Эмболия

      "Bite Club" на одной из самых заполненных в дневные часы улиц давит шумом и громкой музыкой, будто бы в сам мозг — проникновенная, неизбежная лоботомия. Дурацкое название с отсылкой на Чака Паланика насмехается переливающимся неоном над входом — тёмный узкий переулок-орган, которым, даже не подозревая об этом, дышит спящий ночной город слепых людей. Город N, город-нигде, город, пропахщий смертями и слоями крови, словно Наполеон, где с заходом солнца выходит всё тёмное и величественное. Или скорее когда-то бывшее таким.       В воздухе пахнет железом и спиртом, на танцполе тела, подпрыгивающие в темпе рычащей музыки из динамиков. Свет играет, приглушённая тьмой комната искрится, разтерзанная частым пьяным смехом и неуклюжим подпеваниям жужжащей шмелём песни. Свет то попадаёт на волосы, то на плечи или части рук, словно быстрые фотовспышки, запечетляющие что-то более греховное, чем вообразимо даже в самом страшном кошмаре. Блестящая одежда, и точно такие же алые глаза. Они слишком беспечны, слишком легки, клуб облаком окутывает их, заключает в собственной невинности и безнаказанности.       Здесь легко забыть обо всём.       Винсент мысленно перебирает задачи на сегодняшнюю ночь: наработанные за два года движения на автомате мешают кровавые коктейли на высоких прозрачных ножках с блеском внутри стекла, затачённые звёзды, которые можно увидеть только такой ночью, как эта. Душной настолько, что даже глаза раздражаются от мерцающих лучей; точно так же, этот автоматизм позволяет протереть с бара лишнее, убрать ненужное, придержать ногой на выходе вусмерть пьяному дверь и позволить себе наконец-то выпить несколько глотков холодной красной смеси, с фигуристыми кусочками льда внутри. Он берёт один из них в рот, очерчивая языком текстуру в виде сердца, замороженная вода тает во рту, врезаясь в зубы и отрезвляя своим морозом среди жаркого и ожогового, как самый центр адского пекла.       В основе кровь, далее — алкоголь, всё слишком просто. Мозг затуманивается, но пока что лишь слегка, расслабляя уставшие мышцы. Впереди больше пяти часов на ногах, и редкий кратковременный перерыв ощущается ничем. Тело в испарине, рукава чёрной рубашки старательно закатаны — каков умничка — волосы неуклюже зализаны назад, но уже растрепались, пряди лезут на лоб, щекотя кожу при слишком резких движениях.       — Винс, — Вельвет лезет ему под руку, раздражающе мелкая, и тычет острым ногтем в бок. — Покажи Мелиссе свою пасть.       Уиттман вскидывает тёмную бровь, прежде чем поднять взгляд на, в неловкости улыбающуюся, девушку. Фиолетовые волосы в высоком хвосте, на ресницах скопилась туш, делая их похожими на лапки паука. Тёплые ямочки на щеках придают ей жизни, хотя в бледной коже её явно отродясь не бывало, так уж устроены кровососы. Каждое не-бьющееся сердце в этом клубе так же холодно, как кусок зимы внутри недоконченного стакана, отставленного подальше, напотом. Винсент в ответ только усмехается на слова подруги, не изменяя своему графику: в руках в шейкере бултыхается смесь, ритмично взвинчиваясь внутри и перемешиваясь волнами. Вверх и вниз, вверх и вниз, в руках уже нет дрожи, как в первые неуверенные разы его присутствия за этой барной стойкой. Вопрос если и остаётся в голове, то только о том, что Вельвет на удивление безвкусна в выборе того, за кем ухаживать.       — А ты мне что? — красная жидкость льётся к другим ингредиентам в бокале, прежде чем за напиток расплачиваются пикающей картой и забирают, ускользнув к маленькому тихому острову чёрных кожаных диванов под нишей, словно вытащенных из слишком пошлого и мерзкого порно. На переливе такой ткани практически можно представить, как легко бы стиралась сперма. Учитывая, как там обжимается какая-то парочка, участь стирать подобное всё ближе. Чёрт, ему явно недостаточно за это платят.       — Ну ты издеваешься, что ли? — она вздыхает, делая шаг назад, прежде чем смиренно цокнуть языком. — Если прям устал, то подменю. Доволен?       — Полностью, — снова взгляд на чужие красные глаза, в которых пятнеет и растекается оттенком кровь, прежде чем открыть рот, всё ещё усмехаясь. Лёгкий привычный зуд в нежной коже дёсен, прежде чем два вампирских клыка прорастают сильнее, удлиняясь, но не это так привлекает внимание. Один короче, мельче, словно недоразвитый, почти бесполезный и такой выделяющий от других, как мишень на спине для снайпера. С той стороны, где его глаз гетерохромически голубой, а не красный, клык действительно недоростает, как бы он не старался сделать это. Бесполезно изменить свою природу.       — Ого. Я раньше не видела дампиров, — Мелисса смущенно поглядывает на его дефект, явно чувствуя себя не в своей тарелке. Придерживается ли она идеологии о чистоте крови Уиттману не интересно. Все, что здесь собрались, считают его только половиной от того, чему можно позволять существовать так безнаказанно. Для них он всё равно что человеческий уродливый вырожденец инцеста. О, как Винсент это ненавидит. Исключение может быть составляют Вельвет и Вал, но быть точно уверенным в чём-то невозможно.       — Я тоже, — более отстранённо и сухо фыркает, прежде чем вручить Вель шейкер и потрепать девушку по голове, пропуская мимо ушей возмущения о том, что её причёска стоит дороже, чем он сможет позволить себе в своей жалкой полукровской жизни.       — Уже уходишь? Разве вон там не тот? Который твой, — вампирша прищуривает глаза без особой действительной нужды в этом, вглядываясь в бессмысленную массу толпы, залитую вспышками света. Сердце сжимается внутри грудной клетки, медленное и тихое, но самое живое из имеющихся. Винсент поднимает взгляд, встречаясь глазами с фальшивкой.       Фальшивка, высокий красивый силуэт среди бессмысленности и обыденности. Он стал появляться здесь слишком часто, чтобы остаться для Винса чем-то незаметным. Но, чего греха таить, в первую их встречу для полукровки стало всё разом ясно, и этого ясно так много, так ярко, что страшно обжечься об эту термоядерность. Он каждый раз называется разным именем, когда Винсент пытается завести разговор. Глупые бесполезные клички стали стираться из памяти уже через неделю, но иногда тревожность не даёт нормально спать: что, если незнакомец говорит шифром? Нужно было записывать. Нужно было начать вести дневник, или писать письма в пустоту, или — куда более худший вариант — не в пустоту, а на конкретный адрес, конкретному красивому адресату, вот только выудить хоть какую-то информацию сложнее, чем переводить санскрит. Уиттман чувствует себя идиотом. Фанатом, который ищет намёки там, где их не существует. Космонавтом, подобравшимся слишком близко к Солнцу, ведь, боже упаси, его крылья будут опалены Икаровской смертью.       Наглые стоячие волчьи уши вынуждают прислониться к стене позади. Блядство. Ну почему это вообще законно? Наверно, это наказание за....за что-то да наказание, хуже только этот хвост и маленькие, нескрываемые клыки. Надо запретить оборотням здесь появляться. Да и вообще, ни один нормальный оборотень бы не сунулся в логово вампиров, они стайные твари. А этот ходит, словно это в его дом пробрались и опорочили. Странный. И красивый, да...надо хотя бы постараться не пялиться слишком долго в этот раз.       Провести рукой по волосам, чтобы почувствовать внезапно слишком сильный жар помещения, расстегнуть две пуговицы на собственной рубашке. Вельвет давится смешком от этого действия, прежде чем повернуться к бутылкам позади, вполуха слушая свою новую подружку. Выглядит ли Винсент сейчас достаточно хорошо? Надо было утром выбрать что-то получше, чтобы надеть. Наверное, от него тянет алкоголем и кровью. Хватит ли времени отойти и почистить зубы? Нет, это будет странно выглядеть. Всё, что угодно, будет сейчас странно и неправильно, любое решение наткнётся на насмешливые карие глаза, заставляющие пригвоздиться к полу статуей.       — Как тебя зовут на этот раз? — начинает диалог, выйдя из-за барной стойки.       — Аластор, — усмехается фальшивка, но на этот раз это не ощущается ложью. Тело Винсента замирает, когда другой делает шаг ближе, слишком близко, эти пушистые уши дёргаются, отводясь назад, а руки опускаются по обе стороны его боков, упираясь в плоскость бара. Малость, мелочность расстояния между ними поражает. Ни отстраниться, ни выдохнуть. Так плохо, так хорошо, что клыки противно ноют, вырастая больше, чем было бы прилично хоть в каком-либо обществе, где ты не пытаешься быть вампиром так откровенно. Чужой взгляд этих прожигающих волчьих глаз отдаёт золотом, когда направляется точно на его приоткрытые губы . Уиттман закрывает рот рукой в неровном, нервном жесте, прежде чем пальцы оборотня касаются запястья, вынужденно снова открывая вид на половинчатый клык. — Ты боишься меня?       — Нет, я просто.., — слова про страх действуют жжёным антисептиком на рану от интимности, вверенной в такое неудачное время. К этому нельзя было подготовиться, но остатки стыда всё-равно обгладывают кости где-то внизу подсознания, как бешеные псины. Берёт себя в руки, подцепляя алый галстук Аластора пальцами, слегка дёргая, чтобы притянуть ближе. Наверно, Винсент выглядит страшно сейчас: рот всё ещё в крови, разноцветные глаза горят, да и этот дурацкий неправильный клык...наверное, не стоит об этом думать, когда мир медленно плавится в желудке, закручивается теплом и твёрдостью ниже, ниже, ниже, непозволительно низко, всем детям стоит выколоть себе глаза после просмотра, чтобы больше нигде и никогда. — Не останавливайся.       — Умоляй меня, — усмехается в ответ и приходится словить эту усмешку своими губами. Жарящий выдох на коже, по телу пробегает дрожью неизвестности, руки не знают, где им находиться и что позволено, ведь почему-то так страшно, так неуверенно нести в себе эту аккуратность. До этого было не так, до этого было бессмысленно, а сейчас всё медленно и верно встаёт на место, будто бы так надо, правильно, нужно. Необходимо, просто, блять, необходимо. Весь остальной мир не имеет веса и цены, когда всё-таки цепляется за плечи, проводит рукой дальше, на коже под подушечками мягкие кудрявые темные волосы, не тянет, но аккуратно касается так, чтобы проверить или понять или просто принять воспоминанием туда, где вообще ничего не должно быть, потому что ну не бывает так, чтобы так хорошо, это неправильно. Он провалится в этом, останется в этом, растворится до остатков собственной гордости и сущности, крошечность каждого полу-биения полу-сердца полу-человека.       — Прости, — Винсент выдыхает дрожаще, когда от мягкости поцелуя отстраняются, словно что-то не так. Внутренняя паника не засыпает, считывая каждую эмоцию, которая способна появиться, но не находит ничего, кроме волчьей усмешки с крошечными клыками и мазком крови, оставленный от больше столкновения, чем чего-либо ещё, потому что разрушение так ужасно и неприятно ощутимо внутри, что мазохистски хочется больше, сильнее, объёмнее во всём своём многообразии размеров и остроты. — Всё нормально?       — Слишком людно, не находишь? — делает шаг назад, поправляет свой слишком хорошо сидящий алый костюм — жилетка, брюки, белая рубашка и галстук, в купе заставляющие хотеть позорно заскулить — и обводит взглядом слишком пьяных для ночи вторника людей. — Я заведу машину.       Уиттман на автомате касается своих горящих губ, совершенно точно не пялясь на волчий хвост, когда Аластор отдаляется через скопление вампиров в сторону выхода, слишком легко пробираясь, словно другие чувствуют, что надо уступить.       — Фурриёб, — Вельвет, подобравшаяся слишком близко, внезапно шепчет на ухо, вынуждая подпрыгнуть. Её красные глаза в насмешке прищурены, но есть что-то ещё. Что-то, на что сегодня обращать внимание точно не стоит.       — Сходи нахуй.       — Стой, — ага, вот и оно. Она хватает его за руку раньше, чем он успевает отправиться следом за оборотнем. — Слушай, тут просто...недавно были случаи. В смысле, я не то чтобы беспокоюсь, но там правда жесть. Короче..       — Ты сейчас серьёзно? — Винсент хмурится, увеличивая расстояние между собой и подругой. Внутри всё ещё жужжит волнение, но сверху, словно налёт, попадает раздражение. — Оставь свои сплетни при себе. Я несколько месяцев искал повода с ним заговорить, а ты хочешь мне всё обломать?       Прежде, чем она сообразит, он позволяет себе поглотиться в толпу. Здесь жарко и шумно, будто они все что-то общее, организм-паразит, и смех, и толчки, и руки, скользящие по телу, вынужденно отстранённые, и снова смех, хохот над ухом, когда кто-то опирается, кто-то падает и вскрикивает, чтобы с усмешкой подняться и позволить циклу продолжаться, продлевать себя. Музыка бьёт по ушам сильнее, чем прежде, среди других, а беспокойство застревает внутри — приходится несколько раз сглотнуть, чувствуя, как нарастающее и всеоблемлящее чувство так и подступает, так и норовит выскользнуть наружу с ужином.       Улица в чётком сравнении бьёт в лицо свежестью ночи. Свет месяца укутан облаками, словно упокоенный в объятиях, и идти легче, куда легче, чем раньше, когда свобода окрыляет, вынуждая выдохнуть через рот в прохладный воздух. Пройти до парковки, обвести её взглядом, словно ищейка, но в бессмысленном, игривом жесте проверки, ведь знает уже, где всегда стоит нужная машина. Додж Челленджер сверкает не то чтобы новизной, но ухоженностью, аккуратностью и бережностью. Винсент хочет быть этой машиной, хочет растаять под пальцами того, кто был так непозволительно холоден, но сейчас не так, сейчас...по-другому. Но почему? Стоит ли об этом вообще задуматься? Что-то не так, не правильно, внутри всё гудит заводящейся паникой машины-оповещения, машины-сигнализации.       Прежде, чем он успевает среагировать, горла касается нож, разрезая плоть. Тонкое, наточенное лезвие касается кожи, разрывает её и чёрная, вампирская кровь, жидко, жадно капает вниз, на воротник рубашки. Из горла выходит что-то хриплое, когда Уиттман прислоняется к груди Аластора позади себя, будто бы в объятии, в расслаблении, когда затылок касается чужого плеча.       — Даже не закричишь? Какая скука, — усмехается над ухом голос, нож входит плотнее, сильнее, хищнически и ненасытно разрывая всё живое там, где оно ещё бьётся мотыльком. В голове шумом журчит что-то, чему трудно дать название. Собственные клыки заостряются, выпускаются, прежде чем спрятаться назад в бессилии. Чёрт. Мир наклоняется, или он наклоняется, неважно, вообще ничего не важно, тёплая рука откидывает с его лба прядь волос в почти нежном жесте. Больно. Боль повсюду, и нож потрошит его, нож — продолжение чего-то, чьё-то наказание, перо, расчерчивающее рисунок, но всё бесполезно, всё так бесполезно. Сознание мигает в глазах бесполезно, в этом пространстве так мало, так тесно, что дрожь исчезает слишком медленно и непосильно, прежде чем сон одолевает, выкрав последние капли и оставив во тьме. Винсент хочет сказать слишком многое, но не может, а в голове так и крутится:       «Ты прекрасен сейчас».