Золотое перо безумия

Мягкое перо скользит по ладони, разрывая бумагу золотыми трещинами. Он глядел молча. Неподвижно сидел возле просторной кровати, выискивая золотистыми лучами глаз неведомо что – а может, и кого – под тихий вздох уставшей пыли комнат. Холод пронизывал кости, заставляя дрожать, но легкие касания мигом возвращали реальность. Раскрашивали. Не спешили. Давили присутствием, молчаливо направляли ветхими фоллиантами, что так бережно проскальзывали в память заученными строками, но ведь и они сейчас не помогут. В рыжем пламени локон виднелся затухший костер, в зеленых раскидных ветвях усталость тягот, а в любовных объятиях не более, чем сострадание. Не ему. Себе. "Гадкая и противная, забота призвана быть эгоистичным поступком человечества" – незыблемые мантры и убеждения наставницы, чье имя слышалось меньше, чем захудалое, надоевшее "профессор". Ученик внимал. Не вставлял лишних слов, радостной трелью отзвуков искренних беспокойств и черствых сомнений подбираясь ближе к сердцу, где оставлял незаметные раны: под натиском любви трещали опоры рациональности, умирали города хладнокровия, оставляя после себя привкус золотой туши на губах. – Наставница, – зовет мягко, не требует, но и не слышит ответа, – почему люди для Вас так глупы? Разрывает душу наивностью, вытаскивая наружу испепеленные надежды. Невыносимо. Хотелось бежать. Бежать, не оглядываясь, путаясь ступнями в заблудших во тьме вопросах и цепляя кудрями лукавые ответы, разъедающие сознание. Гордость уступала место эгоцентричной, почти фанатичной заботе, и одно это способно было напугать до остервенелой дрожи. Запутать, поломать, разорвать разум напополам, не оставляя после себя совершенно ничего, кроме теплой, пронизывающей пальцы боли. Она бросалась на всех. Обезумевшая не то от слабости, не то от собственной гордыни, сжимала в сильной хватке своего ученика. Закрывала плащом, накрывала звездами, и защищала любую, даже неразумную его идею – самые гадкие поступки в сознании были оправданы, если они принадлежат _ему_ одному – слова грубости и аристократичного, почти ледяного гнева летели в противников, что посмели высказать нечто, идущее вразрез с его осмыслением бытия. Наставники защищают учеников, ведь таков их долг, но не найдешь в мире большего врага в Ее лице, если на кроху подумаешь о бесстыдном попирании того, что стало вдруг родным. Ладони трескаются. Пальцы рассыпаются, оставляя пыль на окнах, а взгляд лета больше не напоминал о тепле – мороз сковал плечи, вонзался когтями в оболочку, заставляя неподвижно отлеживаться в застывших простынях. Он не возражал. Только прижимался сильнее обычного, внимая мягкому, почти успокаивающему стуку чужого сердца, что преисполненное жаждой знаний привело Ее к бесповоротной гибели. Наставница умна. Но всякий разум рушится, стоит только вступить в дело чувствам – они заменили логику, расщепили сознание, выдрали с корнем мудрость, уступая место неприветливому инею сладости. Это не было на нее похоже. Сожаление, оставленное в уголках уединения, сейчас вонзилось острием в каждую клетку тела, не давая спать спокойно, как делал то всякий обыватель. – Наставница, – ученик любопытен, но на его ответы уж давно были заготовлены вопросы. – почему Вы считаете, что и Вы глупы? Раздирает нутро, залезая на струны души железным огнем ножниц, перерезающих сухожилия и артерии. Кровь словно сочится, стекая по запястьям причудливыми ветвями. На голову кладется ладонь. Без мягкости, но с бережностью, свойственной Ей одной. – Люди всегда глупы, – голос потух, разбился осколками бессердечности, – ибо им никогда не познать истин. Мягкое перо скользит по ладони, оставляя на белоснежных трещинах бумаг след из бескрайних, почти нежных слез. Золото плескалось в волосах.