Объятья ночи.

Это произошло через один год после знакомства ведьмака и поэта. Лютик, закончив выступление, поднялся в их общую комнату пересчитать заработанные монеты – лишь для этого, а не потому что хотел дождаться Геральта. – Это на куртку... новые струны, – поэт посмотрел на свою фантазийную шапочку с потрёпанным пером цапли и добавил в список ещё одну вещь. Орены поблёскивали в блеклом свете подгорающего каганца. Лютик выдохнул, прикрывая глаза и вытягивая ноги под столом, которые сильно ныли после выступления. За окном завывал ветер, кроны деревьев, подвластные стихии, склонялись под порывами холодного воздуха, шурша своей листвой. Вдалеке залаяла собака. Луна пускала в комнату свои холодные лучи, выглядывая из-за тусклых облаков на тёмном небе. Дверь в комнату резко распахнулась, ударяясь о стену. Поэт вздрогнул, еле сдерживая неблагородный вскрик, и обернулся. На пороге стоял Геральт, опустив подбородок на грудь и переводя дух. Весь мокрый, в тине, грязи и чьей-то крови. Присмотревшись и не заметив открытых ран, Лютик сделал вывод, что кровь была не ведьмака. Поэт присвистнул. – Решил по пути искупаться? Знаешь, болота не лучшее место для этого, мой дорогой друг. Геральт поднял голову на барда, показывая своё лицо бледное, исчерченное чёрными венами и с глазами по черноте подобными ночному небу. – Лютик... Тихо проговорил Геральт, заходя в комнату, запирая за собой дверь. Поэт видел его таким впервые, и мурашки пробежали по его коже от этих полных тьмы глаз. Не от страха, нет, от чего-то более глубинного и острого. Он решил сделать вид, что не замечает ни этого чувства, ни чёрных глаз ведьмака. – Что "Лютик"? Я правду говорю, выглядишь ужасно, да и пахнешь уж точно не розами. Сможешь нагреть себе воду своей магией? – спросил Лютик, поворачиваясь обратно к столу и изображая рукой что-то наподобие Игни. Ну, он хотя бы попытался это сделать. Геральт не ответил, лишь промычал что-то, что за ответ принять было трудно. Лютик повёл плечом: он ещё не настолько хорошо знал ведьмака, чтобы различать все его виды хмыканья, но вроде это было что-то наподобие согласия. Тихие шаги раздались сзади, и поэт уже хотел было вновь повернуться к другу, как на его плечи опустились руки, обхватывая и притягивая ближе к ведьмачьей груди. Подбородок Геральта уткнулся в макушку Лютика. Поэт в удивлении замер, как олень под прицелом стрелы, округлившимися глазами уставившись в стол с разбросанными по нему монетами. Не то чтобы они никогда не обнимались. На прощание, при встрече, после хорошей пьянки. Но... чтобы так. Просто потому что захотелось. – Геральт? – позвал Лютик, разрывая тишину. Геральт молча стиснул барда ещё крепче, оставляя на его рубахе грязные следы, вдыхая. Геральт его...нюхал? Поэт не оставил столь варварские действия по отношению к его одежде без внимания. Лютик попытался вывернуться из ведьмачьей хватки, но та стала лишь сильнее. – Геральт, что происходит? Отпусти меня! Ты грязный и всё ещё воняешь! Отпусти, кому я сказал! Ведьмак так же быстро, как и обнял Лютика, так и отпустил его. Это было секундное помешательство, сумасшествие. Хоть Лютик ещё плохо изучил ведьмака, но ему не составило труда понять, что с ним что-то не так. Движения его были рваными и лишёнными ловкости. Бард нахмурился, смотря, как Геральт буквально сдирает с себя доспех и одежду, кидая её рядом с бадьёй. И всё это молча. Ведьмак и так был не из разговорчивых и объяснять ничего был не намерен, а Лютик впервые не знал, что сказать. Ему казалось, скажи он хоть что-то – произойдёт что-нибудь плохое. Поэтому в комнате стояла неловкая и густая тишина. Юлиан скинул грязную рубаху на стул, обещая себе, что разберётся с этим завтра. Геральт, вроде, нагрел себе воду и оттирал свои волосы от грязи и тины, если судить по запаху травяного мыла, что разливался по комнате. Лютик завалился на узкую кровать у стены, поднимая облако пыли из не первой свежести постельного белья. Выдохнув, бард прикрыл глаза, поворачиваясь к стене лицом. Что это было? Что на Геральта нашло? Резкий прилив нежности? Может, его по пути прокляли? Или он просто пытался так задушить Лютика? Лютик сжал в пальцах одеяло, пытаясь отогнать навязчивые мысли. Он и вправду устал за сегодня, но теперь из-за напряжения, витавшего в воздухе, не мог расслабиться. Поэт просто лежал с закрытыми глазами, так и не уснув, когда ведьмак после банных процедур лёг рядом с бардом. Кровать была узкая, и Лютик чувствовал спиной, как Геральт всё ещё напряжён. Они оба не спали, тишину комнаты разрывало лишь их спокойное дыхание. Лютик старался не шевелиться, будто это могло создать видимость сна. У него медленно начинало затекать плечо, когда он тихо выдохнув произнёс: – Если тебе нужно... можешь обнять меня? Это прозвучало больше как вопрос. Лютик не знал, нужно это Геральту или нет. И что вообще в таком случае нужно ведьмаку. После его слов последовало несколько секунд тишины, за которые он успел обругать себя на чём свет стоит за такое предложение, а тем более ведьмака, что вёл себя очень уж странно. Но раздался скрип старой кровати: Геральт, повернувшись к Лютику, обхватил его рукой поперёк обнажённой груди, притягивая к себе и вновь утыкаясь в макушку поэта, тихо выдыхая. Расслабляясь. Полежав так немного и привыкнув к ощущению руки на себе и тёплому дыханию за спиной, Лютик тоже расслабился. С утра он обязательно расспросит Геральта, что всё это значит. А сейчас... Он ужасно устал и хочет спать. *** – Значит, все эти объятья – из-за твоих эликсиров? – уточнил Лютик после их утреннего разговора. Оказывается, из-за побочек и каких-то там мутагенов Геральт становится просто ужасно тактильным. Лезет обниматься и всё в этом роде. Держаться может, но тогда выглядит так, будто проглотил железный прут. – Только при большой токсичности и дозировке, что бывает редко, так что тебе не о чем беспокоиться, – объяснил Геральт, хотя это скорее звучало как оправдание. А это уже было странно: ведьмак редко, если не сказать никогда, не оправдывался, особенно перед Лютиком. Поэт так всю ночь и пролежал в объятьях ведьмака, и тот явно чувствовал себя не в своей тарелке из-за этого. Будто он принудил Лютика к объятьям. – Хорошо... но если что, я не против. Просто не ожидал такого проявления привязанности от тебя. – Это не проявление привязанности, – спокойно заметил Геральт, вставая с кровати, на которой они всё это время сидели плечом к плечу, и потягиваясь. – Конечно. Ты ко всем лезешь обниматься, я так и понял. – Из-за эликсиров. Лютик усмехнулся, наблюдая, как Геральт начинает собирать вещи, которые остались лежать рядом с бадьёй. – Оправдывайся. Всем нужны объятья, даже таким, как ты. Геральт повернулся к поэту. Янтарные глаза сощурились, смотря на Лютика, изучая и пытаясь укорить в столь глупых словах. Поэт улыбнулся ведьмаку, легко приподняв кончики губ. – Может быть. Вдруг прозвучал тихий ответ ведьмака, и тот отвернулся обратно к вещам, больше не смотря на поэта. Лютик взглянул на спину ведьмака, после — за окно: день только начинался, и их путь тоже. Может быть, в следующий раз Лютик сможет чуть лучше понять своего друга. Он надеялся на это. --- Следующий раз случился через два года. Их часто разводили дороги, люди и они сами. Но каждая встреча была знаменем новых баллад и вот таких вот странных заказов, на которые отправлялся Геральт. Волколак, что загрыз уже нескольких людей из деревни, обитал в глуши тёмного, страшного, холодного леса, куда поэт отказался даже смотреть, не то что идти. "А я и не предлагаю" – с этими словами ведьмак ушёл два часа назад. Костёр взвивался ввысь яркими искрами огня. Лютик задумчиво перебирал струны лютни. Может, конечно, его внутренние часы сломались и спешили, но всё же... нет, вовсе он не переживает. Геральт профессионал и Лютик в это верит, но шрамы на ведьмачьем теле откуда-то да берутся. Поэт пробежался в последний раз пальцами по струнам лютни, после приглушая ладонью игру и всматриваясь в тёмные кроны деревьев, в зловеще переплетающиеся ветви. Брр... идти туда было сродни ступить на дорогу кошмаров и страхов. Неизвестность темноты съедала заживо, не давая и шага сделать. Внутренние часы уже били два с половиной часа, и хоть Геральт мог вернуться лишь под утро, но что-то внутри поэта скреблось о ребра, заставляя их неприятно зудеть беспокойством. Лютик поднялся на нетвёрдых ногах, закидывая лютню за спину, и, ещё раз взглянув в темноту леса, сдержал себя от того, чтобы перекреститься, и шагнул навстречу неизвестности. Из ближайших кустов послышался шорох и ворчание. Поэт немузыкально взвизгнул от резкого звука, раздавшегося в напряжённой тишине. Он даже шага в лес не ступил, а уже какая-то неведомая тварь хочет накинуться на него. Отпрыгнув ближе к костру, Лютик испуганно смотрел на кусты, из которых вышел... ведьмак. Сгорбленная фигура, с мечом в руке, с рваными и тяжёлыми движениями, но всё же знакомая. Страх отпустил сердце, давая барду выдохнуть. – Геральт, это ты... – Лютик. Этот тон, каким было произнесено это "Лютик", заставил пробежать холодок по загривку поэта, как когда-то в комнате таверны. И бард уже знал, что увидит, когда Геральт выйдет из тени деревьев в свет костра. Чёрные глаза и столь же тёмные вены, что исчерчивали лицо ведьмака, как удары молний в грозовой день. – Святая Мелитэли, – пробормотал Лютик себе под нос. Он просто был не готов к такому Геральту. Как и в первый раз, ведьмак выглядел как натянутая тетива лука, он будто был готов в любой момент кинуться на Лютика. Как дикая собака, что вроде и была дружелюбна, но сейчас ты не знаешь, что от неё ожидать. – Ты как? Не ранен? – поэт медленно подошёл к Геральту, изучая его на наличие ран. Ведьмак вдруг двинулся навстречу поэту, убирая меч в ножны за спиной и быстро хватая барда за плечи, притягивая к себе, чуть ли не повалив их обоих на траву – так быстро и резко это произошло. Ведьмак уткнулся поэту в шею, вдыхая, а после выдыхая, согревая кожу своим дыханием. Лютик замер, как и в прошлый раз, довольно удивлённый развитием событий. Но всё же расслабиться было легче, и обхватить спину ведьмака руками – тоже, хоть от него пахло мокрой псиной, кровью и чем-то горько-еловым, поэт закрыл на это глаза. Руки ведьмака сжимали его сильно, но не так, чтобы причинить хоть какой-то дискомфорт. Костёр сзади пылал. Звёзды мерцали на небе. Сколько они так стояли, Лютик не знал, его внутренние часы видимо перестали работать. Но костёр всё так же пылал, звёзды сверкали, когда он всё же решил позвать ведьмака: – Геральт? Ты как? Ведьмак что-то пробормотал ему в шею, коля недельной щетиной. – Отцепись от моей шеи и скажи нормально, – потребовал Лютик, упирая ладони в плечи ведьмака, сжимая на них пальцы и надавливая. Геральт поднял голову, выпрямляясь и кивая. Глаза всё так же были чёрными, но ведьмаку было явно лучше. – Всё нормально. –Я уж думал, ты онемел, – поэт взглянул на свою рубашку, которая находилась в самом плачевном из всех состояний. – Ну вот, весь измазал меня. Как ты предлагаешь это отмывать в этой глуши? Ведьмак прикрыл глаза, всё ещё держа руки на плечах поэта, что возмущённо ворчал, осматривая свою одежду. Каждый раз Геральт лез обниматься весь грязный, в кровище, пыли и каких-то ошмётках чудища. – Мне хорошо заплатят за волколака, купим тебе новую рубашку. Лютик поднял взгляд на Геральта, отрываясь от пятен на одежде. Вот это неожиданно. Обычно бард сам себе покупал одежду, а Геральт мог только подкинуть на комнату или пиво. А тут такая щедрость. – Ничего не говори, – почувствовав, что поэт вновь хочет начать говорить, пробормотал Геральт, снова обнимая и прижимая к себе барда. Луна вышла из-за облаков, облачив в свои серебряные лучи фигуры двух мужчин, что обнимали друг друга посреди ночной поляны. --- Со временем поэт привык к этим редким эпизодам-обострениям ведьмака, не задавая вопросов. Почему он, а не кто-нибудь ещё или ближайшее дерево? Сначала его это просто не интересовало, а потом спрашивать было слишком поздно. Поэтому он просто привык, да и не то чтобы ему было неприятно – может, совсем немного из-за крови и грязи на одежде. Ну да, лезет обниматься, почему бы и нет? Ну, ведёт себя странно. Так это всё отходняки после эликсиров. Почему Лютик? Это знает только Геральт. Спросив его однажды об этом, поэт был награждён многозначительным молчанием и не менее многозначительным взглядом. Всё бы хорошо. Даже если поэт начал подмечать, что ведьмак кажется... принюхивается к нему. Но это всё ещё ничего странного. Просто в один из таких эпизодов Геральт укусил его. Без предупреждения, ничего не спросив, не сказав. Они были в очередной тесной трактирной комнате. Каганец тускло освещал помещение на пару с лучами луны, что проникали сквозь тонкие засаленные занавески. Лютик полусидел на узкой постели, читая "Легенды Скеллиге" в потрёпанной синей обложке. Геральт, что после заказа на архигрифона всё же соизволил быть засунутым в бадью и заштопаным, сейчас обнимал поэта, лёжа на нём, привычно утыкаясь в его шею, спокойно дыша. Идиллия. Вроде бы. Плечо Лютика пронзила резкая и острая боль, от чего поэт вскинулся, дёргаясь. Боль ушла, а вместе с ней, ощущение тепла и чего-то мокрого. Бард подорвался с места, Геральт сел рядом как ни в чём не бывало. Лютик, всё ещё не понимая, что это сейчас было, отодвинул ткань рубахи с плеча. Красная отметина в виде зубов проявилась на коже барда. – Геральт!... Какого чёрта?! — поэт озадаченно и растерянно уставился на ведьмака, что задумчиво облизнул свои губы. – Геральт! Не игнорируй меня! Это было очень грубо с твоей стороны... и дико. – Прости. Не хотел делать тебе больно. – Тогда зачем, ты это сделал? Ведьмак задумчиво посмотрел на Лютика, проводя рукой по его колену, вырисовывая пальцами незатейливый узор на ткани штанов. – Ты вкусно пахнешь. – Что? – Вкусно пахнешь. Лютик удивлённо уставился на ведьмака, которого, если бы поэт знал хуже, можно было назвать смущённым. – Не знал, что тебе так понравились мои новые масла. Сказал бы прямо, я не жадный, могу поделиться. – Не в маслах дело. – То есть... ты хочешь сказать, тебе нравится, как пахну именно я? Ведьмак кивнул. – А кусаться-то зачем? – Я уже извинился. Лютик покачал головой. Ну уж нет, Геральту придётся объясниться. – Это не ответ, Геральт. Мне нужно знать, вдруг ты снова захочешь меня укусить? Я должен понимать, за что страдаю. Геральт отвернулся от Лютика – занавески вдруг оказались слишком интересным зрелищем. – Я уже сказал, это всё из-за твоего запаха. Ты пахнешь... – Геральт замялся подбирая слова. Он хотел, чтобы Лютик точно понял его, его чувства и ощущения. – ...очень хорошо. Не как другие люди рядом со мной. Не страхом. Кислым противным страхом. Геральт три года назад, завалившись в их комнату после заказа, думал, что когда Лютик увидит его глаза, какой он бывает, то тоже покроется липким ароматом ужаса. Но этого не произошло. Лютик не был напуган. И этот случай, та ночь, то, что поэт разрешил после себя обнять, навсегда осталось в памяти ведьмака светлым воспоминанием. Геральт молчал, продолжая изучать занавески. Он не знал, что ещё должен сказать. Раскрыть все карты? Все те странные трепетные чувства, что возникают в его сердце при Лютике, хотя должны были быть вытравлены ещё в начале его ведьмачьего пути? Для одного тихого вечера это слишком много. Может, как-нибудь в другой раз… или никогда. Поэт, видя, что от Геральта он больше ничего не добьётся (как обычно бывало, когда тот строил слишком грозную физиономию), махнул рукой и лёг обратно, вновь открывая книгу. – Только не кусаться, – ответил Лютик на вопросительный взгляд ведьмака, что после этих слов вновь завалился на барда, утыкаясь лицом в изгиб плеча, где оно уже переходит в шею. "Большой котяра" – промелькнуло в мыслях поэта, но он их быстро отогнал. Просто Геральту иногда нужна помощь. Странная помощь, но почему бы и нет, если эти объятья ему помогают. Только больше поэт надеялся, укусов не будет. По крайней мере без личного согласования и подписания перед этим соответствующих бумаг. --- Геральт был после охоты, но не такой, где материшься сквозь зубы и пытаешься одной рукой отбиваться от чудища, а другой одновременно заливать в себя эликсир и латать раненое плечо, а такой, где это просто пляска с мечом наперевес, разогрев мышц, где эликсиры – чистая формальность и ускорение процесса, что и так не затянулся бы надолго. Так что Геральт лишь более ярко ощущал звуки, запахи и вообще всё вокруг, но это было терпимо. Не до шума в голове и пятен перед глазами. Дверь в таверну скрипнула, когда ведьмак легко открыл её. В него тут же ударил жар человеческих тел и камина, что был зажжён трактирщицей. Запахи жареной капусты, кислого эля и людского пота заполнили нос. Гомон, смех, отрыжки, стук кружек и тарелок – в общем, весь шум, привычный таверне, навалился на ведьмака. Постояв несколько секунд в дверях, привыкая, Геральт наконец прошёл внутрь, ища глазами знакомую фигуру в ярком берете на каштановых вихрах. Выступление он пропустил, судя по тому, что многие посетители, пьяные и не очень, напевали себе под нос знакомые строчки баллад, что Геральт знал, казалось, наизусть, – оно прошло хорошо. Ведьмак быстро выхватил из толпы поэта и нахмурился. Рядом с Лютиком, закинув руку тому на плечо, сидел молодой человек, рыжий, опрятный и косой... сильно косой: его левый глаз подернутый бельмом, смотрел в потолок, пока другой – на поэта. Косой что-то пьяно втолковывал барду. И вроде ничего такого – ведьмак был не против знакомств поэта ни с мужчинами, ни с женщинами, противиться натуре поэта было просто глупо. Но напряжённая поза Лютика и его улыбка "для особых клиентов" говорили сами за себя: ему было некомфортно в этой компании. Почувствовав присутствие и взгляд ведьмака, бард поднял голову, смотря на него, одними глазами прося о помощи. Геральт кивнул, уже пробираясь сквозь толпу к столику, за которым устроилась парочка. – ...так, я зарубил своего первого эльфа. Кровищи было дохера. Я ещё так неудачно это сделал, что всё это оказалось на мне. Даже в рот попало. – Ужасно интересно, но мне пора. Правда. Можете написать мне всё это в виде письма, и я обязательно прочту. Лютик зачем-то пытался быть милым, хотя обычно посылал таких индивидов куда подальше на своём поэтическом языке, да так, что обычно индивиды сами отваливали, без помощи второго аргумента в виде ведьмака или ближайшей кружки со стола. – О нет, что вы, маэстро! Интереснее как раз вслух, вживую. Вы же сами говорили: "В рассказе главное – эмоции". А как же в письме передать эмоции? Оттоптав всем ноги в таверне и нарвавшись не менее чем на дюжину проклятий, Геральт наконец очутился перед столом Лютика и косого. – О, это же сам Белый Волк с охоты! Ну как всё прошло? – воскликнул косой, небрежно хлопая Лютика по плечу, от чего тот поморщился. Да, Лютик тоже был тактилен, иногда чересчур, но всегда чувствовал, когда его компания нежелательна и когда стоит отойти, не трогать. Этот же косой, а по-другому его Геральт не мог назвать, вёл себя распущенно – по-плохому распущенно. – А мы тут с вашим бардом как раз обсуждаем разных тварей. Вот, как вы относитесь к эльфам? – косой вскинул на него свой глаз, которым до этого смотрел в сторону поэта. Геральт поморщился: от рыжего пахло... ужасно. На уровне чувств от него воняло кислым чужим страхом, горькой как полынь смертью, насильственной и ужасной смертью. Косой ухмылялся ему, и несмотря на свой порок выглядел крайне самоуверенно. – Никак, – отрезал Геральт. У него были знакомые, соратники и даже друзья среди эльфов, так что он не разделял всеобщего расизма. Его не волновали нелюди и люди, если они не трогают его и его родных и друзей. Например, Лютика. – Нам пора, – коротко говорит ведьмак, протягивая руку и хватая поэта за плечо, вытягивая из хватки косого. – Да-да. Именно, я же говорил, Букольд, мне пора. Был рад разговору, жаль расставаться, но долг творца не ждёт. Нужно творить, писать, петь и воспевать! Рыжий нахмурился, скривив свои тонкие в шрамах от укусов губы. Завоняло негодованием и злобой. Геральт подавил желание задержать дыхание. Лютик медленно вставал – косясь куда-то под стол, – будто боясь спровоцировать дикого зверя. Когда же косой всё ещё думал над словами поэта, Лютик встал окончательно и быстро прошмыгнул за спину ведьмака, шепча тому куда-то в район затылка: – У него топор, Геральт... Вот и объяснение вежливости Лютика. Ведьмак вздохнул. Почему такая херня происходит именно с его другом? – Подожди, маэстро. Я хотел ещё поговорить. – Маэстро уходит, – вновь грубо отрезал Геральт, не сводя янтарного взгляда с косого, и медленно отходя назад. Рыжий напряг руки, Геральт тоже напрягся как для прыжка, тычком плеча говоря Лютику отойти подальше. Тишина поглотила двоих: ведьмака и воняющего смертью Букольда. Некоторые люди в таверне косились на немую сцену, что через несколько минут прекратилась, когда косой резко вскинулся с топором наперевес, отчего Лютик резко дёрнулся назад, вскрикивая. Геральт перехватил запястье рыжего, что был не очень быстр для ведьмака, тем более косой был явно пьян, поэтому перехватить его не составило для Геральта проблем, выворачивая запястье Букольда до хруста, когда тот взмахом рук направил топор ему в грудь. – А-а-а-а... сука! Ёбаный мутант! — вскричал рыжий, приседая обратно на скамью, пытаясь сбежать от хватки ведьмака и вывернуть из неё своё запястье. Топор с глухим стуком ударился о пол рядом с сапогами Геральта. Кто-то из женщин в таверне закричала и тем самым возобновила трактирный шум, только теперь уже беспокойный и панический. Кто-то кричал, кто-то спорил, кто-то порывался спасти рыжего от страшного ведьмака. – Чевой это тут творится?! – послышался звучный голос трактирщицы, что перекрыл всеобщий гомон. Тучная женщина легко расталкивала людей, пробираясь к виновникам шума. – Катриночка! А-а-ай... бляха муха! – взвыл рыжий, которого всё ещё держал Геральт, видимо желая окончательно сломать тому запястье. Лютик встрепенулся, видя, как трактирщица прихватывает с собой нескольких крепких мужчин и направляется к ним. – Букольдик, что эта шельма с тобой делает?! Поэт быстро дотронулся до плеча ведьмака, что прожигал взглядом стонущего от боли косого Букольдика, давя всё сильнее и сильнее. – Пора сматываться, мой дорогой друг, – пролепетал Лютик, нервно поправляя ремень лютни, проверяя, на месте ли любимица, и выводя из странного транса ведьмака. Тот отпустил Букольда, смотря несколько секунд на барда, а после кивая. --- Крики мужиков давно утихли, они были не столь злы из-за какого-то там Букольда, чтобы бежать за ними через весь город и догонять беглецов. Лютик оглянулся уже в пятый раз, убеждаясь, что за ними точно нет погони. – Никто за нами не гонится, успокойся, – отметил Геральт с раздражением. Он-то рассчитывал на бадью с тёплой водой, мягкую кровать и сытный ужин, а не на прогулку под луной. Лютик, вроде успокоившись, шёл рядом с Геральтом, не обращая внимания на паршивое настроение друга. – Надо же тебе было найти проблемы на свою задницу. Жизненно необходимо. – Прошу заметить, проблемы сами нашли меня. Я не планировал сегодня лишиться головы. Геральт лишь хмыкнул на это – и не поспоришь же. – Как ты вообще оказался в такой ситуации? – Это очень смешная история... Обычно после этих слов шла совсем не смешная история. – После своего довольно прибыльного выступления я выпивал вместе с одной дамой, Розалиндой, что была очень мила,а ее глаза, ты бы видел ее глаза, Геральт... но не суть. В общем, наш разговор очень грубо прервал Букольд. С топором наперевес. Я порывался было спасать себя и даму, но был схвачен и усажен для прослушивания его историй про геноцид нелюдей. Мне кажется, у этого Букольдика не всё в порядке с головой. Хотя, учитывая, что ему нравятся мои баллады, какие-то зачатки разума у него всё же есть – по крайней мере вкус, это уж точно. Геральт кивнул, заслышав вдалеке на центральной площади свирель. Кажется, сегодня был какой-то праздник или нет... он не помнил. Лютик шёл рядом, продолжая говорить. – Интересно, кем Букольд приходится трактирщице? Ради него она выгнала нас из трактира, хотя, прошу заметить, не ты размахивал топором. Даже до меча не дотронулся. Геральт пожал плечами. Может, и дотронулся бы, лишь бы избавиться от той вони, что исходила от косого. Но это уже его личное помешательство, к которому прибавилось желание защитить поэта. – Вот именно, – посчитав молчание ведьмака за ответ, продолжил Лютик, – ты вёл себя очень даже благородно. – Я ему запястье вывернул. – В этой ситуации это верх благородства. Они дошли до главной площади Новиграда, что несмотря на ночное время суток не пустовала. Ещё когда они только подходили к ней, Геральт и Лютик слышали музыку, что доносилась с площади и развивалась весёлыми змейками мелодии по мостовым и переулкам. Актёрская труппа оттаптывала сапоги на импровизированной деревянной сцене, вокруг которой собрались люди, танцуя, подпевая и прихлопывая в такт. Весёлая песня про Маргариту и злого насмешника в красном плаще была популярна среди простого люда своим весёлым и прилипчивым мотивом. Девушка-менестрель легко кружилась на сцене, играя на лютне и распевая песню своим звонким голосом. Так она задорно пела, так хорошо, что даже Лютик, откинув свою обычную критику юных талантов, подпевал ей под нос. "Слишком ярки рубины и томен апрель, Чтоб забыть обо всём, чтоб не знать ничего. Марта гладит любовно полный кошель, Только серой несёт от него!" Поэт безмолвно, ни слова не говоря, одним лишь взглядом попросил ведьмака остаться, послушать ещё немного. Геральт всё ещё ярко ощущал весь окружающий мир, но музыка не резала его слух, заставляя морщиться, так что он был не против пойти за Лютиком, когда тот в темноте нашарил его руку и потянул чуть ближе к сцене, но не слишком, оставаясь в тени. И был не против принять приглашение к танцу в виде протянутой руки поэта. Но когда ведьмачья ладонь оказалась на талии Лютика, тот аккуратно перехватил её, кладя себе на плечо, показывая, что он хочет вести в танце. Геральт лишь хмыкнул: он никогда не танцевал в позиции дамы, но всё бывает в первый раз. Песня про Маргариту и насмешника сменилась более нежным переливом струн и тихим напевом. Но им было всё равно, сейчас Геральт и Лютик готовы были танцевать хоть под похоронную песнь. Когда глаза напротив горят жизнью, когда сердце всё ещё быстро стучит в груди от адреналина (а может, не только от него), руки сами находят тепло чужого тела – сейчас было всё равно, под что танцевать, главное – прижаться ближе и двигаться. Двигаться неловко и нескладно, они никак не могли уловить ритм друг друга, но живо и искренне. Может, всё это было глупо, спонтанно и совсем нелогично, как в сопливых романах для дамочек, но им этого хотелось. Хотелось оттоптать друг другу ноги, неловко усмехаться, переплетать пальцы между собой. Шикать друг на друга и тихо посмеиваться в тени под песнь свирели и красивый голос менестреля. Музыка утихла, её заменили радостные возгласы и аплодисменты. Лютик взглянул на Геральта, тот в ответ смотрел на него. Несколько секунд – и сердце окончательно переполняется счастьем и необъяснимой радостью. Плечи поэта мелко дрожат от сдерживаемых смешков, когда он утыкается ведьмаку в район ключиц, обдавая доспех Геральта тёплым дыханием, смешанным со смехом. Он держал одну руку на бедре ведьмака, второй всё ещё переплетал пальцы с пальцами Геральта. Ведьмак наклонился к поэту, его неосознанно тянуло к нему. Аромат горьковатой ромашки и сладкой груши давным-давно вплёлся в каштановые локоны поэта, Геральт склонился к его затылку, тихо вдыхая. Ни капли страха, смерти и той отвратительной вони, что исходила от косого. От Лютика пахло пьяным счастьем и нежной радостью. От него пахло жизнью – этот аромат нельзя было никак описать, но он был таким манящим для Геральта, что он никак не мог им надышаться. А может, это потому, что перед ним был Лютик, а не кто-то другой: он хотел прижаться ближе и обнимать, вдыхать, слышать. – Не знаю, радоваться или плакать: мы же остались совсем на голяк...– поэт не подумав резко и быстро поднял голову, хорошенько ударяя своей головой Геральта в подбородок и нос. Ведьмак, так увлёкшись ароматом барда, не сразу среагировал и отклонился уже только после того, как получил головой Лютика в лицо. Бард оборвал себя на полуслове, смотря с замешательством на то, как ведьмак шевелит челюстью на пробу. Вряд ли Лютик мог сломать её, но всё же надо было проверить – с этим поэтом всегда всё шло наперекосяк. – То есть от топора ты смог увернуться, а от моей головы нет? – усмехнувшись, спросил поэт, при этом легко касаясь пальцами подбородка ведьмака, а после носа. – Твоя голова не столь опасна, как топор. Вот то, что в ней, – вполне. И удар у тебя не сильный. Касания Лютика остановились под ушами ведьмака, большими пальцами проводя по скулам. Мурашки пробежали по спине поэта, он был пьян. Но разве можно после двух бокальчиков малиновой настойки так опьянеть? А может, это странное чувство хмеля на языке было от... нежности? Что сквозила в их вроде привычных действиях. Только теперь они были слишком близко, чем при обычных объятьях, всё было более интимно, чем при обычных касаниях. – Лютик, ты пьян, – отметил Геральт, когда тот оказался в опасной близости к губам ведьмака. Он не хотел, чтобы Лютик совершил ошибку, которую им придётся разделить на двоих срамной тайной. Ведьмак чувствовал обострившимся нюхом, что поэт явно пил. Немного, но для того чтобы совершить глупость, Лютику даже пьянеть не нужно было. – Пьян? С чего ты взял? Всего два бокальчика. Я даже не смог ощутить всю сладость наливки. Я трезв как никогда. Ведьмак не уходил от касаний барда, не уклонялся, просто смотрел в голубые глаза напротив, и может, взгляд его пару раз скользнул по тонким вечно розоватым губам, но не больше. – Не нужно делать то, о чём будешь жалеть. Поэт сощурился, посмотрев на Геральта. – Я не буду жалеть... а ты? Молчание воцарилось между ними. Ведьмак вглядывался в лицо поэта, тот смотрел в ответ. Тишина возникла между ними, колючая, неприятная, резко контрастирующая с былой нежностью и тихой радостью.. Лютик вздохнул, опуская взгляд: может, он и вправду был пьян. – Нет, – уверенно ответил ведьмак, разрезая тишину. Будто обдумывал этот ответ несколько раз, будто готовился произнести его. Поэт поднял голову, усмехнулся. Воровато оглядевшись – только сейчас вспомнив, что рядом вообще-то могут быть люди, – Лютик быстро поцеловал Геральта, прижимаясь своими губами к холодным губам ведьмака, вкладывая в поцелуй что-то громкое, но при этом ужасно тихое, что-то, что смутно проявлялось в сердце каждого ещё с самого первого объятия. Ведьмак хмыкнул, прижимая барда ближе к себе, немного склоняясь вниз (Лютик был лишь на несколько сантиметров ниже Геральта), целуя уже более уверенно, пробуя ромашку с грушей более глубоко. Руки поэта всё ещё лежали на бёдрах Геральта, цепляясь за них сильнее, пока они целовались, укрываемые чернотой ночи от посторонних глаз. Когда они оторвались друг от друга, янтарные и серо-голубые глаза встретились. Пьянящее чувство чего-то слишком хорошего и такого желанного захлестнуло обоих. В тишине ночи звучало стрекотание сверчков и далекое уханье совы. – Выкрадем наших лошадей? — спросил Геральт после нескольких секунд молчания. – Я уже боялся, ты не предложишь, – Лютик отстранился от ведьмака, но его пальцы всё ещё покоились на бёдрах друга. – Плотва без меня долго не протянет. – Ой, не ври мне. Это ты без неё жить не можешь. – Кто бы говорил. Твой мерин тоже уже наверняка по тебе соскучился. – Он не мерин, Геральт! Перестань оскорблять Пегаса. – Это не оскорбление, а констатация факта. И так, переругиваясь, друзья или может уже нечто большее отправились к таверне. Новиград славный город, но что-то они в нём засиделись.