Под небом Таиланда. Ты не успел сказать люблю.

***

- Беспокоит? – Шумно выдыхая вопрос вместе с воздухом из лёгких, переспрашиваю я ради чистой формальности. Не ожидая ответа с его стороны. – Всё. – Кратко излагаю, беспощадно варясь в собственном котле неизведанных чувств. – Джеф… - Обращаюсь к нему, тем не менее, твёрдо. – Мне проще сломать себе руку или ушибить внутренние органы во время трюков, нежели это. – Заглядываю ему в глаза с лёгким прищуром, ища хоть толику понимания. – Быть каскадёром, отнюдь, не то же, что актрисой. Пойми. Это волнует… - Затихаю я на краткий миг. – И пугает одновременно. Джеф смотрит на меня – внимательно, долго. Тишину между нами заполняют лишь редкие звуки города и чьи-то отдалённые голоса. Позже, чуть прикрывает глаза от солнца, и, медленно, очень спокойно парирует в ответ на мою исповедь: - Я понимаю. – Кивает слегка, будто в довесок к своим собственным словам. – Поэтому я… Хочу помочь тебе справиться с волнением и страхом. – Во внешних уголках его глаз появляются лукавые лучики зарождающейся улыбки. – Всему своё время. Сейчас же… - Не менее шумно вырывается с выдохом из него, будто это могло облегчить острый угол нашего предыдущего конфликта. – Сейчас поговори со мной по-человечески. - Ты говоришь, "волнение и страх"… - Чуть жмурюсь, глядя на линию горизонта за пределами площадки. – Это, не совсем то, чего я боюсь. – Вымолвила, понимая, что проще открыть сразу все карты, нежели впустую тратить ресурсы на злость и раздражение. Хоть и трудно было себе признаться, я боюсь лишь того предвкушения, которое ощущаю лишь от мысли о его губах на своих. Когда это произошло? Как такое вообще могло произойти? - Ты ищешь чувства и отклик для съёмок… - Продолжаю, пытаясь совладать со смущением от картинок, что так ясно предстали перед внутренним взором. – И я тебя понимаю, правда. Но, ты сам сказал, это нужно «прочувствовать». – В моих словах нету обвинения, лишь прямая связь с внутренним ощущением. – А для меня нету того различия, «между» игрой и реальностью, как у вас, актёров… - Поворачиваю к нему взгляд, заглядывая будто внутрь его сути. – Я, либо… Чувствую… - Негромко, на грани слышимости в сантиметры между нами. – Либо никак. И первый вариант чреват последствиями. Произнося данную тираду, я надеялась, что он поймёт меня. Что догадается, что я не желаю играть с тем, к чему не готова. Мужчина долго молчит. Слишком долго. Затем, сокращает дистанцию между нами ещё больше. Не резко, не давя, а как будто просит разрешения быть рядом. И когда я не отступаю – он смотрит прямо в мои глаза. Его голос теперь тихий, почти ласковый. - Я не хочу заставлять тебя чувствовать то, чего нет. – Его взгляд пронзительный, но честный. – Я не играю в любовь… Чтобы потом выбросить её со сцены. – Джеф слегка наклоняет голову. – Я просто… - Уголки губ дрогнули в намёке на тёплую улыбку. – Хочу увидеть тебя. Ту настоящую – без маски каскадёрши, без защиты от боли и страха… - Он преподносит ладонь к моему лицу, но не смеет касаться. Но я всё равно ощущаю тепло. – Просто женщину, которая разрешает себе быть уязвимой… Пауза. Сложилось впечатление, будто жизнь вокруг нас прекратила свой ход. - И если это всё останется между нами? – Продолжает немного он, поспешно опуская длань, будто только что сам понял что-то важное, но ещё не оформившееся. – Если поцелуй будет правдой лишь на одну секунду… Но только нашу? – Его пальцы скользнули по моей руке – едва касаясь. – Ты можешь довериться мне? Я осознала вдруг с пугающей ясностью: он не пытается подавить меня, не стремится сломать, не желает оставить после съёмок с разбитым сердцем и горечью, которая тянулась бы за мной ещё долгие месяцы. Нет. Всё это время я ошибалась, пряча страх за недоверием. Этот мужчина хотел куда меньшего — и куда большего одновременно. Простого человеческого счастья, вырванного у беспощадной жизни на считанные минуты. Нескольких украденных мгновений, к которым потом можно возвращаться снова и снова, перебирая их в памяти, как драгоценные камни, согревая ладони воспоминаниями, когда вокруг станет холодно. И тогда я поняла, что больше не боюсь. Страх, так долго державший меня за горло, внезапно ослабил хватку и рассыпался прахом. Я уеду — да, непременно уеду. Этот город останется позади, растворится в расстоянии, в шуме аэропортов, в новых днях и чужих лицах. Но я смогу возвращаться сюда иначе — тайными тропами собственной памяти. Бродить по узким переулкам воспоминаний, касаться ладонью нагретых солнцем стен, слышать далёкий гул улиц, чувствовать на губах его вкус сквозь время. И в самые одинокие вечера согреваться жаром этих невыносимо знойных дней в Бангкоке, где воздух был пропитан желанием, свободой и чем-то до боли настоящим. Я посмотрела на него иначе — без внутренней обороны, без привычной настороженности, без попытки заранее спастись от боли. В груди было тихо и светло. Настолько, что это почти пугало. — Я тебе доверяю. — Произнесла ровно, без преувеличений, без фальши, без притворства. Только правду, редкую и обнажённую. — И мы сделаем это так, чтобы вспоминать об этом долгими, тоскливыми вечерами. И в этих словах было больше обещания, чем я осмелилась бы признать вслух. Джеф многозначительно молчит. По крайней мере, именно так мне это ощущается — будто за этой тишиной скрывается больше слов, чем можно было бы вынести вслух. Его молчание не пустое, не неловкое. Оно наполнено чем-то глубоким, тягучим, почти осязаемым. Тем, что повисает между людьми в редкие моменты абсолютной честности. Затем он медленно поднимает руку, будто до последнего сомневается, имеет ли право на этот жест. И всё же решается. Его тёплые пальцы касаются моего лица — едва заметно, почти невесомо. Но это прикосновение обжигает сильнее любого огня. По коже мгновенно проходит дрожь, а сердце сбивается с привычного ритма. Касания бережные, осторожные, словно он держит в ладонях нечто хрупкое и драгоценное. Вот он кончиками пальцев очерчивает острый угол моей скулы, будто запоминает каждую линию. Вот мягко заправляет непослушную прядь за маленькое ушко, и в этом простом движении оказывается столько нежности, что становится трудно дышать. Его глаза стали влажными — от чего-то большего, чем просто свет софитов или эмоции сцены. В них было чувство, которому тесно внутри человека. Что-то настоящее, глубокое, не предназначенное для чужих взглядов. — Тогда… — шепчет он, искренне улыбаясь, и эта улыбка обезоруживает сильнее любых слов. — Сделаем это для нас. Не для камеры. Не для зрителей. Тишина между его словами не была дискомфортной. Напротив — она звучала откровением. Как будто мир вокруг на мгновение отступил, оставив только нас двоих и эту правду, до которой мы, наконец, доросли. — Только для нас. И в этот момент я понимаю: сегодняшний поцелуй не станет частью сценария, не растворится среди дублей, света и чужих команд. Он останется чем-то иным. Светлым кадром моей памяти, к которому я буду возвращаться снова и снова. После всего. После расстояний. После времени. После нас самих. ***