Ночная гостья

      Гермиона никому не рассказывает о своих отношениях. Она давно рассталась с Роном, так и не уехала в Болгарию к Краму и не стала министром Магии.       После Войны все приоритеты поменялись, желания и цели сместились. Страх, что всё привычное может в любой миг исчезнуть, никуда не пропал даже после смерти Волдеморта; скорее слегка смазался, оставаясь на кромке сознания незримым грузом.       Теперь Гермиона работает в книжном магазине в Косом переулке, по вечерам читает на увитой диким виноградом веранде своего домика в пригороде Лондона и вяжет.       Рон и Гарри смеются, называют её копией миссис Уизли и ждут свитера на Рождество. На их колкости Гермиона лишь закатывает глаза и фыркает — совсем как Живоглот.       Ей стыдно признаться в своём страхе, стыдно сказать, что вязание помогает немного заземлиться, успокоиться и прочувствовать настоящее.       Спица колет палец, капелька крови выступает на бледной коже — лёгкая боль возвращает в реальность, благодаря ей стирается пелена кошмаров.       Теперь она реже выходит на улицу и меньше общается с друзьями, пишет им письма лишь раз в две-три недели. Джинни тревожно замечает при встречах, что Гермиона скоро сойдёт с ума, если будет жить затворницей и разговаривать лишь с котом.       «Я не сойду с ума, и я не затворница! Мне есть с кем поговорить!» — каждый раз почти срывается с языка, однако она сдерживается и кивает в ответ.       Поговорить действительно есть с кем: у таинственного кого-то чёрные волосы, спрятанные под вишнёвый шёлковый платок, мягко шуршащее платье и туфли на тонких каблуках.       Кто-то приходит по ночам, цокает по каменной дорожке и насмешливо улыбается при встрече. О ком-то она никому не рассказывает, сохраняет тайну лишь для себя. — Ты каждый раз так забавно удивляешься, Грейнджер, словно не рада меня видеть, — прохладный голос заполняет коридор и лукаво ласкает шею. — Могу зайти? — Да, конечно, — Гермиона чуть краснеет, отходя в сторону.       Живоглот мурчит, довольно трётся о ноги ночной посетительницы и скрывается в глубине дома, рука с длинными чёрными ногтями гладит его по рыжей пушистой шерсти. — Хороший мальчик. Ты куда довольнее, чем твоя хозяйка, — гостья издаёт нечто среднее между смешком и фырканьем. — Извини, я рада, просто устала немного, — вишнёвая сумка от известной фирмы занимает своё привычное место на комоде. — Ты очень красивая, Панси! С подиума пришла?       Панси закатывает глаза, но улыбается на комплимент; её помада оставляет заметный след на бледной щеке Гермионы. — Ты тоже, только, кажется, стала ещё печальнее.       Они идут на кухню, разливают вино по бокалам и включают на фон слабую музыку по радио. Пока исполнитель тянет незамысловатый припев, Гермиона зажигает свечи, магией подогревает ужин и суетится у плиты.       Готовить она по-прежнему не любит и делает это неумело, но ради Панси отчего-то хочется научиться. — Сегодня просто карбонара, я… я не выходила из дома, если честно, — стыдливый взгляд устремляется на подрагивающие руки, кудрявая прядка выпадает из белой косынки.       Гермиона — в длинной клетчатой юбке, свитере и с убранными в косу волосами. Последние дни на работе у неё отпуск, и вставать с кровати всё труднее, однако из-за ночной встречи она заставляет себя двигаться.       Почистить зубы тяжело, сходить в душ — тоже. — Всё в порядке, уверена, что получилось отлично! — выражение лица Панси смягчается, насмешливая ухмылка перетекает в нежную встревоженность.       Она мало обращает внимания на вкус и никогда ничего не говорит, если блюдо подгорело или не удалось. Будь это Драко, Тео или же Блейз, Панси бы уже осыпала их всевозможными насмешками и ядовитым сарказмом, но с Гермионой язык не поворачивается сказать гадость.       В школе они никогда не ладили, переругивались в коридорах, соперничали на занятиях. Теперь все выросли, стали умнее и покладистее — Война помогла всё расставить по местам. После неё бывшие враги вернулись в нейтралитет, стали почти друзьями.       Правда, иногда Панси кажется, что Гермиона так и не вернулась.       Она здесь: живёт в своём спрятанном от чужих глаз домике, прячется в полутёмных комнатах и вяжет вечером на крыльце под стрекот кузнечиков. Она здесь: работает, иногда встречается с друзьями и соглашается на тайные свидания.       Она здесь. Однако при этом её здесь нет.       У Гермионы Грейнджер — волевой взгляд, несгибаемые амбиции и умение за себя постоять. У Гермионы-которая-живёт-в-доме-с-коричневой-крышей — тихий голос, дрожащие руки и огромные печальные глаза в обрамлении длинных ресниц.       Вместо джинсов и толстовок — длинные юбки и большие свитера, вместо вечно лохматой гривы волос — косы под косынкой и аккуратно расчёсанные завитки.       Та Гермиона была взбалмошной. Эта пытается всем доказать, что она в порядке. И все почти верят. — Приятного аппетита, — бекон слегка обуглился, сливок больше нужного. — Спасибо, выглядит потрясающе! — Панси врёт и наматывает спагетти на вилку.       Больше всего на свете ей хочется, чтобы эти губы, застывшие в вечно неловкой улыбке, изогнулись в чём-то нормальном. Пусть фыркают, насмехаются, издеваются или саркастично передразнивают. Пусть ноют, выпячиваются или злятся.       Тишина убивает. Извинения за тишину выглядят ещё хуже. — Как ты себя чувствуешь? — Панси проглатывает плохо прожаренный кусочек бекона, её пальцы ласково оглаживают коленку под клетчатой тканью. — Я в порядке. Не переживай, пожалуйста, со мной всё хорошо.       Одна врёт про еду, вторая — о своём самочувствии. Обманутыми оказываются обе. — Знаешь, ты не выглядишь как человек, который в порядке, — Панси поправляет складки платья и чуть наклоняет голову, рассматривая острые скулы и выступающие костяшки.       Гермиона — маленькая и худая, как фарфоровая куколка, так и норовящая разбиться. Под тонкой кожей видно переплетения сосудов, на виске бьётся голубая жилка. — Я в порядке, — упрямо повторяет она. — Всё в норме, просто… просто сейчас такой период. — Период, ага. Ты же знаешь, Грейнджер, что я всегда рядом, правда? Если тебе тяжело или… или хочется преодолевать этот «период» не одной, то я могу остаться.       Нежный румянец ползёт по щекам и задевает уши. У печальной девочки смущённо блестят глаза, язык облизывает губы чаще обычного. — Ты хочешь остаться?       Панси цокает и закатывает глаза, мягко гладит коленку под юбкой: — Я хочу, чтобы тебе стало легче, и если моё присутствие поможет, то да.       Гермиона мнётся и теребит край косички, отпивает вина, чтобы выиграть ещё немного времени на подумать, а затем наконец быстро кивает. — Хорошо, — Панси отодвигает тарелку с недоеденной карбонарой. — Тогда я останусь, пока тебе не станет лучше, договорились? Будем гулять понемногу, двигаться, разговаривать. — И лежать, — еле слышный шёпот прячется за нервной полуулыбкой. — И лежать, — с тяжёлым вздохом соглашается Панси, её ладонь отрывается от колена и сжимает худые пальцы Гермионы, большой палец оглаживает выступающие костяшки. — Я сделаю всё, что ты скажешь, но не оставлю тебя в одиночестве.       После Войны они встретились случайно, пересеклись в Косом переулке и зашли в кофейню выпить чашку кофе. Одна чашка превратилась в другую, затем плавно перетекла в бокал вина и общий ужин в маленьком домике с коричневой крышей, окружённом персиковыми деревьями и диким виноградом.       Панси приходит каждую ночь на пару часов; сегодня она впервые останется, чтобы помочь всё наладить. Между страхами и спокойствием лежат недели объятий и месяцы поцелуев в лоб во время панических атак и истерик.       У неё много времени. Особенно для Гермионы.