родителями, стол накрыт на четыре персоны, Юна мягко расспрашивает про их планы на неделю, Дэвид, говоря своим спокойным, уверенным голосом, интересуется мнением Ильи по поводу нового гриля. Не то чтобы Илья разбирался, но ему приятно, когда его мнением интересуются. Шейн, как всегда всё контролирующий, переживает, что болтовня родителей его смущает, он их притормаживает и украдкой кладёт ладонь на колено своего парня под столом. Они весело улыбаются и в груди робко растекается тепло.       Семью Розановых и семьёй-то было тяжело назвать — так, группка людей, ненавидящих друг друга, но почему-то живущих под одной крышей. Илье всегда было холодно дома, его грудная клетка сжималась от спазмов, когда он приходил с тренировок — самым последним. В семье Розановых общались только криком, либо мёртвым показательным молчанием. Даже мама кричала. Да, на отца, она тоже человек и могла вспылить, но тогда Илью это пугало ещё сильнее, она тоже кричала. И он кричал.       В семье Шейна никто не кричит и, наверное, поэтому, даже когда в груди теплеет, он понимает, что не вписывается.       Хотя он точно не знает, может на Шейна и кричали, когда он проказничал, будучи маленьким. Илье не хотелось бы обесценивать его детские страдания или делать поспешных выводов, но по рассказам Юны тот был образцовым ребёнком — тихим и спокойным, чаще занимающимся своими делами вдали от всех детсадовских и школьных драм. Да, полная противоположность мальчугана Розанова с двумя выбитыми передними во втором классе, побритым налысо шкодником.       Так что сильно вряд ли на Шейна кричали в детстве.              В любом случае, он сильно вряд ли об этом узнает. О таких вещах не спрашивают, Илья пытался.       Ох, он правда пытался даже шутить о своём опыте взросления, но получал только сочувствие в глазах Юны, растерянность Дэвида и коктейль из всего вышеперечисленного у Шейна. Они не находят смешным то, что Илья прятался под столом в своей комнате, потому что боялся пьяных отцовских сослуживцев. Да, так что он перестал шутить. Их больше веселит русский акцент.       В целом, как о таком спрашивают? Не может ведь он за завтраком сказать «А на тебя кричали родители, когда ты был маленьким?» Или обронить после матча «Дэвид делал вид, что тебя не существует, целую неделю за незабитую шайбу?» В конце концов, во время секса точно нельзя непринуждённо задать вопрос «Тебя били кожаным ремнём с военной пряжкой?».       Илью аж передёрнуло. Конечно нет.       Мистер и миссис Холландер замечательные люди, замечательные родители, воспитали замечательного ребёнка, который вырос и ни разу не повысил голос во время ссоры со своим парнем.       А вот Илья часто кричит — это генетика — он так думает. От матери ему достались только кудри и клиническая депрессия. От отца, увы, чуть больше — глаза, взгляд, форма носа и отвратительная агрессия, что плещется через край. Ну а вишенкой на торте стал риск деменции.       Шейну от папы достались первые коньки, клюшка и шайба на день рождения. Так называемая разница менталитетов.       Ещё до того как встретить Шейна вживую, он ему завидовал. Он на него даже злился (папино наследство).       Милый мальчик, родившийся с золотой ложкой во рту, обнимается с мамой после тренировки в сезон новичков. Смотреть было противно. Илье казалось, что его могло бы вырвать прямо там. Сейчас он понимает — ему вообще было всё равно на то, что взрослый парень ведёт себя так непозволительно нежно, как бы "не по-мужски".       Просто ему тоже так хотелось.       Он хоть и одержал победу над Холландером в тот раз, был собой невероятно горд, но что-то не давало ему ощутить себя победителем. По-настоящему. Через пару месяцев была годовщина смерти мамы и он не мог думать ни о чем, кроме как об этом первом юбилее.       А Холландер, маменькин сынок, обнимался с Юной.       Розанову трудно идти против своей природы, он часто злится, если не постоянно. Конечно, теперь было на одну проблему меньше: он перестал сдерживать слёзы при Шейне. Но вот гнев — штука посерьёзнее.       Он вроде как и не понимает даже, когда голос превышает положенный лимит громкости. Он просто привык кричать, когда зол или раздражён, вот и всё. Так что, когда они с Шейном ссорятся по ерунде, он тоже не замечает. Злость накатывает, расширяет зрачки, зачем-то формирует горячие мысли в необдуманные громкие слова и Шейн ловит его за руку, ощутимо сжимает и вкрадчиво, хоть и настороженно, смотрит прямо в глаза.       — Не кричи на меня.       И Илью будто холодной водой окатывает.       Он кричал?       Он внезапно тушуется, отмахивается от прикосновений на всякий случай и мотает головой, всё ещё ведёт себя как козёл, но хоть замолкает. Шейн конечно замечает эту растерянность, — он не может не заметить, дотошный до деталей фанатик, — наверное, только из-за этой своей внимательности он ещё не ушёл от такой ходячей катастрофы, хотя стоило бы. Но он поразительно точно считывает все настроения Ильи и понимает.       Замечательный Шейн Холландер, воспитанный в тепле и уюте, без нужды выживать в собственном доме, понимает его. И Илья в этом действительно не сомневается.       Он проводит ладонью по лицу, тяжело вздыхая, и жмурится. Сделав шаг назад от предмета их глупого спора — кухонного стола — заодно и от Шейна, опускается на корточки и утыкается лицом в колени, ероша свои волосы.       — Извини. Давай возьмём тот, что тебе нравится, мне всё равно.       Он этого не видит, но Холландер хмурится и прикусывает внутреннюю сторону щеки. Делает к нему шаг и тоже садится на пол — спускается со своего Олимпа на уровень Ильи.       — Нет. Тебе не всё равно. Лучше нормально поговорим, ладно?       Шейн кладёт руку на его спину, от середины ведёт к шее и запускает пальцы в золотые кудри. Говорит так вкрадчиво и серьёзно, но тихо. Переживает.       Кажется, таким же тоном мама расспрашивала Илью про причину очередной драки в школе.       Внезапно его снова подташнивает.       Шейн не прощает его сразу, не забивает на проявления этой агрессии. Он читает про управление гневом, про дыхательные практики и после даже заказывает на Амазон коробку антистрессов. Всё это он делает не для себя, у него нет наследства в виде проблем с агрессией, мог бы и не стараться, никто не сказал бы ему ничего предосудительного. Он это делает, потому что ему, опять же, по какой-то причине, не всё равно на Розанова.       Ещё он предупреждает родителей. Потому что Илья позволил себе расслабиться рядом с ними (почувствовать себя "как дома", если хотите) и однажды повысил голос на Дэвида, когда что-то подгорело на гриле. Тот, впрочем, тоже вкрадчиво взглянул ему в глаза, сказал что-то вроде..       «Сынок, это просто мясо. Всё нормально.»       Тем самым голосом, которым прощупывают почву или пытаются наладить контакт с загнанным в угол животным. Растерянно. Дэвид хлопает его по плечу. Илье становится стыдно, но он теперь видит ещё одну вещь, которую Шейн перенял у своего отца.       Для Ильи характерно осуждение, он к этому привык, но у Холландеров, должно быть, отсутствует часть мозга, отвечающая за выработку этого тяжёлого чувства, потому что он на себе его не ощущает.       Когда он злится и изо всех сил сдерживается, Шейн переплетает их мизинцы.       Когда он повышает голос хотя бы на тон, Шейн его пресекает строгим взглядом. Илья теряется и склоняет голову, — «Точно, извини. Прости, я снова кричу.» — потом они успокаиваются, разговаривают, а в конце он получает заслуженную похвалу в виде поцелуя в лоб.       Дэвид и Юна учтиво и мягко его направляют. Они тоже, удивительно, но понимают.       Каким-то образом эта идеальная семья понимает Илью Розанова. Каким-то образом они его терпят и продолжают звать на семейные ужины, интересоваться планами на неделю и мнением по поводу нового гриля.       И почему-то в этой семье Илья чувствует себя гораздо более "вписывающимся", чем когда-то в своей собственной.