I'm your man

Первое, что Зено делал, когда приходил домой, — снимал очки. Не снимая своих перчаток, он сжимал прямоугольные оправы — пальцы точно повторяли их толщину — и аккуратно нажимал на крепления солнцезащитных очков с откидным верхом. Движение было невероятно бережное, бережнее, чем кто-либо обращался с ним или он обращался с кем-то. Это было необходимо: крепления на переносице были оскорбительно дешевыми, учитывая стоимость его рецептурных очков, казалось, они могут сломаться в любой момент. Он отсоединил сначала одну верхнюю линзу, затем вторую, ориентируясь лишь на своё расплывчатое зрение. В доме всегда царил уютный, приглушенный свет, единственное место в мире, созданное с учетом его потребностей. Специально для его глаз - слишком уязвимых, слишком чувствительных - для стерильного света больниц, лабораторий и больших деловых встреч. Он снова надел очки, проморгался, привыкая к яркому свету, и снял перчатки. - Я дома, - он объявлял о своем возвращении только после того, как возвращал себе самоконтроль, когда линзы-накладки были надежно убраны в футляр и лежали рядом с перчатками, готовые к завтрашнему дню. Ты выходила из кухни как раз в тот момент, когда он вешал пальто. Ты одним легким движением обхватывала галстук, вынуждая его сделать шаг вперед, пока ты вытягивала аксессуар из-под жилета. — Добро пожаловать домой, — твой голос всегда был мягким, нежным для его слуха. Ты ослабила поводок, развязывала его с отточенной ловкостью и стягивала его через ворот рубашки. Оборачивала его вокруг ладони, в то время как он склоняет голову, чтобы ее поцеловать. Ты подносишь свободную ладонь к его лицу, обращаясь с ним ласково, почти так же как он обращался оправой своих очков, и провела большим пальцем по его щеке. Поцелуй был нежным, целомудренным, и закончился тихим эхом, когда он отстранился от твоей кисти. — Ужин в духовке, — промурлыкала ты. Кончиком ногтя легонько касаясь кожи под его глазом — ты заметила, что склера у нижнего века начала краснеть. Ты глубоко вздыхаешь и на мгновение задумываешься о особенностях генома, прежде чем положить руку ему на затылок и обхватить основание черепа большим и указательным пальцами, — двадцать минут. Он потупил взгляд и кивнул, сглотнув: «Я приведу себя в порядок». — Мне подготовить ванну? — Не стоит, — он покачал головой. Его руки, которые замерли над твоими бедрами, не решаясь прикоснуться, опустились. Ты опустила руку и отошла в сторону, как только он сказал: — Я ненадолго. Его голос звучал тихо и мягко, и ты вторила ему нежным: «Хорошо, дорогой». Это лишь заставило его ускориться . Он зашел в спальню, не потрудившись включить ничего, кроме прикроватной лампы, и начал раздеваться. Цепочка с воротника упала в керамическую чашу с чистым звоном, за ней последовали запонки и цепочка с лацкана пиджака. Он снял все элементы костюма-тройки и разложил их на кровати, чтобы ты моглаа забрать их через некоторое время. Их нужно было избавить от его запаха, чтобы через несколько дней одежда снова им пропиталась. В ванной он закончил раздеваться, пока нагревалась вода. Свет в комнате был таким же мягким, как и во всем доме, лишь чуть ярче, чтобы в душе было светло, когда задергивается шторка. Кремовые полотенца, висевшие на стене, были идеально сложены, еще пахли свежестью и были теплыми после сушки. Это было последнее, чем он любовался, прежде чем снять очки, сложить их и оставить на столешнице цвета слоновой кости. Он провел пальцами по волосам, взлохматив их, разрушая укладку, которую удерживал гель, и встал под струи горячей воды. Вся процедура занимала не больше десяти минут. Каждый флакон - с шампунем, кондиционером, гелем для умывания и гелем для душа – стоял в идеальном порядке на той же полке, с тех пор как он въехал в апартаменты, — отдельно от твоих флаконов. Ни одно движение не было лишним. К тому времени, как вода перестала литься, полотенца остыли, но в комнате по-прежнему было тепло и влажно от пара. Он прижал ткань к лицу, провел ею по волосам и стер воду с тела, прежде чем обернуть полотенце из поликоттона вокруг пояса. Он протер запотевшее зеркало ладонью и прищурился, чтобы разглядеть свое отражение. Отметины на его шее становились все заметнее. Бледная рука потянулась к пятну. В самой темной его части он ничего не чувствовал, в то время как края были болезненными, как у обычной раны. Когда он впервые его заметил, то решил, что это засос. Но ты никогда не оставляла засосов. Ты никогда не оставляла на нем следов своего присутствия на нем; казалось, ты существовала только в спальне и ванной, где твоя одежда занимала место в его шкафу, а твои уходовые средства гордо стояли в его ванной. И все же он надеялся, что отметина — это не очередная неисправность его организма, не очередная ошибка в копии его генетического кода. Он надеялся, что ты оставила след, но эта надежда рухнула, когда однажды утром ты прикоснулась к ней, прежде чем завязать ему галстук. Он хотел видеть гордость в твоих глазах, простое выражение удовлетворения от хорошо выполненной работы — клеймо, такое же стойкое, упрямое и непоколебимое, как и твои чувства к нему. Но ты лишь хмыкнула, поправила его воротник и притянула его голову к себе, чтобы поцеловать. Ты похлопала его по груди, пригладила лацканы и поправила воротник рубашки, а затем нежно прошептала: «Хорошего дня», - прежде чем поцеловать его еще раз. Он ушел с камнем на сердце, которому не место в груди. Дверь в спальню открылась. Он услышал, как ты тихо вошла в комнату и остановилась, сделав несколько шагов, чтобы оказаться прямо перед кроватью. Едва различимый звон льда о стекло достиг его слуха. Он протер очки носовым платком, поправил их на переносице и открыл дверь в ванную. Ты тут же выпрямилась, а на пуфике у изножья кровати стоял поднос. Твой взгляд был почти способен убедить, что его чувства взаимны. — Зено, — твой нежный голос был таким же обволакивающим, как пар в воздухе, и окутывал его теплом, как ничто другое. Ты подошла к нему вплотную и положила руки ему на плечи, — я уже почти начала волноваться. Он посмотрел на часы на прикроватной тумбочке, оказалось, прошло почти на пять минут больше, чем он ожидал. - Прошу прощения, - пробормотал он. Он не прикасался к тебе. Ты не подошла ближе. Ты убрала руки с его плеч, и вы оба продолжили свою вечернюю рутину, несмотря на некоторую задержку. Он сел на край кровати, следя за каждым твоим движением, когда ты взяла пузырек «PG67A/W» в одну руку и шприц в другую. Кровать прогнулась, когда ты опустилась рядом с ним. Набирая в шприц инъекцию, ты напевала бессмысленную мелодию. Он вытянул руку, наблюдая за твоей удовлетворенной улыбкой, и не вздрогнул, когда ты сделала ему укол. Он уже давно привык к этому ощущению и лишь слегка морщился, когда ты вводила препарат в новый участок кожи. — Готово, — проворковала ты, поворачиваясь, чтобы положить иглу обратно в лоток. Твои волосы слегка взметнулись, когда ты оглянулась на него. Твой взгляд скользнул по его лицу — быстро, но недостаточно, чтобы он этого не заметил. Глаза, тело, губы, глаза. Покрасневшие склеры, отметина на шее, тонкие губы, которые ты целовала по несколько раз на дню, а потом снова смотришь в глаза, которые, как ты надеялась, проходят через худшее, чтобы затем их состояние улучшилось. Он не хотел знать, на что ты смотришь. Ты придвинулась чуть ближе и запрокинула голову, в безмолвном жесте. Он наклонился, чтобы оставить на губах легкий поцелуй, и он был столь нежным и невинным, что его можно было спутать со случайным прикосновением. Однако теперь ты прижалась к нему теснее, опираясь руками о его грудь. Твои губы оставались на его, и ты снова прильнула к нему, словно не хотела расставаться. Он положил руки на твои бедра, в тот момент, когда ты попыталась отстраниться, и, тихо вздохнув, ответил на поцелуй. Голову окутала блаженная пелена, прерываемая лишь касанием губ, соприкасающихся и разъединяющихся. Действие длилось всего мгновение, до того, как ты согнула пальцы и предупреждающе впилась ногтями ему в грудь. Он ослабил хватку, но не смог поднять руки. Он прекратил целовать, но не отстранился. Он ждал, когда ты уберешь руки с его груди. Ждал, когда ты поднимешь голову. Ждал, когда ты заговоришь первой, чтобы не потерпеть неудачу вновь. - Ужин готов. Присоединяйся как будешь готов и ты. Каждый вечер проходил одинаково: Ты ставишь ему стакан виски, которое должно ему нравится, бутылка, которого стоит столько же, сколько его рецепт на очки. Он делает столько глотков, сколько может стерпеть, а после выливает остатки в раковину смывая холодной водой, двумя пальцами удерживая идеальный кубик льда, из-за чего на гладкой поверхности остаются небольшие вмятинки. Стакан возвращается на поднос на пуфике и пропадает где-то между ужином и сном. Сначала он увлажняет лицо, втирая более легкий лосьон в щеки и шею, морщась от того, что давил на пятно на коже с той же силой, что и на здоровую кожу. Сыворотку под глаза он наносил особенно густо, потому что он перестал стареть в тридцать восемь, и Зено почти достиг этого возраста. Лосьон для тела с ароматом сандалового дерева и кожи наносил не так щедро, но мерзкое, липкое ощущение никогда на самом деле не исчезло. Аромат окутывал его, его одежду, усиливаясь от распыления одеколона на домашней одежде. Парфюм, должен быть дорогим — достаточно похожим на то, чем он пользовался раньше, ровно настолько, чтобы это не счесть насмешкой. Но для него самого этот запах был как уксус, как будто кто-то открыл банку с соленьями и выплеснул содержимое прямо ему в лицо. Он носит его много лет, достаточно долго для того, чтобы знать - одного брызга на одежду более чем достаточно на целый день. Однажды, всего один раз, он набрался смелости и отказался его использовать — в тот день, когда «Связи» познакомили его с тобой. Но ты сказала, что тебе нравится, и взяла его за руку, пока он пожимал твою, как его учили, и слова застряли у него в горле. Ты повторяла это каждый вечер. Он заходил в столовую как раз в тот момент, когда ты заканчивала накрывать на стол. Там будет домашняя паста или хлеб, приготовленные из свежайших продуктов, и у него не было ни единой идеи, где ты их нашла в такой дыре, как Ренвуд. Ты касалась его за рук вовсе не так, как он когда-то впервые коснулся твоих, улыбалась и говорила: - Потрясающий запах, дорогой, — мурлыкала ты, уткнувшись носом в нетронутую шрамами сторону его шеи. Это было самое интимное прикосновение вне стен спальни. Он чувствовал, как твое тепло обволакивало его тело, как ты с силой прижимала руки к его спине, и удивлялся: как такая простая вещь заставляла тебя млеть в его объятьях, словно кошку, учуявшую кошачью мяту. Как шиншиллу в песке. Пса, нашедшего в лесу падаль. - Возможно завтра я позаимствую у тебя немного, - ты тихо посмеивалась ему в ухо. Он чувствовал, как ты прижимаешься кончиком носа к его сонной артерии, где запах парфюма ощущался сильнее всего и вытеснял его собственный запах, как бы он ни сопротивлялся. Иногда ты целовала его в это место, забывая, что оно все еще влажное от спирта. Ты отстранялась, кривилась и посмеивалась, а после притягивала его к себе, чтобы в этот раз прижаться своими губами к его, словно пытаясь перенести этот вкус на его губы, наказывая. Иногда это вызывало у него улыбку, и он расслаблялся настолько, что клал руки тебе на талию. Он брал себя в руки, ровно настолько, чтобы справиться с неприятным привкусом, и вовлекал тебя в еще один поцелуй, потом еще раз и еще. Этой ночью ты не стала этого делать. Просто прижалась к его груди, наслаждаясь его запахом и теплом. Не смотря ни на что, он отвечает: «Ты вольна делать, что хочешь» - словно вопреки себе. Он надеялся, что ты никогда не притронешься к этому парфюму, и, несмотря на твои многочисленные угрозы, ты этого так и не сделала. Он мог смириться с этим запахом на своем теле - теле, которое, как ему казалось, не принадлежало ему большую часть времени, - но не был уверен, что смирится с этим на твоем. Он был уверен, что он более уязвим, чем он сам осознавал, и не хотел рисковать, своими чувствами, позволяя тебе пахнуть сандаловым деревом и кожей, пить виски по завышенной цене или называть его чужим именем. Это бы уничтожило его. Наконец ты поцелуешь его в щеку, и ему остается лишь гадать, что ты собираешься сказать. Чаще всего ты произносишь с придыханием: «М-м-м, я люблю тебя». Чаще всего сопровождая это еще одним поцелуем. Но иногда ты говоришь что-то вроде: «Тогда я, наверное, воспользуюсь им». Это был его самый нелюбимый ответ. Сегодня же, ты позволила ему услышать лучший из всех вариантов: «Ты идеален, дорогой». - Ты идеальна, — эти слова всегда сопровождались крепкими объятьями. Всегда. Затем ты тянула его к столу, где блюда были разогреты до идеальной температуры, тащила его за руки с таким рвением, что все напряжение покидало его тело. Вечера, когда ты говорила ему: «Ты идеален», почему-то всегда сопровождались его любимыми блюдами — сытным рагу или пастой с вином, которое он сам выбрал для вашей годовщины. Будь он поумнее, то понял бы, что совпадений не бывает. Вечера, когда ты говорила ему: «Ты идеален» - всегда совпадали с худшими днями его жизни; что вечера, когда ты говорила ему: «Ты идеален» - были знаком того, что кто-то наверху посылал тебе предупреждение к полудню; что вечера, когда ты говорила ему: «Ты идеален» - были таким же сфабрикованными, как надпись «Я люблю тебя » на дешевых конфетах в форме сердца. В отличие от: «Я люблю тебя», - которое он шептал тебе в губы, прежде чем вы оба садились за стол. После ужина ты в последний раз убиралась в доме: мыла тарелки, посуду, которой ты не уделила должного внимания во время готовки, и, наконец, избавлялась от остатков льда из его бокала с виски на подносе из спальни, пока он убирал со стола. В лучшем случае ему приходилось менять скатерть, но обычно он просто смахивал с нее крошки. Ты загружаешь посуду в посудомоечную машину и целуешь его, проводя большим пальцем по нижней губе, словно вытирая воображаемые крошки, прежде чем исчезнуть в душе. У него есть от десяти минут до получаса, чтобы выкурить последнюю сигарету за день. Он сидит на балконе до тех пор, пока стук в стеклянную дверь не дает ему знать, что ты привела себя в порядок и он может вернуться. Он всегда делал глубокий вдох, наполняя легкие успокаивающим запахом табака — на случай, если ты все-таки воспользуешься его одеколоном. Но ты никогда этого не делала, и он вздыхал с облегчением, окунаясь в твой аромат, как только вы оказывались в постели. С твоей стороны кровати всегда исходил сладкий, манящий, но едва уловимый аромат твоих духов. Он клал голову на твою подушку, укрывался твоим одеялом, пока ты заканчивала свои вечерние ритуалы. Он смотрел на тебя из-под мягкой ткани, вдыхая твой запах, пока ты наносила уходовые средства на кожу лица и волосы, чтобы они оставались в хорошем состоянии к утру. Когда ты наконец забиралась на свою половину кровати, тебе приходилось его прогонять. - Подвинься, - пробормотала ты, откидывая тяжелый край одеяла со своей стороны. Единственный источник света исходил от прикроватных ламп. Устроившись поудобнее, ты наклонилась поближе к лампочке, устанавливая будильник на аналоговые часы при ее свете. Он никогда его не слышал – всегда умудрялся проспать. Он не был до конца уверен, устанавливала ли ты его вообще. - Я сказала «подвинься», дорогой, - повторила ты, поскольку Зено был все еще слишком близко, чтобы ты могла проскользнуть под одеяло. Он пошевелился с тихим стоном, давая тебе едва ли достаточно места, чтобы не скатиться с края, и всего за секунду до того, как его руки сомкнулись вокруг тебя: «Это «кинг-сайз» кровать, помнишь?» Он помнил, но не пошевелился. — Ты пахнешь потрясающе, — повторил он, уткнувшись лицом в твои волосы. Он не знал, что еще сказать, как еще выразить, что ты нужна ему, нужна настолько близко, насколько возможно. Его сердце затрепетало, когда ты тихо засмеялась. — Спасибо, милый, — промурлыкала ты, надавливая на его грудь, чтобы он перелег на спину. Он перевернулся, и ты, следуя его примеру, потянулась за ним, прижавшись всем телом, чтобы согреть его. Ты была мягче любого одеяла, неописуемо теплее чего-либо, и он не мог удержаться, чтобы не прижать тебя к себе, как плюшевого мишку. - Можем ли мы так спать? — пробормотал он тебе в макушку. Ему было безразлично, что твоя голова лежит на его отметине, — главное, что ты в его объятиях. Ты тихонечко хмыкнула, делая вид, что размышляешь, подняла голову и оперлась подбородком о его грудь: «Тебе не больно, дорогой?» — Клянусь, мне не больно, — пробормотал он, поднимая руку и проводя ею по твоим волосам. На мгновение он замер, а потом заправил несколько все еще влажных прядей тебе за ухо, — клянусь, дорогая. Его голос прозвучал так тихо, что он едва ли расслышал его сам, прежде чем он растворился в полумраке спальни. Он ненавидел этот звук. Никто никогда не называл его тихим. Ты прикрыла глаза и с довольным вздохом прижалась щекой к его ладони. Твои глаза открылись, и хотя он не мог их разглядеть в темноте, ощущение, что ты смотришь, все равно поразило его: «Ты уверен? Я не хочу, чтобы тебе было больно на работе» — прошептала ты. — Я уверен, — слова вырвались у него прежде, чем он успел подумать, — пожалуйста, моя дорогая. Ты такая теплая, мне так хорошо с тобой, — он обнял тебя одной рукой и слегка сжал, — ты нужна мне здесь. В воздухе повисла уютная пауза, и через несколько мгновений, в течение которых вы смотрели друг на друга, ты поднесла руку к его лицу и откинула назад несколько прядей, спадавших на его лоб. Ты несколько раз ласково провела по его волосам, а затем приподнялась на локтях и потянулась к его лицу, чтобы вовлечь в поцелуй. Этот начался так же, как и все твои предыдущие поцелуи: казалось, ты не могла поцеловать его без завораживающей невинности. Ваши губы слились без единого звука, направляя друг друга мимолетными касаниями. Губы снова и снова соприкасались, пока он, наконец, не набрался смелости притянуть тебя к себе. Бедра к бедрам, грудь к груди, губы к губам. Он резко выдохнул, слегка наклонил голову, чтобы привлечь тебя ближе, и углубил поцелуй, когда прижал тебя к себе. Ты недолго позволяла ему контролировать поцелуй, в тот момент когда он становился слишком нуждающимся в тебе, слишком отчаянно пытаясь проникнуть в твой рот, ты отстранялась. Он застонал, когда ты оседлала его, распределив свой вес на его бедрах. —Очки, дорогой? — промурлыкала ты, стягивая через голову пижамную рубашку. В доме было достаточно тепло, чтобы ты не дрожала, и Зено быстро обхватил тебя руками. — Пожалуйста… — он судорожно сглотнул. — Сначала рубашку, — ты отодвинулась ровно настолько, чтобы ему было удобно сесть. Он устроился на мягких подушках, позволив тебе схватить край его ночной рубашки кончиками пальцев, и потянуть ее наверх, обнажая его грудь. Стянув рубашку через голову, ты откинула ее на одеяло в кучу к своей, и после потянулась за его очками на прикроватной тумбочке. Ты поднесла их к его лицу и аккуратно сдвинула на переносицу. Он слегка тряхнул головой, поправляя их, а ты прильнула обратно к его груди. Твоя обнаженная грудь прижалась к его накачанному торсу. Он не смог сдержать стон. Он шептал твое имя, пока ждал, что ты подашь какой-нибудь знак, что услышала, и только потом заговорил: «Моя любовь... Ты так прекрасна. Ты идеальна». Ты улыбнулась в ответ на комплимент и с нежностью провела пальцами по его волосам: «Как и ты, дорогой». Он практически таял от твоих слов, притянул тебя к себе и уже прижался кончиком языка к твоим губам. Ты сжала его волосы на затылке и потянула, наказывая за излишнюю настырность. Он отстранился, подставив нетронутую сторону своей шеи тебе, твоим зубам. Он тихо задыхался от ощущений, сладко постанывая, пока ты водила кончиком носа по его коже. Спирт в его одеколоне уже полностью выветрился, так что ты могла целовать и покусывать его пульсирующую точку, не оставляя следов на его бледной шее и не раздражая свои вкусовые рецепторы. От особенно сильного укуса он застонал и прижался к тебе бедрами, уже заметной милой выпуклость на шелковых пижамных штанах, которые ты ему купила. Ты приподнялась на коленях, держась на достаточном расстоянии, чтобы он не смог притянуть тебя обратно. — Полегче, — прошептала ты, откидывая волосы с лица и сползая по матрасу, — ни к чему спешка, дорогой. — Пожалуйста, любовь моя, — блондин потянулся к тебе, но не стал сжимать твою руку. Он прекрасно знал, что одного лишнего движения достаточно, чтобы ты отстранилась, — Не оставляй меня… — Я здесь, — промурлыкала ты, опуская голову, чтобы осыпать поцелуями его живот. Он заерзал, извиваясь под твоими губами. Ты пожурила его, прижав руку к его члену, лаская его через ткань, пока он не взял себя в руки, — я здесь, Зено. Ты сосредоточенно наблюдала за тем, как он поднес руку ко рту и прикусил кончик пальца, изо всех сил стараясь не издать ни звука и не двигаться. Каждый тихий стон, что срывался с его губ, наполняя комнату умилительными звуками, пока ты дразнила его, нежно поглаживая его член, пока не почувствовала, как ткань, разделявшая вас, намокла и потемнела от его возбуждения. Ты заменила руку ртом, нежно обхватив губами его плоть, все еще спрятанную тканью. Ты не целовала и не ласкала его, лишь позволила ощутить часть того жара, который могла бы ему дать. Из его груди вырвался тихий звук, который оборвался, едва наполнив воздух. — Ты в порядке, малыш? — промурлыкала ты, наклонив голову и проводя губами чуть ниже по стволу, оставляя новое влажное пятно. Его тихий стон достиг твоих ушей, и ты подняла голову как раз вовремя, чтобы упустить очередное вздрагивание его бедер. — Дорогая, пожалуйста, — заскулил он, — не… не дразни меня так. Ты притворилась, что размышляешь, обхватила пальцами пояс его пижамных штанов и покачала головой из стороны в сторону. Наконец ты стянула их с него, поцеловав, каждую из его тазобедренных костей и слегка подула на его член. Ты не смогла сдержать удовлетворенной улыбки, когда он жалобно заскулил, не в силах совладать с реакцией собственного тела, которое тут же напряглось, и ты наблюдала как он затвердел прямо перед твоим лицом. Наклонив голову, ты притянула раскрасневшуюся головку его члена, расположив ее на нижней губе. Твой язык прижался к разгоряченной коже, а затем твои губы сомкнулись вокруг головки. Ты аккуратно обхватила его основание нежными руками, балуя его легкими касаниями, невесомыми поцелуями. Ты заметила, как он вздрогнул, изо всех сил стараясь удержать бедра на кровати, и зажал себе рот рукой, пытаясь заглушить стоны. Спустя, казалось, целую вечность, дразнящих прикосновений, сладостных стонов после каждого поцелуя и удовлетворенных вздохов — словно ты делала глоток из самого освежающего бокала в жаркий летний день — ты наконец взяла его в рот по-настоящему. Ты обхватила губами его член, расслабила челюсть и медленно двигала головой, ни за что, не принимая больше нескольких сантиметров. Из его груди вырвался низкий стон. Он проскулил твое имя, сжимая свободной рукой хлопковые простыни: «Дорогая, пожалуйста… не останавливайся, любовь моя, пожалуйста…» Ты втянула щеки, подстраиваясь под его размеренное дыхание. Ты никогда не была особенно страстной любовницей — тебе нужно было довести его до слез, прежде чем ты хотя бы подумаешь о том, чтобы расслабиться самой. Он никогда не разочаровывал, и пока его прекрасные голубые глаза наполнялись слезы, которые без стеснения оставляли мокрые дорожки на его щеках. Ты не останавливалась ни на секунду, целую вечность лаская, лишь половину, его ноющего члена. Ты отстранилась, когда он начал по-настоящему дрожать — всего несколько легких прикосновений, и он бы кончил. Ты села, поправила волосы и снова легла на его грудь. — Как ты себя чувствуешь, милый? — прошептала ты, касаясь его губ, и наклоняла голову то в одну, то в другую сторону, пока он пытался дотянуться до твоих губ, постанывая и вздыхая, когда ему это не удавалось. Слезы текли по его щекам едва успевая скопиться на ресницах. — Пожалуйста, любимая, ты нужна мне, — пролепетал он. — Пожалуйста, дорогая, пожалуйста. Мне... мне нужно быть внутри. Пожалуйста, не оставляй меня. Ты провела большим пальцем по его щеке, стирая уже выступившие слезы. Ты уже стягивала с себя пижамные штаны: «Я здесь», - шепчешь ему в губы, по-прежнему отказывая ему в утешающем поцелуе: «Я здесь». — Мне… мне нужно… — он едва не всхлипнул, когда ты снова оседлала его, такая мягкая, влажная и невыносимо близкая. Его член болезненно пульсировал, стремясь к тебе, как и все его тело. Твое имя было молитвой на его устах: «Позволь мне кончить внутрь, дорогая, пожалуйста. Пожалуйста, любовь моя, я люблю тебя… Я так сильно тебя люблю, дорогая…» Ты лишь слегка наклонилась, рукой помогая ему прижаться к твоему входу. Он вздрогнул и застонал от ощущения того, как твое возбуждение смешивается со слюной на его члене. Он дернул бедрами, и ты пожалела его не сдвинувшись с места и позволив ему двигаться в своем темпе. Он успел сделать всего один толчок, прежде чем потянулся к твоей талии, желая усадить тебя к себе на колени. Ты подчинилась, слушая его стоны, и раздвинула ноги для него. Казалось, он разрывался между желанием наблюдать, как его член идеально наполняет тебя, и желанием прижать тебя к себе и как следует поцеловать. Его тело решило все за него, напрягаясь, он кончил с тихим стоном и положил голову в изгиб твоей шеи. Лепет из «пожалуйста» и прочей бессмысленной чепухи слетали с его губ, непрекращающимся потоком, пока он поглаживал твою талию и покачивал на себе. Его взгляд не отрывался от вашей связи, он смотрел, как изливается в тебя, смотрел, как его семя скапливается в маленькую лужицу между вами с каждым движением, смотрел, как смотришь ты. Мысленно для себя отмечая, что завтра, пока он будет на работе, тебе нужно зайти в аптеку.