Разговоры с самим собой.

      Субботний вечер наступил быстрее, чем Бакуго рассчитывал.       Всю неделю он держался. Работа, патрули, тренировки до изнеможения — всё, чтобы к вечеру упасть лицом в подушку Шото и отключиться без мыслей? но Киришима ещё в четверг прислал сообщение: «Бро, суббота, 19:00, «Hero». Каминари уже забронил столик. Отмазки не принимаются, ты неделю из дома не выходил кроме работы.»       Бар «Hero» был местом, которое герои их агентства облюбовали ещё со стажёрских времён. Приглушённый свет, кирпичные стены, музыка не орёт, а гудит фоном — можно разговаривать не срывая голос. И алкоголь наливают, не задавая лишних вопросов.       Бакуго сел спиной к стене — старая привычка, вбитая боевым опытом. Киришима устроился напротив, Каминари — сбоку, уже изучая карту коктейлей с таким видом, будто это самый ответственный выбор в его жизни. — Я возьму «Зелёную молнию», — объявил Каминари. — Там лайм, мята и что-то искристое. Звучит как я. — Звучит как моча с газом, — отрезал Бакуго, даже не глядя в меню. — Мне виски. Без льда. Без всего. — Сразу виски? — Киришима поднял бровь. — Может, для начала пивка? — Я не на свидании, Дерьмоволосый. Если пить — то нормально. — Ого, — Каминари хмыкнул. — Ты какой-то особенно колючий сегодня. Даже для себя.       Бакуго промолчал. Потому что ответить было нечего, он действительно был колючим. Потому что дома ждала пустая квартира, цветы Шото, которые он уже дважды сегодня проверил, и кровать, на которой он спал уже шестую ночь подряд.       Оправдание «просто зашёл проверить, не сдохли ли» работало только первые два раза. — Как там Шото, кстати? — Каминари отхлебнул свой коктейль, который оказался ядовито-зелёного цвета. — Он вообще на связь выходит? Или как обычно — одно слово в три дня? — Нормально он выходит, — буркнул Бакуго. — Каждый день пишет.       Повисла пауза. Каминари и Киришима переглянулись. — Каждый день? — уточнил Киришима. — Прям каждый? — А чё такого-то?! — Бакуго уже понял, что прокололся, но отступать было не в его характере. — Он цветы свои дурацкие просит поливать, вот и пишет! — Цветы, — повторил Каминари с интонацией, не предвещающей ничего хорошего. — Ты поливаешь его цветы. — Я ЖЕ ГОВОРИЛ УЖЕ! ЧТОБ НЕ ВОНЯЛИ! — Бро, цветы не воняют, когда вянут, — мягко заметил Киришима. — Они просто... засыхают. — ПОХУЙ! — Бакуго опрокинул в себя половину стакана виски. Горло обожгло, но это было приятное, знакомое ощущение. Не то что это ноющее, непонятное где-то под рёбрами, которое появлялось каждый раз, когда телефон пиликал уведомлением, а там был не Шото. — Всё-всё, — Киришима поднял руки в примирительном жесте. — Мы просто шутим, бро, расслабься. Ещё по одной?       Бакуго выдохнул. Кивнул. Киришима заказал ещё виски.       Второй стакан пошёл легче. Третий — вообще как вода. Где-то на границе между третьим и четвёртым Бакуго почувствовал, что мир стал мягче, углы — округлее, а мысли — ленивее. — Знаете, — Каминари к тому моменту уже перешёл на четвёртый коктейль и говорил с той пьяной откровенностью, которая обычно заканчивается плохо, — а ведь это мило. — Чё мило? — Бакуго повернул голову, и комната слегка поплыла. Он зажмурился на секунду. — Ну, вы с Шото. Он уехал, а ты за цветами ухаживаешь, ждёшь его сообщений... Это по-настоящему, бро. Как... как старая супружеская пара. — Мы не пара, — голос Бакуго прозвучал глухо, без обычного взрывного протеста. — Он просто... сосед. — Ага, — Киришима улыбнулся как-то слишком понимающе. — Сосед, ради которого ты купил собу.       Бакуго замер во второй раз за вечер. — Откуда. Ты. Знаешь. Про собу. — Ты сам только что рассказал, — Киришима пожал плечами. — Пять минут назад. Сказал: «У этого придурка там даже собы нормальной нет, пришлось купить, а то вернётся — и жрать нечего». Цитата.       Бакуго уставился в свой пустой стакан. Потом на Киришиму. Потом на Каминари, который тихо ржал, уткнувшись лбом в стол. — Я этого не говорил. — Говорил, бро. — Я НЕ МОГ Я БЛЯТЬ ЭТОГО СКАЗАТЬ. — Ты ещё добавил, — Каминари поднял голову, вытирая слёзы, — что соба на верхней полке, и если он не оценит, ты ему её в задницу засунешь. Дословно.       Бакуго открыл рот. Закрыл. В висках стучало, в груди горело, и это был не только алкоголь. — Я домой, — он резко встал, и стул предательски качнулся. Киришима тут же подхватил его под локоть. — Такси вызову. Каминари, расплатишься? — Аг-га, — тот уже снова уронил голову на стол, но показал большой палец.       На улице было холодно. Октябрьский ветер ударил в лицо, немного приводя в чувство. Бакуго стоял, сунув руки в карманы толстовки, и смотрел на пустую улицу, пока Киришима пытался попадать по кнопкам, вызывая машину. — Слушай, — Киришима заговорил первым, не глядя на него. — Я не буду тебя доставать, обещаю. Просто скажу одну вещь, а ты можешь взорвать меня потом, когда протрезвеешь.       Бакуго молчал. — Это нормально. Скучать. Даже если ты не хочешь это называть этим словом. Даже если ты орёшь на цветы и делаешь вид, что всё как обычно. Это нормально — ждать, когда кто-то вернётся.       Бакуго по-прежнему молчал. Смотрел прямо перед собой, в тёмный переулок напротив. — Он скоро вернётся, бро. Командировки не вечные.       Такси подъехало и Киришима открыл дверь, помог Бакуго забраться внутрь. — Пристегнись. И... не взрывай водителя, ладно? — Пошёл ты, Дерьмоволосый, — буркнул Бакуго, но в голосе не было злобы, только усталость.       Машина тронулась. Город плыл за окном — огни, витрины, редкие прохожие. Бакуго привалился лбом к холодному стеклу. В кармане завибрировал телефон. Todoroki_Shoto: «Как прошёл вечер?»       Бакуго сверлил взглядом сообщение около минуты. Потом начал печатать, стирать, снова печатать. Пальцы не слушались, буквы расползались.

bakushinchi:

«Норм»

Todoroki_Shoto: «Ты пьян.»

bakushinchi:

«Ничег подобног»

Todoroki_Shoto: «Выпей воды перед сном. И не спи на спине.»

bakushinchi:

«Не веи себы как мать Половинчатй»

Todoroki_Shoto: [Смайлик собаки со стаканом воды]       Бакуго фыркнул. Убрал телефон, но через минуту достал снова.

bakushinchi:

«Возвращйся быстрей»

      Отправил. Замер. Поздно, сообщение прочитано. Через минуту три точки, Шото печатал.       Бакуго задержал дыхание. Точки исчезли, затем снова появились и снова исчезли. Todoroki_Shoto: «Постараюсь.»       Бакуго выдохнул, прижался лбом к стеклу и закрыл глаза. Машина везла его домой — в пустую квартиру, где на верхней полке лежала соба, а в комнате Шото ждала кровать, пахнущая им. «Постараюсь».       Это было не «скоро», но почему-то этого оказалось достаточно.

***

      Это случилось во вторник.       Бакуго вернулся с патруля раньше обычного — задержали только одного грабителя, да и тот сдался, едва увидев искры на его ладонях. Скучно. То ли дело, когда Шото был рядом — они вечно спорили, кто первый добежит до цели, и патруль превращался в соревнование. Сейчас Бакуго просто делал работу. Без азарта, без вкуса.       Он скинул ботинки в коридоре, бросил куртку на спинку стула (Шото бы молча повесил её в шкаф, и Бакуго бы орал, что это его куртка и он сам решит, где ей висеть) и по привычке направился в комнату Шото.       Поливать сегодня ничего не нужно было. Он просто... проверял. На всякий случай.       Дверь скрипнула, в комнате было светло — октябрьское солнце как раз заливало подоконник, где стояли горшки. Орхидея цвела мелкими белыми цветами, Каланхоэ топорщил мясистые листья, Антуриум...       Бакуго замер.       Спатифиллум, тот самый, который нужно поливать по понедельникам, средам и воскресеньям. Листья — ещё вчера зелёные и упругие — теперь безжизненно поникли, края пожелтели, а один стебель и вовсе склонился к земле, будто сдался. — ЧЕРТ, — всколыхнулся Бакуго.       Он подлетел к подоконнику, схватил горшок и уставился на растение так, будто оно лично его оскорбило. — ТЫ ЧЕГО ЭТО?! Я ТЕБЯ ПОЛИЛ! В ПОНЕДЕЛЬНИК ПОЛИЛ! СЕГОДНЯ ВТОРНИК, ТЫ ДОЛЖЕН БЫТЬ НОРМАЛЬНЫМ!       Цветок не ответил, лишь один жёлтый лист с тихим шорохом отвалился и упал на подоконник.       Бакуго смотрел на него, и в груди поднималась паника — липкая, иррациональная, совершенно не подобающая профессиональному герою, который проходил через настоящие сражения. — Блять, блять, БЛЯТЬ.       Он поставил горшок обратно и заметался по комнате. Вода? Он же полил. Может, перелил? Или недолил? Чёртовы бумажки Шото не говорили, СКОЛЬКО лить. «Поливать по понедельникам» — да что это за инструкция для дебилов?!       Бакуго схватил мобильник, открыл переписку с Шото и застыл. Что писать? «Твой сорняк сдыхает»? «Я убил твой цветок»? «Возвращайся, тут труп»?       Он представил, как Шото возвращается, видит засохший Спатифиллум и молча смотрит на Бакуго своими разными глазами. Не зло, не разочарованно, просто... молча. И от этого молчания внутри всё переворачивалось сильнее, чем от любого крика.       Бакуго нажал кнопку вызова. Гудок, второй, третий. Он уже собирался сбросить, когда... — Бакуго? — голос Шото звучал слегка удивлённо. — Ты звонишь. Что-то случилось? — Твой цветок! — выпалил Бакуго. — Этот, как его... Спати... чего-то-там! Он сдох!       На том конце повисла пауза. — Совсем сдох? — уточнил Шото. — Ну... почти! Листья висят, жёлтые, один вообще отвалился! Я всё делал как ты сказал, Половинчатый! Понедельник — полил, вторник — сегодня! А он! — Бакуго. — Чё?! — Успокойся. — Я СПОКОЕН! — Ты кричишь на цветок.              Бакуго осознал, что действительно стоит посреди комнаты Шото, сжимая телефон в одной руке и горшок со Спатифиллумом в другой. Он аккуратно поставил растение обратно. — Покажи мне, — сказал Шото. — Чё? — Видеозвонок. Я хочу посмотреть.       Бакуго замер. Видеозвонок, с Шото, прямо сейчас.       Он провёл рукой по волосам (они были в порядке, он всегда за ними следил), одёрнул футболку (чистая, утром надевал), выдохнул и нажал «принять видео». Экран засветился, и Бакуго увидел Шото.       Тот сидел за столом, судя по всему, в гостиничном номере. За спиной — светлая стена, сбоку — край кровати с идеально заправленным одеялом. Сам Шото выглядел... нормально. Чуть уставшим, с лёгкой тенью под глазами, но в целом — живой, целый, в простой серой футболке. Волосы, как всегда, разделены ровно пополам — красное и белое.       Бакуго почувствовал, как что-то в груди ослабло. Будто узел, который он даже не замечал, вдруг чуть развязался. — Показывай, — повторил Шото.       Бакуго перевёл камеру на подоконник. — Вот, видишь? Жёлтый. И этот упал.       Шото наклонился к экрану, изучая растение. Его лицо оставалось спокойным, но уголок губ чуть дрогнул — Бакуго не заметил, потому что смотрел на цветок. — Ему нужно больше света, — сказал Шото наконец. — Чё?! У тебя окно на солнечную сторону выходит! — Сейчас осень, солнца меньше. Переставь его на тумбочку у кровати, там утром прямой свет.       Бакуго перевёл камеру обратно на себя и нахмурился. — Серьезно!? Просто переставить? — И ещё... — Шото сделал небольшую паузу. — Говорят, с растениями нужно разговаривать, это помогает им расти.       Бакуго уставился в экран с таким выражением, будто Шото предложил ему станцевать вальс с кактусом. — Ты издеваешься?! — Я серьёзно. Есть исследования. Растения реагируют на голос, на вибрации, это стимулирует рост. — Я НЕ БУДУ РАЗГОВАРИВАТЬ С ГРЕБАНЫМ ЦВЕТКОМ, ПОЛОВИНЧАТЫЙ! ОН ТУПОЙ! ОН ДАЖЕ НЕ ОТВЕЧАЕТ! А Я НЕ СУМАСШЕДШИЙ! — Он и не должен отвечать, просто говори с ним. О чём угодно. — О ЧЁМ МНЕ ГОВОРИТЬ С ГРЕБАНЫМ СПАТИ... СПАТИ-ЧЕГО-ТО-ТАМ?! — Не знаю, — Шото пожал плечами, и Бакуго показалось, что в его голосе промелькнула тень улыбки. — Расскажи, как прошёл день, пожалуйся на Киришиму. Ты это хорошо умеешь.       Бакуго хотел взорваться, но внезапно осознал, что Шото только что — только что! — почти пошутил. И назвал его умение жаловаться «хорошим». Это было... странно. И от этой странности кончики ушей начали нагреваться. — Ладно, — буркнул он. — Переставлю. И... посмотрю. Если сдохнет — сам будешь виноват. — Договорились, — кивнул Шото. — Мне пора, через час выезд на объект. — Опять? Ты ж вчера был на объекте. — Там много работы. — Пусть сами работают! Ты чё, один там что ли?! Как ломовая лошадь! — Бакуго. — ЧЁ?! — Я в порядке, правда.       Бакуго замолчал. Смотрел в экран — на уставшее, но спокойное лицо Шото, на аккуратную линию шрама, на разные глаза, которые сейчас смотрели прямо на него. — Ладно, — выдавил он наконец. — Иди уже. Спасай мир, Половинчатый. — Спокойной ночи, Бакуго. — У тебя там не ночь ещё. — У тебя ночь, ты скоро ляжешь спать.       Бакуго хотел спросить «какого черта ты следишь за моим расписанием?!», но осёкся. Потому что он знал расписание Шото. А Шото, получается, знал его. — Спокойной ночи, — буркнул он и сбросил звонок первым.       Ночь, квартира тонула в тишине. Бакуго переставил Спатифиллум на тумбочку у кровати Шото — как велели. Теперь горшок стоял рядом с лампой, и утреннее солнце действительно должно было падать прямо на него.       Он лежал в кровати Шото, укрывшись одеялом Шото, положив голову на подушку Шото. Смотрел в потолок, потом перевёл взгляд на цветок. Тот стоял в полумраке — поникший, жалкий, с одним отвалившимся листом на тумбочке.       Бакуго покосился на дверь - плотно закрыта. На окно - шторы задёрнуты. Никто не увидит., никто не узнает.       Он повернулся на бок, лицом к цветку. Набрал воздуха в грудь. — Слышь, ты. Спати-чего-то-там.       В ответ тишина. — Я не знаю, как с вами разговаривать, это пиздец как тупо. Но этот придурок сказал, что вам это помогает, а он редко говорит хрень. Обычно он вообще молчит, но когда говорит — это важно, понял? — цветок не ответил, но Бакуго показалось, что один лист чуть качнулся. Хотя, возможно, это был сквозняк. — Короче, ты нужен этому Половинчатому. Он вас всех подписал, дебил. У него там бумажки с вашими именами лежат. Орхидея, Каланхоэ, Спати... короче, ты. И Антуриум. Он вас выращивает, поливает, следит, вы для него важны. И если ты сдохнешь, пока он в командировке, он расстроится. Он не покажет, но я знаю, понял? — Бакуго перевёл дыхание, щёки горели. Он говорил шёпотом, но в тишине пустой квартиры каждый звук казался оглушительным. — Так что давай, живи. Свет я тебе организовал, вода — по расписанию, разговоры — вот, получай. Больше ничего не проси, у меня лимит на сантименты исчерпан до конца года. — он молча смотрел на цветок. Тот, конечно, не ответил, но, кажется, стал выглядеть чуть менее умирающим. Или это просто игра воображения. — И передай остальным, — добавил Бакуго совсем тихо, уже проваливаясь в сон. — Что он скоро вернется и тогда пусть сами с ним разговаривают. А я... я своё отработал.       Он закрыл глаза. Подушка пахла Шото и где-то на границе сна Бакуго показалось, что цветок всё-таки качнул листом в ответ.

***

      Утром Бакуго открыл глаза и первым делом посмотрел на тумбочку. Спатифиллум стоял, листья — те, что вчера висели — заметно приподнялись. Жёлтый край остался, но новых падений не было. Растение выглядело... живым. Более живым, чем вчера.       Бакуго сел на кровати и уставился на него. — Ты издеваешься, — выдохнул он. — Ты реально хотел просто внимания?!       Цветок молчал, но в утреннем свете он выглядел почти гордо. — ДРАМА КВИН! — рявкнул Бакуго на всю квартиру. — ВЫ, РАСТЕНИЯ, ХУЖЕ БАБ! ВАМ ЛИШЬ БЫ НА НЕРВАХ ИГРАТЬ!       Он вскочил с кровати и направился на кухню, но у двери обернулся: — Вечером продолжу, и черт возьми, не смотри на меня так! - цветок не смотрел, но Бакуго был уверен — он всё понял.       На кухне его ждал телефон. Два новых сообщения: Todoroki_Shoto: «Как Спатифиллум?» Todoroki_Shoto: [Смайлик собаки, смотрящей на цветок]       Бакуго хмыкнул. Налил себе кофе, сделал глоток и начал печатать:

bakushinchi:

«Живой твой спатихуй. Я с ним поговорил, теперь он выебывается»

      Ответ пришёл почти мгновенно. Todoroki_Shoto: «Я знал, что ты справишься.»       Бакуго уставился в экран, сделал ещё глоток. Кружка с кофе дрогнула в руке — самую малость.

bakushinchi:

«Конечно справился. ТЫ ЧТО, СОМНЕВАЛСЯ ВО МНЕ?!»

Todoroki_Shoto: «Спасибо, Бакуго.»       Бакуго не ответил. Просто допил кофе, глядя в окно на осеннее небо. Где-то там, за тысячу километров, Шото собирался на очередную миссию. И он сказал «спасибо». Не за цветок, за что-то другое. Бакуго не стал думать, за что именно.       Но вечером, перед сном, он снова повернулся к Спатифиллуму и сказал: — Сегодня без разговоров. Я устал. Просто... живи, ладно?       И цветок жил.

***

      Утро в агентстве начиналось одинаково — гул голосов, шаги, хлопанье дверей, запах кофе из общей кухни. Бакуго ненавидел этот офисный муравейник, но сегодня хотя бы было чем занять руки. Отчёты за прошлую неделю — три миссии, два задержания, одно спасение гражданского из-под завала. Обычная рутина.       Он сел за свой стол — тот, что стоял напротив пустующего стола Шото, всего три метра между ними. Раньше это расстояние заполнялось тишиной, в которой Шото работал с документами, а Бакуго делал вид, что не смотрит, как тот аккуратно выводит иероглифы своим идеальным почерком.       Сейчас стол был пуст. Только монитор, стопка чистых бланков и кружка с недопитым чаем, которую Шото забыл помыть перед отъездом. Бакуго почему-то её не трогал, стоит и стоит.       Он включил компьютер и только открыл файл с отчётом, как над плечом нависла тень. — Каччан!       Мидория. С его вечным блокнотом и обеспокоенным взглядом. — Чё тебе, Деку? — Бакуго даже не обернулся. — Я просто хотел спросить... Ты не знаешь, как там Тодороки? Он отвечал тебе вчера? А то я писал ему позавчера, но он не ответил, и я немного волнуюсь, всё ли в порядке, потому что там, в Европе, сейчас неспокойно, и миссии у него сложные, и... — ТАК. СТОП, — Бакуго развернулся в кресле и уставился на Мидорию испепеляющим взглядом. — Во-первых, он живой. Во-вторых, он занят. В-третьих, если он не отвечает тебе, значит у него есть дела поважнее, чем твои сопливые сообщения. Доходчиво объясняю? — А тебе он отвечает? — Мидория смотрел с искренним любопытством, без всякого подвоха. Но от этого было только хуже. — ЭТО НЕ ТВОЁ ДЕЛО! — Понял, отвечает, — Мидория улыбнулся и сделал какую-то пометку в блокноте. — Спасибо, Каччан. Я рад, что у вас всё хорошо. — У КОГО У НАС?! ОН ПРОСТО СОСЕД!       Но Мидория уже отошёл к своему столу, и Бакуго остался переваривать сказанное. «У вас всё хорошо». Что, блять, «у вас»? Кто эти «вы»? Он с силой ударил по клавиатуре, набирая первые строки отчёта, буквы расплывались от злости.       Прошло минут пятнадцать. Бакуго почти дописал первый раздел, когда рядом материализовалась Урарака. — Бакуго, привет! — она улыбалась своей обычной солнечной улыбкой, от которой у Бакуго сводило скулы. — Слушай, а Тодороки не говорил, когда примерно вернётся? А то мы тут собираемся в «Hero» через пару недель, думали его позвать, если он успеет...       Бакуго медленно поднял глаза от монитора. — Вот скажи, Я ПОХОЖ НА ГРЕБАНОГО СЕКРЕТАРЯ?!       Урарака замахала руками: — Просто ты с ним живёшь, я подумала, может, он упоминал... — Он не упоминал. Он вообще со мной про работу не разговаривает.       Это было правдой. Шото звонил, чтобы спросить про цветы, про погоду, про то, поел ли Бакуго. Иногда они просто молчали в трубку — каждый занимался своим делом, но звонок не сбрасывали. Про работу — почти никогда. — А про что вы тогда разговариваете? — Урарака склонила голову набок.       Бакуго открыл рот. Закрыл. Про цветы говорить не хотелось, про собу на верхней полке — тем более. Про то, что он спит в кровати Шото — даже мысленно произносить было нельзя. — НЕ ТВОЁ ДЕЛО! — рявкнул он наконец. — Ладно-ладно, извини! — Урарака попятилась. — Просто передай ему привет от меня, когда будешь говорить в следующий раз!       Она упорхнула, Бакуго остался сидеть, сжимая челюсти. «Когда будешь говорить в следующий раз». Все в этом агентстве были уверены, что он с Шото говорит, регулярно, как будто это само собой разумелось. Он грохнул кулаком по столу, кружка Шото на соседнем столе слегка качнулась.       Обед наступил неожиданно. Бакуго собирался пойти в столовую, но у дверей опенспейса его перехватила Яойорозу — вежливая, интеллигентная, с неизменной чашкой зелёного чая в руках. — Бакуго, прошу прощения за беспокойство. Я хотела уточнить насчёт Тодороки-сана. Он упоминал, в каком именно городе находится? Мы с ним обсуждали одну европейскую выставку современного искусства, и я хотела порекомендовать ему галерею, если он окажется поблизости... Бакуго глубоко вдохнул. В нос ударил резкий карамельный запах. — КАКОГО ЧЕРТА Я ПО ТВОЕМУ МНЕНИЮ ДОЛЖЕН ЗНАТЬ О ПЕРЕДВИЖЕНИЯХ ЕБУЧЕГО ПОЛОВИНЧАТОГО?! — Ох, — она слегка нахмурилась, не обращая внимания на привычную агрессию Кацуки. — А разве он не говорил тебе? Вы же так близко общаетесь.       Бакуго почувствовал, как ладони начинают нагреваться. Не от злости — от чего-то другого. От того, что все вокруг, чёрт возьми, были уверены: они с Шото «близко общаются». И самое паршивое — они были правы. — Он в Амстердаме, — выдавил Бакуго сквозь зубы. — Сейчас. Вчера был в Брюсселе, позавчера в Берлине. Ещё вопросы?       Яойорозу моргнула. Потом улыбнулась — мягко, понимающе, и от этой улыбки Бакуго захотелось провалиться сквозь пол. — Спасибо, Бакуго, этого достаточно.       Она ушла. Бакуго остался стоять в дверях, осознавая, что только что сдал себя с потрохами. Он знал маршрут Шото. По дням. По городам. — Блять, — сказал он в пустоту. — Язык, — раздалось сбоку.       Киришима стоял, прислонившись к стене, и улыбался своей дурацкой понимающей улыбкой. — Не начинай, Дерьмоволосый. — Я ничего не говорю. — Ты смотришь. — Я всегда смотрю. Ты мой бро, я за тебя радуюсь. — РАДУЕШЬСЯ ЧЕМУ?! — Бакуго почти сорвался на крик, но Киришима уже поднял руки. — Тому, что ты в порядке. И тому, что ты знаешь, где он находится. Это нормально — волноваться о ком-то, Бакуго. Это по-человечески.       Бакуго хотел ответить, что он не волнуется, что ему плевать, что Шото взрослый мужик и сам разберётся. Но вместо этого вспомнил, как вчера ждал вечернего звонка. Как сегодня утром первым делом посмотрел на цветок. Как хранит его недомытую кружку на столе. — Обед, — буркнул он и пошёл в столовую, Киришима молча двинулся следом.

***

      Это был четверг.       Бакуго знал точно: Шото возвращается завтра, вечерним рейсом, в 19:40. Он не спрашивал — Шото сам прислал номер рейса три дня назад, без комментариев. Просто скриншот билета и короткое: «Буду дома в пятницу вечером. Не жди, если устанешь.»       Бакуго, разумеется, ничего на это не ответил, но в календарь на телефоне внес. И в голове — тоже. Пятница, 19:40. Осталось меньше суток.       Он стоял в комнате Шото с лейкой в руках. Четверг — день Антуриума. Тот самый, с красными цветами, которые Шото называл «мужское счастье». Бакуго фыркал каждый раз, когда вспоминал это название, но поливал исправно. — Завтра Половинчатый возвращается, — сообщил он цветку, аккуратно увлажняя землю. — Так что давай, не подведи, выгляди достойно.       Антуриум блестел тёмно-зелёными листьями и, кажется, был в полном порядке, как и все остальные. Спатифиллум окончательно ожил, выпустил новый лист и теперь стоял на тумбочке у кровати с видом победителя. Бакуго иногда казалось, что он сходит с ума, и этот цветок реально его слушает.       Он закончил полив, поставил лейку на место и оглядел комнату. За три недели она почти не изменилась — та же идеальная чистота, те же горшки, те же таблички. Но что-то неуловимо поменялось — может, подушка, которая теперь хранила форму его головы, может, зарядка от телефона, нагло прижившаяся у тумбочки Шото, может, его собственная футболка, которая каким-то образом оказалась на спинке стула в этой комнате.       Бакуго не стал анализировать. Он просто принял душ, переоделся в домашнее и по привычке зашёл в комнату Шото. Своя комната теперь казалась чужой, холодной, нежилой, он заглядывал туда только за чистой одеждой. Телефон завибрировал. Todoroki_Shoto: «Завтра буду дома.»       Бакуго уставился в экран. Шото писал это уже третий раз за неделю, будто боялся, что Кацуки забудет. Или будто сам себя уговаривал, что это правда.

bakushinchi:

«Я помню. Хватит повторять, Половинчатый.»

Todoroki_Shoto: «Просто хочу убедиться.»

bakushinchi:

«В чём?»

      Пауза. Три точки появились, исчезли, появились снова. Todoroki_Shoto: «Что ты ждёшь.»       Бакуго замер. Пальцы зависли над экраном, внутри что-то сжалось — не больно, скорее, как перед прыжком с высоты. Он набрал, стёр, снова набрал.

bakushinchi:

«Ускоряйся.»

      Отправил. Потому что «да, я жду» он написать не мог, но Шото, кажется, умел читать между строк. Todoroki_Shoto: [Смайлик собаки, которая обнимает миску с лапшой]       Бакуго фыркнул и бросил телефон на тумбочку. Лёг в кровать, укрылся одеялом, повернулся на бок. Спатифиллум стоял рядом, тянул листья к лампе. — Завтра он вернётся, — сказал Бакуго цветку. — Так что это последняя ночь, когда я тут сплю. Завтра — все, конец командировки. Конец... этого всего.       Цветок молчал. Бакуго вздохнул и закрыл глаза. Завтра Шото будет дома, все вернется на свои места. Комнаты, расписания, жизни. Он снова будет спать в своей постели, просыпаться под свой будильник, есть свой рамэн с острым соусом. В груди что-то неприятно сжалось при мысли «своя постель». Он отогнал это чувство и заставил себя уснуть.

***

      Шото приземлился в 21:30.       Рейс задержали на сорок минут, и он успел мысленно попрощаться с идеей застать Бакуго бодрствующим. Тот ложился рано, если не было ночных патрулей.       Такси домой, свободные дороги, ночной город за окном. Шото смотрел на знакомые улицы и чувствовал странную смесь усталости и нетерпения. Три недели — не так уж долго, но почему-то эти три недели тянулись иначе, чем другие командировки. Он ловил себя на том, что считает дни, что проверяет телефон чаще обычного, что пишет «доброе утро» и ждёт ответа, хотя раньше мог не писать сутками.       Ключ повернулся в замке в 22:16.       В квартире было темно и тихо — только холодильник гудел на кухне, да где-то тикали часы. Шото снял обувь, поставил сумку у порога и прислушался. Тишина была не пустой — она была жилой, обжитой, с едва уловимым запахом острого соуса и чего-то ещё, привычного.       Он прошёл в гостиную. На столе — кружка с недопитым чаем, рядом — телефон Бакуго экраном вниз. Значит, он дома, просто спит. Шото направился к своей комнате, чтобы оставить вещи и, возможно, переодеться с дороги. Дверь была приоткрыта, изнутри падал слабый свет — кажется, ночник у кровати. Он толкнул дверь и замер на пороге. Бакуго спал в его кровати.       Он лежал на боку, лицом к двери, укрытый одеялом по грудь. Одна рука под подушкой, вторая — вытянута в сторону, будто тянулась к чему-то. Волосы растрёпаны, лицо расслаблено — без обычной хмурой складки между бровей, без напряжения в челюсти. Он выглядел... мирно. Так, как никогда не выглядел днём.       Шото стоял и смотрел.       На тумбочке — Спатифиллум, специально переставленный ближе к кровати, на полу у кровати — зарядка от телефона, подключённая к розетке Шото, на спинке стула — футболка Бакуго. Его комната больше не была только его.       Шото медленно, очень тихо поставил сумку у стены. Снял куртку, повесил на крючок. Достал из шкафа домашнюю футболку и штаны, переоделся, стараясь не шуметь. Бакуго даже не пошевелился — дышал ровно, глубоко, иногда чуть хмурился во сне и что-то беззвучно шептал.       Тодороки подошёл к кровати, постоял секунду, глядя на спящего, затем осторожно, почти невесомо, присел на край матраса. Бакуго не проснулся, только вздохнул чуть глубже и повернул голову в сторону Шото.       Шото лёг рядом. Медленно, аккуратно, стараясь не потревожить. Кровать была тёплой — нагретой телом Бакуго, подушка пахла им. И ещё — чем-то знакомым, чем-то, что Шото вдруг осознал как «дом».       Он устроился на своей половине — той, что оставалась свободной. Бакуго спал ближе к середине, но места хватало. Тодороки лёг на спину, глядя в потолок.       Рядом, в полудрёме, Бакуго пошевелился. Его рука — та самая, что лежала вытянутой — коснулась плеча Шото, замерла на секунду, а потом, будто узнав прикосновение, расслабилась и осталась там. Шото повернул голову. Бакуго спал, но руку не убрал. Шото просто закрыл глаза и впервые за три недели заснул по-настоящему.

***

      Бакуго проснулся от того, что солнечный свет бил прямо в лицо. Он поморщился, попытался отвернуться, но что-то мешало. Что-то тёплое, прижимающееся к его боку.       Он открыл глаза. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, спал Шото. Лицо — расслабленное, спокойное. Шрам через левый глаз, аккуратная линия скулы, разметанные по подушке красно-белые волосы. Одна рука под головой, вторая — почти касается плеча Бакуго.       Бакуго замер. Мозг отказывался обрабатывать информацию.       Шото должен был приехать сегодня вечером. ВЕЧЕРОМ. В 19:40. Бакуго помнил это точно, он считал часы. — Какого... — начал он шёпотом и осёкся.       Шото пошевелился. Ресницы дрогнули, и через секунду на Бакуго смотрели два разных глаза — серый и бирюзовый. Сонные, но уже осознанные. — Доброе утро, — голос Шото был тихим, чуть хриплым после сна. Бакуго открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — ТЫ... ТЫ ДОЛЖЕН БЫЛ ПРИЕХАТЬ ВЕЧЕРОМ! — Рейс перенесли. Я успел на более ранний. — И ТЫ НЕ СКАЗАЛ?! — Хотел сделать сюрприз. — СЮРПРИЗ?! — Бакуго сел на кровати, чуть не скинув одеяло. — ТЫ ЗАЯВЛЯЕШЬСЯ НОЧЬЮ, ЛОЖИШЬСЯ В КРОВАТЬ, ГДЕ Я СПЛЮ, И НАЗЫВАЕШЬ ЭТО СЮРПРИЗОМ?!       Шото моргнул. Потом сел тоже — медленно, спокойно, будто ничего необычного не происходило. — Это моя кровать, Бакуго.       Тишина. Глубокая, звенящая тишина, в которой Бакуго услышал, как у него закипает кровь в жилах. — Я... — начал он и осекся. — Я ПРОСТО... — Ты спал здесь, — закончил за него Шото. — На моей подушке, с моим цветком на тумбочке и твоей зарядкой в моей розетке.       Бакуго проследил за его взглядом. Чертова зарядка, чертов цветок, чертова футболка на стуле. — ЭТО НЕ ТО, ЧТО ТЫ ПОДУМАЛ! — Я ничего не подумал, — Шото смотрел на него прямо, без насмешки, без осуждения. — Ты просто спал здесь, это факт. — Я... У МЕНЯ В КОМНАТЕ ДУШНО! ОКНО НЕ ОТКРЫВАЕТСЯ! — Окно открывается, я проверял перед отъездом. — ТАМ... ТАМ КРОВАТЬ НЕУДОБНАЯ! — У нас одинаковые матрасы, мы заказывали их вместе.       Бакуго почувствовал, как земля уходит из-под ног. Шото парировал каждый аргумент спокойно, методично, не повышая голоса и смотрел своими разными глазами, в которых читалось что-то, чему Бакуго не мог подобрать названия. — Я ПРОСТО ПРИВЫК! — выпалил он наконец. — ТРИ НЕДЕЛИ СПАЛ ТУТ, ПОКА ТЕБЯ НЕ БЫЛО! ЦВЕТЫ ПОЛИВАЛ, С ЭТИМ ВОН ДРУЖИЛ, — он ткнул пальцем в Спатифиллум, — СОБУ ТЕБЕ КУПИЛ! И ВООБЩЕ, ЭТО ТЫ ВИНОВАТ, ЧТО УЕХАЛ!       Он замолчал, тяжело дыша, в комнате повисла тишина. Шото смотрел на него, и в его глазах медленно, как рассвет, проступало что-то тёплое. — Ты купил мне собу, — сказал он. Это был не вопрос. — ДА! НА ВЕРХНЕЙ ПОЛКЕ! МОЖЕШЬ САМ ПРОВЕРИТЬ! — Ты поливал мои цветы, каждый по расписанию. — У МЕНЯ ПАМЯТЬ ХОРОШАЯ, ЗАПОМНИЛ! — Ты разговаривал со Спатифиллумом.       Бакуго осёкся. Откуда он...       Краска залила лицо Бакуго, от шеи до корней волос. Он открыл рот, но звука не вышло. — Ты ждал меня, — сказал Шото. Тихо, просто, как констатацию факта. — Ты спал в моей кровати, потому что скучал. — Я НЕ... — Бакуго.       Шото подался вперёд, совсем чуть-чуть. Достаточно, чтобы Бакуго почувствовал тепло его дыхания и увидел каждую ресницу — светлые на белой стороне, тёмные на красной. Так близко, что можно было различить крошечную родинку под левым глазом, которую Бакуго раньше то ли не замечал, то ли запрещал себе рассматривать. — Я тоже скучал.       Всего три слова, но в утренней тишине, в полумраке комнаты, где пахло Шото и чуть-чуть землёй от цветов, они прозвучали оглушительно.       Бакуго замер. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало, ладони — он чувствовал — нагрелись, но не для взрыва. Просто... горели, как будто всё тепло тела собралось в кончиках пальцев и требовало выхода. Не разрушения — чего-то другого. Чего-то, чему он не знал названия. — Ты... — голос сорвался, получилось сипло. Он сглотнул, пытаясь вернуть контроль. — Ты, Половинчатый, вообще не умеешь нормально возвращаться. Надо было предупредить. Я бы... я бы...       Слова путались, мысли — тоже. Шото был слишком близко. Его разноцветные глаза смотрели прямо, без намёка на игру или насмешку. Так, как он смотрел всегда — прямо и честно, только теперь в этом взгляде было что-то ещё. Что-то, от чего у Бакуго перехватывало дыхание. — Ты бы что? — голос Шото звучал тихо, как будто он спрашивал о погоде, а не стоял на грани чего-то огромного. — Я БЫ ХОТЯ БЫ УБРАЛ ЗАРЯДКУ! — Бакуго выпалил это громче, чем хотел, и тут же пожалел. Зарядка. Из всего, что можно было сказать, он выбрал зарядку.       Шото посмотрел на неё — чёрный провод, белый адаптер, нагло торчащий из розетки у его кровати. Потом снова на Бакуго. И уголок его губ — впервые за всё утро — дрогнул вверх. Не улыбка даже — тень улыбки, но от неё у Бакуго что-то оборвалось внутри. — Оставь, она мне не мешает.       Бакуго хотел ответить — что-то резкое, привычное, защитное, но не успел. Шото воспользовался его замешательством. Двинулся вперёд — плавно, без рывка, как делал всё в жизни. Сократил последние сантиметры между ними и накрыл губы Бакуго своими.       Мир остановился.       Губы Шото были тёплыми, чуть суховатыми после сна. И очень осторожными — он касался так, будто давал Бакуго возможность оттолкнуть, отодвинуться, взорваться, но Бакуго не двигался. Не мог. Внутри него разверзлись миллионы маленьких взрывов — не тех, что разрушают, а тех, что освещают всё изнутри, как фейерверк в груди. Горячо, ярко, оглушительно, и заканчивать это совершенно не хотелось.       Он почувствовал, как собственная рука — та, что лежала на одеяле — сама собой сжалась в кулак, сминая ткань. Не от злости, просто нужно было за что-то держаться, потому что земля ушла из-под ног, и он летел куда-то, и единственным якорем были эти тёплые, осторожные губы.       Шото пах домом — своей подушкой, своим гелем для душа, чем-то неуловимым, что Бакуго вдыхал каждую ночь в этой постели и не мог назвать. Теперь у этого запаха был источник, и этот источник целовал его.       А потом Шото отстранился. Так же неожиданно, как начал, оставив между ними расстояние в несколько сантиметров — достаточно, чтобы Бакуго увидел, как у него самого чуть приоткрыты губы, а в глазах больше нет обычной невозмутимости. Там было тепло и что-то очень уязвимое, спрятанное глубоко, но сейчас — на поверхности. — Спасибо, — сказал Шото тихо. — Что ждал. И что спас цветок. Бакуго моргнул. Воздух вернулся в лёгкие рывком, и вместе с ним вернулась способность говорить. Вернее, орать. — Не смей больше оставлять нас со Спати... — он запнулся, пытаясь выговорить дурацкое название, — Спатихуем твоим! Ясно тебе?!       Он резко поднялся с кровати, и тут же пожалел — ноги были ватные, мир слегка покачивался, как после хорошей драки или плохого виски. Пришлось ухватиться за спинку стула, чтобы не показать, насколько он выбит из колеи. Футболка Бакуго, висевшая на этой спинке, предательски качнулась. — И кстати! — он развернулся к Шото, который так и сидел на кровати, глядя на него снизу вверх. Взлохмаченный, в мятой домашней футболке, с припухшими после поцелуя губами. — Сплю я теперь здесь, понял?       Шото ничего не ответил. Просто посмотрел на Бакуго — на его горящие уши, на сжатые кулаки, на вздымающуюся от дыхания грудь. И улыбнулся.