Сонное опьянение

Избавьте меня, ради Бога, от этого чувства,

которое мы называем "тревога"

Сплин – Тревога

      Мягкая темнота леса вбирает в себя хруст снега под неторопливыми шагами. Ботинки не промокают сквозь трещины в подошве, не топнут в вязких, податливых сугробах дикой чащи. С пятки на носок, один перекат за другим – шаг чеканится размеренно, почти гордо.       Местность смутно знакомая, а потому Рома чувствует себя хозяином, осматривающим владения, принадлежащие ему по праву. Ладони калят жаром, так что юноша вынимает их из карманов. Ключицы встают прямой линией, ширят плечи – те распрямляются, тянут чуть малую теперь кожанку до еле слышимого даже в абсолютной тишине скрипа. Жадные лапы деревьев воруют у своего властелина хотя бы их – звонкие, едва приметные звуки, хоронят в игольчатых рукавах рабских бело-зелёных одежд. Клонятся под весом снежных шапок, кивают благодарно, но Рома не удостаивает их даже секундным вниманием, продолжая бесцельный одиночный парад имени себя, свободного и всевластного, объятого трусливо расступающейся перед ним чередой истёртых колючими метелями стволов. Сегодня лес особенно послушным, присмиревший, и пятифанова гордыня вышагивает впереди него, окрылённая, пружинящая довольством в каждом движении.       Вдруг она замирает. Трясётся его плечами, опускает макушку, едва удерживающую бахвальски заломленную шапку. И блекнет. Безмолвно лепечет что-то, предупреждая, увещевая, прежде чем иссохнуть, раствориться в искрящем морозом воздухе всеобъемлющей таёжной чащи.       Хулиган хмурится. Умиротворение застывает на лице в секундной предсмертной судороге, а после изламывается, крошится поджатыми сухими губами, разносится пылью по округе, отскочив от стремительно сведённых бровей. И без того немой лес покрывается ледяными оковами. Ни ветерка, ни шороха. Смоляная пустота воздуха прокрадывается в горло, застилает лёгкие, ворует возмущённо-испуганный вздох. Заставляет того, кто ещё мгновение назад чувствовал себя некоронованным королём этого маленького, затерявшегося в глуши, государства, замолчать вместе со своими подданными, поросшими мягкими иглами, задеревеневшими исхудавшими руками.       Одно робкое движение век. Рома всего лишь моргает, растерянный, но картинка перед глазами отчего-то меняется. Издевательски незаметно, вынуждая напряжённо всматриваться меж стволов. Схоронив под рёбрами даже дыхание. Не смея шевельнуться.       И тут юноша замечает. Давится паникой, раскачивающейся на диафрагме, как на качелях. Она радостно размахивает руками, неаккуратно проходясь хлёстким ударом ладошки по сердцу. Раз, второй – двигатель жизни в его теле сбивается с ритма, потревоженный. А озорнице мало. Качели несут её вперёд, к грудине, в которую малышка толкается острыми пятками. Боль расходится по телу, отяжелевшему, непригодному более править. Облик хозяина положения расходится по швам. Пальцы крупно дрожат, плечи ссутуливаются, утягивая в свой плен шею с понурившейся головой. Жалобный хмык срывается с почти прокусанной губы.       Ступни вязнут в снежной каше по щиколотку. Лес пробирается под ткань спортивных штанов, прямо к голой коже. Жжётся. Заковывает ноги.       Перед глазами блестит массивной чёрной дверью гараж.       Выглядывает из-за хихикающего, подрагивающего в предвкушении, елового купола. Зарывается углами в сугробы. Бликует вбирающим саму жизнь металлом. И Роме кажется, что его стены движутся – сходятся и расходятся. Ужасающая махина дышит холодом, смрадом. Ржавчиной и гнилью. Пылью и кровью. Равномерно, спокойно, втягивая в себя власть и уверенность, мгновение назад наполнявшие тело юноши.       Заворожённый и абсолютно ошеломлённый, Рома гипнотизирует помутившимся взглядом излом крыши, еле видимый за скоплением заиндевелых игл. Смотрит в упор, словно бы именно этот жест, эта мелочь заставит гараж, как набедокурившего ребёнка, застыть стыдливо, потупив глаза в пол и прекратив свои шалости.       Пятифанов чувствует пульсирующее нетерпение, исходящее из щели меж створками дверей. Гараж играется с ним, испытывает и поддаётся пареньку, из которого самообладание вырывается бесформенными клубами мутного, еле тёплого пара.       Клыкастая стужа цепляется в нос и щёки, глаза слезятся совершенно непроизвольно. Шмыгнув как можно тише, Рома смаргивает горячую влагу, трусливо проскользнувшую по белеющей коже. Суетливо, быстро.       Две крупные слезинки приземляются на олимпийку.       Сердце Пятифанова падает куда-то в пятки, последним ударом молота пригвоздив его фигуру к месту.       Гараж подбирается ближе. Гораздо ближе.       За ту долю секунды, что Рома погружается во временную тьму, металлический исполин сокращает расстояние между ними на четверть. Бесшумно. Безжалостно. И теперь он стоит на пути хулигана, посреди предполагаемой тоненькой тропки между стволов. А деревья вокруг него… Пропадают. Исчезают, не оставив после себя ни ветки, ни пенька.       Белый пустырь разливается мёртвым морем к ногам Ромы. Он чувствует спиной, как кроны сзади покачиваются, дрожат тревогой, дикой вибрацией. Слышит срывающийся с их плеч снег, с глухим стоном приземляющийся на твёрдую землю.       Деревья оживают, становятся громче. И они боятся. Растерянно крутят макушками в поисках собратьев и с воем пускают ветер гулять меж стволов, не в силах отвернуться от воронки, поглотившей всю жизнь вокруг неподвижно-ядовитой туши.       Наступающая опасность елозит по нервам наждачкой. И без того неповоротливые, еле уловимые мысли испаряются из головы. На их месте остаётся лишь вязкая пустота, пульсирующая тяжёлой, нестерпимой болью. От неё хочется спрятаться, раствориться в сугробах, скрыться в стенах вековых стволов, обманчиво-спасительных, безвольных.       Последняя надежда. Металлом на металл. Бездушным инструментом на бездушного монстра.       Быстрое движение кисти, и в пальцах звонко щёлкает раскрывшийся нож. Рукоять привычной тяжестью ложится в ладонь. Снег бликует на лезвии искрой надежды.       Ошибка… Какая же это ошибка со стороны хулигана.       Дверь приоткрывается чуть шире. Могильный холод волнами растекается по телу, минуя куртку, кофту на молнии и термобельё. Проходится скользким языком прямо под кожей. Хулиган перед этой махиной абсолютно голый. Ни прикрыться, ни отвернуться. Остаётся лишь приложить последнее усилие - поднять руку с оружием к груди. Показать достоинство, точку, в которой собрались остатки его воли к борьбе.       Вот только гаражу всё равно. Он плюётся в мальчишку надрывным криком из самых своих недр. Полосует перепонки фальцетом девичьего предсмертного всхлипа. Подмигивает игриво лампочкой над входом, намекая.       Да, Рома, твоих рук дело. Стоял бы смирно - я бы её не тронул.       Тошнота накатывает так стремительно, что Пятифанов едва успевает сглотнуть едкий желудочный сок. Горло будто плавит кислотой, но сейчас плевать на это. На всё вокруг плевать, кроме ухмыляющейся проржавевшими скрипучими петлями махины прямо перед ним.       На дне глаз плещется совсем иной блеск. Мутный, стальной, изукрашенный разводами крови. Грудь вибрирует паникой сразу троих людей. А в ушах… Эхо щелчка от нажатия кнопки, запустившей кошмарный механизм. Отчаянный вопль одноклассницы. И хруст перемалываемых костей. Какофония, звучащая как личный ромин ад.       Его худшая в жизни ночь. Его главная ошибка. Его личное проклятие, от которого не отмыться и не откреститься.       По его вине Лилия Павловна уволилась. По его вине на кладбище появилась ещё одна могила. По его вине седой, заикающийся теперь в разы сильнее, Бяша плакал не одну неделю.       Потому что это по вине Ромы погибла Катя. Это он причина всех бед. Всех несчастий. Разрушает всё, к чему прикасается.       Да если бы он не родился, может, мать смогла бы уйти от отца. Бяша бы не начал курить. Антон бы не ругался с родителями. А Катя бы радовалась жизни.       Все были бы счастливы, если бы Ромы просто никогда не существовало.       Но всё это - лишь отголоски застоялой боли, из которой, казалось, вылеплена косо-криво большая часть сердца юноши. Она была с ним всегда. И всегда будет, пока Рома не сгинет. До этого момента он может лишь пытаться снова и снова, раз за разом, сделать хоть что-то правильно. Не допускать просчётов. Держать себя и всю реальность вокруг под контролем.       Рома знает, как дорого приходится платить за ошибки…       Но ошибается снова, оскалившись яростно.       Гаражу не нравится его настрой. Он гулко ворчит перезвоном цепей, вздыхает в раздражении сквозняком с примесью гнильцы. И наказывает хулигана без капли жалости.       Ели истерично отшатываются, прикрываются ветвями от нового крика. Он ещё громче и надрывнее. И голос явно другой - принадлежит какому-то мальчугану. Он простреливает голову Ромы навылет, заставляя губы сомкнуться тонкими колеями. Строгими, параллельными - больше не разъедутся ни в напускной угрозе, ни в ухмылке облегчения.       Пятифанова уже полноценно трясёт в подкатывающей из глубин нутра истерике. Осознание скручивает конечности самыми крепкими жгутами, перекрывая кровь. Надсадное дыхание не добирается до лёгких. Никогда в жизни ещё не было так холодно.       Всё тело Ромы становится той самой кнопкой. Он весь - неоткалиброванное, экспериментальное оружие. Он - палец на спусковом крючке снятого с предохранителя пистолета.       Малейшее движение, и ещё одна душа отправится на тот свет. Своей глупостью, своей излишней самоуверенностью Пятифанов погубил двоих за эту ночь.       Слёзы безостановочно бегут по щекам, глаза болят нестерпимо, но Рома до последнего цепляется за эту игру в гляделки. Его безликий соперник непобедим, но почему-то именно он задаёт размер ставкам. И тот слишком высок для хулигана.       Из-под рёбер вырывается вой, заглушенный накрепко сомкнутыми челюстями и оконченевшими мышцами.       Он не может ничего сделать. Не может больше жертвовать чужими судьбами. Рома не должен был оказаться здесь и встретиться лицом к лицу со своими ошибками, но, кажется, пришла пора расплаты за каждую из них.       В то мгновение, когда юноша крепко смыкает веки, он просит прощения у своих друзей за то, что не попрощался. У мамы за то, что обременял её своим существованием. У Тихонова за то, что не успел исправиться. И у Кати. За то, что будет мозолить ей глаза своим скорым появлением на том свете.       И вот реальность таёжной ночи вновь чёткая.       Небо сливается цветом с треугольной дырявой крышей. Стены кряхтят от удовольствия еле слышными скрипами. Смеётся жёлтым трескучим светом лампочка.       Гараж заполняет собой всё пространство перед Ромой. Он выше елей. Выше трусливо спрятавшейся Луны. Он выше всего рационального в этом мире.       Нож падает к ногам и исчезает, утонув в белом море. Выдох сжимает лёгкие так, что они липнут к позвоночнику.       Рома не может кричать. Не имеет права. Он может только подчиниться, с благодарностью принимая кару за всё, что натворил.       Чёрные врата в ад открыты.       Разлагающая плоть темнота поглощает Пятифанова без остатка.

***

      Каждая мышца в теле судорожно сокращается и каменеет, парализованная ужасом.       Рома беспомощно хлопает ресницами и беззвучно хватает воздух ртом. Пытается понять, что же опять поменялось, но не может. Его обступает смоляной чёрный, облепляет со всех сторон, марая кожу въедливой проказой.       Расширенные зрачки беспокойно мечутся по пространству вокруг, выискивая в кромешном удушливом мареве хоть какие-то детали. Стены, углы, полки с краской и старыми хламом. А, может, смердящие разложившейся плотью остатки внутренностей? Или всё же огромный неповоротливый язык, который сейчас обовьётся угрём вокруг пояса, утащив податливую тушку ещё дальше, ещё глубже в хаос отчаяния? Туда, где тело Ромы растворится в кислоте, перемолотое и переваренное. Кадры дешёвеньких ужастиков с кассет и рядом не стоят с калейдоскопом разрозненных черно-красных картинок, клеймом выжженных на внутренней стороне его черепа.       Пальцы цепко впиваются во что-то мягкое и тёплое, и Рома с задушенным вскриком разжимает хватку, боясь даже повернуть голову в ту сторону. И так поверхностное дыхание не желает выравниваться - лишь ускоряется, дерёт пересохшую глотку, которая фальшиво свистит в такт еле заметным движениям грудной клетки. Истеричной пульсацией крови во всем теле отзывается сердце. От макушки до лодыжек все распаляет магматическим жаром, но кисти и стопы остаются ледяными, будто именно их почтила своим касанием сама смерть.       Он потерян. Конечности не в кандалах и не перемотаны верёвкой, но хулиган не может двинуться при всём огромном желании унестись куда подальше отсюда, сверкая пятками поярче снега где-то там снаружи.       Снаружи клетки, в которую Пятифанов влез сам, поджав хвост.       Он совершил ошибку. Он виноват. Он несёт за проступок справедливое наказание, пусть приговор и вышел не из-под молотка справедливого судьи.       Его судит не человек. Его судья не знает, что такое оправдывать, щадить и чувствовать сострадание. Чувствовать хоть что-то кроме голода до плоти и криков.       Рома сознался в содеянном в тот же миг, когда на пыльный пол, скользнув змеёй, плюхнулась тугая блондинистая коса. Сам подставил запястья под наручники из вечного забытия посреди морозного нигде, недоступного простым людям, не отмеченным чёрной меткой.       Он смирился. Отпустил жизнь. Приготовился к вечной пытке в котле, шастающем неприкаянным духом в таёжной бесконечности.       И обманулся. Жажда пытаться снова и снова, приползти щенком к каждому обиженному и молить о прощении, лишь бы сохранить возможность дышать, никуда не делась. Хулиган был готов унижаться на коленях перед каждой своей жертвой вымогательств, перед каждым запуганным слабачком, перед каждым затоптанным цветком, лишь бы ему позволили остаться на этой стороне мира. Месить подошвами кроссовок весеннюю грязь, давиться сигаретным дымом и смеяться с дурацких анекдотов. Позволили быть. Не более.       Рома хотел жить так отчаянно, что сходил с ума, разрываемый надвое уничижительной, стирающей его личность в пыль, виной и жадной, эгоистичной жаждой подниматься после каждого наносимого самому себе удара.       Он не мог есть, дышать, улыбаться так широко, как раньше. Не имел права отвлечься и расслабиться, когда две части его души расходились по углам боксёрского ринга и сталкивались вновь в диком, беспрецедентно жестоком бою.       Сам же Пятифанов, настоящий, безмолвный и измождённый, лишь наблюдал за чинимым над собой же насилием с отрешённым равнодушием. Потому что ему уже неважно, какой из бойцов победит. Хулиган за прошедшие три года возненавидел их обоих.       Или Рома так думал, пока не угодил в пасть гаража. Казалось, он принял окончательное решение, пусть и не по своей воле. Но нет, инстинкт, жажда жизни взвыла, затрепыхалась в нём с удвоенной силой, так настойчиво и упрямо, что захватила всё тело парня в свои руки. Одарила хаотичными несчитываемыми импульсами, в ответ на которые конечности искали себе дела, сердце рвалось сквозь рёбра, а ознобные мурашки суетливо сновали по коже.       Рома задыхается. Вырывает полу-сипы полу-стоны из самой глубины, обменивая в секунду на освежающие, мизерные дозы кислорода. Не может насытиться и растерянно вертит головой, которая тяжелеет и кружится до тошноты.       Скрипит будто склеенными зубами, заставляет пространство вокруг вибрировать беспорядочной дрожью, бьётся лбом в твёрдую преграду, выросшую перед ним словно бы из ниоткуда.       И хочет жить. Хочет, чтобы его вытащили из гаража. Чтобы спасли раз и навсегда. Потому что сам он не может.       – Ром, ты чего?       Сквозь шипящий гул крови в ушах, сквозь её пульс в глотке, сквозь непроглядный мрак до него добирается вкрадчивый, отрывистый шёпот.       Раскалённое плечо обжигает липкой прохладой, и Пятифанов дёргается, отшатываясь от прикосновения. До автоматизма доведённые движения откидывают его лопатками в стену и разворачивают лицом к опасности.       В этой пучине мистического забытия у него нет союзников. Только враги и жертвы. И удар от любого из них нужно быть готовым принять в упор. Даже если не успеет уклониться и закрыться - хулиган хочет хотя бы знать, кто именно измывается над его ослабевшей тушей.       – Спокойней, ну, это же я.       Его тела больше не касаются, но Рома чувствует, как по его лицу блуждает игольчатый, точный взгляд. Он впивается в складку между бровей, в прикусанную изнутри щёку, в распушенные, ходящие ходуном ноздри. Под ним вновь поднимается мутным илом вина, густая и топкая, но хулиган пытается перехватить этот взгляд.       Отчего-то картинка расплывается и всё никак не собирается в цельную, одномерную. Двоится и троится, а уставший мозг даже не пытается анализировать это скопление невнятных линий и цветов.       Рома берёт секундную передышку, чтобы взвинтиться лишь сильнее - перед ним белое пятно. Мягкое и до необходимого спокойное.       Это Антон. Это его волосы, взъерошенные, распушившиеся облаком, наэлектризованные хаосом. Без привычного аккуратного пробора. Крайне помятый видок.       Пятифанов пытается проморгаться пару раз, фокусируется сильнее и впивается взглядом ниже.       Глаза Петрова распахнуты. Он без очков. И он боится. Хмурится в темноте, но даже так ясно, что эта вот складка через весь лоб - не попытка компенсировать плохое зрение, а явная озабоченность. Это тревога.       Рома готов выть и бить кулаками пустоту. Потому что друг тоже был в гараже в тот злополучный вечер. Антон до последнего пытался вытащить Катю. Антон же искренне удивлялся, с чего бы вдруг они должны молчать о произошедшем ужасе вместо того, чтобы позвать полицейских.       Он дрожал, плакал после, утешал Бяшу, успокаивал Рому и говорил. Говорил и говорил без конца.       "Это не твоя вина"       Хулиган не мог разрешить себе поверить. Это сладкая ложь, просто плацебо для его совести. Не смотря на то, что лишь две живые души в курсе, с чьей подачи проснулся зверь с лезвиями вместо зубов, Рома открестился от попыток друга оправдать его. А потому вызвался на ответственную миссию - винить себя за двоих. С учётом погибшей Кати - за троих. И отлично справлялся с этим. До сегодняшней ночи.       Там, в лесу, Пятифанов не понимал, что и друг должен поплатиться за безрассудное любопытство, побудившее их проникнуть в гараж. Неважно, кто предложил затею - согласились они оба.       А если бы Рома не поддался пару минут или часов назад, Петров всё равно угодил бы в плен? Да и есть ли вообще логика в действиях металлического монстра? Очень слабо верится. Скорее уж это очередная пытка - забрать на глазах хулигана последнее дорогое. А Антоном Рома дорожил до невозможности сильно.       Если бы только юноша знал, что товарища, как привязанного, утянет в пустоту вслед за ним… Хулиган стерпел бы те крики. Он бы бился. Он бы сбежал. Он бы сделал что угодно, чтобы Петров продолжал жить.       Шершавый ком прокатывается по грудине снизу вверх, теснит адамово яблоко в горле. Скулы уже болят от того, как остервенело Рома сжимает зубы.       Будто хочет разгрызть, раскрошить самого себя. А заодно откусить свой длинный язык, неповоротливо выводящий:       – Прости, Тох… Блять, прости… Из-за меня… Ты тут…       Каждое слово - непосильное, невыносимо тяжёлое. Это не просто звуки, а валуны, каменные глыбы, раздирающие глотку, щёки и нёбо на пути к адресату. Они весят центнеры, сливающиеся в целые тонны, и хулигану просто необходимо отдышаться после каждого выдавленного звука.       Уши закладывает биением сердца, ватой сумрака, собственным сипением и скрежетом. Пятифанов едва слышит, какие глупости мелет, и жмурится до искр под веками.       Потому что стыдно.       Он ведь всегда был негласным лидером. Заботился о Бяше. Оберегал Антона. Это он - смелость в мастерке. Он - несгибаемая и непобедимая, вечно зовущая к приключениям, отвага. Он - гордость. Он - ответственность. Гарант безопасности. Крепкое плечо. Голова Вольтрона, героического и неустрашимого.       И сейчас стыдно не просто за то, что все эти титулы рвутся на лоскуты пастью врага, которому Рома не может противостоять… А за то, что когда рядом объявился Антон, накатило едва ощутимое облегчение. Рома его подставил, утащив своей слабостью в плен гаража, и ещё смеет после всего радоваться, что не остался один на поле уже оконченного боя. Тянется к привычному голосу, упивается дружеским теплом и корит себя за эту тщедушную слабость.       Трус. Самый настоящий. Ещё и эгоист. Только и может, что пытаться сдерживать душащую нещадно истерику, а разобраться с проблемой - выше его сил. Просто позор.       Ключицу снова согревает робким прикосновением, но теперь-то хулиган знает, чьи пальцы подрагивают на его коже, а потому сдавливает неконтролируемо-крепкой хваткой худощавое предплечье. Чуть ли не ногтями впивается в вены и сухожилия под вечно бледной кожей товарища. Держится, как за спасательный канат, пока сознание болтается на краю пропасти в бездонное, угольно-чёрное чистилище. Жадно впитывает ладонью пульс на запястье и весь подбирается, лишь бы соврать поувереннее.       – Не ссы, Тох… Я щас… Щас соображу, как выбраться… Меня держись - прорвёмся…       А сам думает натужно, скрипя шестернями перегревшейся головы, как бы обезопасить их обоих, да только вот ничего не выходит. Вместо мыслей - белый шум, помехи телевизора с расстроенной, перекошенной антеной. И нужный сигнал всё никак не ловится. На его канале - одни только новостные репортажи про пропавших в лесу и найденных по кусочкам, разбросанным на подозрительно далёком друг от друга расстоянии. Или не найденных вовсе.       Плечо отзывается жаром, когда Антон хватается за него в ответ уже увереннее, вынуждая развернуть плечи шире. Хулиган и не понял, как сильно скукожился всем телом.       Рома поддаётся чужой руке, снова приоткрыв глаза, не рассчитывая увидеть что-то новое, но Петров смотрит в ответ на удивление уверенно, с какой-то успокаивающей полуулыбкой на тонких губах.       – Нас не нужно спасать. Рома, ты в безопасности, понял? Мы дома у Бяши, на ночёвке. Вспоминаешь?       Помехи под скальпом шипят лишь громче, настойчивее. Не может быть, чтобы Антон так нагло лгал. Это просто самообман. Может, даже ловушка гаража. С его стороны это хитрый ход - заставить жертву поверить, будто бы рядом с ней давний преданный друг, чтобы ослабила бдительность. Чтобы не ожидала удара исподтишка. Чтобы последним, что Рома почувствует перед смертью, была не просто боль, а разочарование.       Разочарование в самом дорогом, что есть в его жизни.       Хулиган послать готов чёртову железную коробку с такими заигрываниями с его душой. Хочет прикончить - пусть действует быстро. Жестоко, страшно, беспощадно, но быстро. Пусть не впутывает друзей. Пусть не даёт надежды, это уже слишком.       Рома пытается вырваться. Дёргается всем телом, вновь ударяясь о стену, на этот раз - взмокшим затылком. Ноги вязнут в чём-то мягком, но крепко опутывающем конечности, и к горлу подкатывает вопль, но кричать юноша не может.       Голова кружится, раскалывается. Виски сдавливает тисками с двух сторон. Хулиган чувствует небывалую беспомощность - его держат снаружи невидимые путы и обманчиво-заботливые руки, а изнутри - его собственные эмоции, которыми он давится и захлёбывается без возможности выплыть. Всё, что остаётся - шептать задушенно, едва слышно в вязкой тишине:       – Нет… Нет…       Рома сам не знает, что хочет этим сказать. Может, пытается убедить призрака перед собой, что он ошибается. Может, хочет дать ему понять, что хулиган раскусил их с гаражом план. А может, молит о пощаде. Молит, чтобы эта пытка прекратилась.       Вторая ладонь псевдо-Антона оказывается поверх кулака, всё ещё сжимающего в судорожном захвате руку очень уж натуральной иллюзии. Его голос теперь чуть сдавленный и громкий, но всё ещё на грани с шёпотом. Как если бы… Он пытался не подать виду, что действия Пятифанова причиняют ему боль.       – Сейчас ночь с пятницы на субботу. После уроков вы вдвоём проводили меня до дома, чтобы я забрал сменные вещи. Мы попили чай с Олей и мамой, а потом пришли сюда. Смотрели телек и читали комиксы. Я вам в карты проиграл. Рома, мы дома у Бяши. Он спит на полу, а мы - на диване. Тебе ничего не угрожает.       Хулиган только и может, что обессиленно мотать головой из стороны в сторону, вновь пытаясь стать меньше, укрыться от этого голоса. Он не верит. Не могли ведь глаза подвести. Весь этот ужас не мог быть выдуманным. Он не просто видел - чувствовал. Мягкий снег, свист ветра, захлопнувшиеся жадные двери.       Щёки опаляет прохладным дуновением. Где-то совсем близко слышится посвистывание.       Хулигана тянет торжествующе рассмеяться. Его ведь чуть не провели. Он ведь почти поверил, что всё сказанное - правда, самая желанная и нужная. Но реальность напомнила о себе бездушными потоками зимнего ветра, гуляющего снаружи.       Вот только не выходит предъявить доказательства в лицо этому добродушному с виду подлецу с внешностью Антона. Не складывается бравой речи, где сливаются презрение и неопровержимые факты. Поджатые губы вибрируют жалким мычанием, пока плечи заходятся дрожью с особым остервенением.       Горько, хуже касторки. Жжётся сильнее ожога от паяльника. Больнее ножевого. И страшно так, как никогда в жизни.       Истязаемая душа откликается во всём теле сразу, вываливая целый КамАЗ ощущений на Рому. И ему невоносимо терпеть это разочарование.       Пять баллов, господин палач, пытка удалась. Пленник в отчаянии. Воля сломлена подчистую. Он не будет сопротивляться, когда над его шеей занесут топор. Возможно, попросит ударить посильнее, чтобы уж точно удалось отсечь голову с первого раза.       Тепло ладони исчезает с ледяного кулака, а Пятифанов готов поверить, что его медленно настигает трупное окоченение, не смотря на всё ещё бравирующее хаотичными ударами сердце. На фоне мистического безумия, чинимого над ним всю эту ночь, подобная несостыковка кажется сущей мелочью. Может, он умер ровно в тот момент, когда за спиной захлопнулся с лязгом металлический ржавый капкан дверей. Может, это и правда его личный ад, сотворённый просто, но со вкусом, без лишней вычурности - пустота, темнота и такой же, как он, призрак друга, перед которым хочется лишь извиняться и…       – Рома… Ромка, не надо плакать. Всё хорошо.       Кончики пальцев касаются тела. Без дрожи, с мягкостью и присущей только Антону чувственностью.       Петров был мастером спорта по части объятий, обладателем эталонно-человеческих рукопожатий. Когда на литературе в книжках упоминали, что джентльмен жал леди руку на прощанье, хулигану всегда приходили в голову именно их с Бяшей прощания - с наскоком, замахом всем туловищем и оглушающим хлопком вместо точки. Их прощания грубые и громкие, и именно в этом крылся для Ромы показатель их близости. Но Антон всегда отличался. Не стеснялся выставлять руку первым, не дожидался команды главаря. Оставался на по-пионерски целомудренном расстоянии, и даже не прикладывал особых усилий, сжимая чужую ладонь. Но под плотным, уверенным и почти нежным прикосновением тепло разливалось в считанные мгновения. Кожа горела, ведь на ней словно выжигалось клеймо. Самая желанная метка, кричащая: “Ты мне дорог”.       Антон умел говорить без слов, одним только взглядом, который Рома перестал распознавать и потерял в кромешной темноте, а потому, уловив знакомые отголоски жара души вечно холодного Антона, бездумно подался им навстречу. Пусть это и не настоящий Петров. Пусть перед ним лишь жалкая копия, хулигану неважно. Она слишком похожа на его друга, а потому в эту минуту она ему нужна. Пятифанов просто нагло воспользуется предоставленной возможностью, воскресит в памяти привычное ощущение, а после - соберётся с силами и разобьёт навязчивый мираж, проглотив его остатки вместо топлива для последнего рывка.       Корпус хулигана впечатывается в открытую ладонь с отчаянным напором и вызовом, с требованием отдать всё, что оппонент только может предложить. Дерзко, самоуверенно вымогает частицы света и поддержки, навсегда оставленные в прошлой жизни за порогом гаража. Рома их впитает, рассмеётся до рези в животе, приправив издёвку ударом с правой и шагнёт в вечность, расправив плечи гордо, как раньше.       Хребет прошивает волной щекочащих, игриво веселящихся мурашек, когда встреченные на полпути пальцы почти-Петрова медленно, с нажимом, смещаются чуть левее по груди, замирая прямо над беспокойным, до неприличия искренним сердцем. И вот этот сосудистый предатель выстукивает азбукой морзе неподложные чувства, шифрует в своём ритме все мысли и секреты пленника, застывшего в замешательстве.       Пока не успела нахлынуть новая волна стыда, пока ещё осталась решимость, хулиган впивается беззастенчивым взглядом в лицо напротив, на котором не дрогнула ни одна мышца. В этом весь Петров - нет смысла запугивать того, кто не раз заставал сеансы запугиваний со стороны. Он знает весь арсенал угрожающих взглядов хулигана, все фирменные фразочки, от которых у каждого второго пацана в их школе коленки затрясутся. Антон - натренированный шквалистыми бурями чужих эмоций боец. Он непробиваемая скала, сложившая себя сама камень к камню за годы дружбы, а потому какой бы силы буря ни нагрянула… Он выстоит перед ней, не подав виду. Прямо как сейчас.       – Тебе страшно, но просто поверь - я не причиню вреда. Ни я, ни что либо ещё в этой комнате. Ты дрожишь, и это нормально. Ты плачешь, и это не стыдно. И, Рома, послушай… Тебе не нужно передо мной извиняться. Не нужно ничего решать. Только постараться успокоиться и дышать ровнее.       Брови сами собой приподнимаются выше, а глаза, не защищённые более хмурой бронёй, остаются в одной лишь кольчуге по-детски насторожённого, доверчивого внимания. Потому что каждое своё слово Антон сопровождает едва заметными поглаживаниями большим пальцем. Пара миллиметров. Туда и обратно. Он словно притирается к сердцу, устав вести диалог через посредника в виде парня, носящего этот чувствительный, отзывчивый комок в своей груди. Петров вознамерился говорить без косноязычного переводчика с наверняка отлетевшим за пределы осмысленной реальности рассудком, и именно в этот момент Роме хочется верить каждой клеточкой измотанного тела.       Да, перед ним член команды Вольтрона. Их друг. Его Тоха.       – Устал совсем, разволновался. Ну ничего, я помогу немного, и тебе станет легче. Я с тобой, и больше переживать не нужно. Я тебя в обиду не дам, Ромка. Если нужно, я хоть сто раз всё объясню, хорошо? Сейчас просто не убегай, доверься. Я же тебя никогда не подводил, так? Вот и в этот раз не подведу.       Пятифанов знает - это правда. Если перед ним и правда Петров, он не откажется ни от одного слова, сдержит каждое из обещаний. Этот парень настолько терпеливый, что иногда невольно задаёшься вопросом, надолго ли его выдержки хватит. Настолько надёжный, что не разболтает ни одной тайны. Настолько понимающий… Что можно не стыдиться себя, в каком бы состоянии ни предстал перед его взглядом с добродушными зеленоватыми смешинками. Уставший, заболевший, злой, пьяный, грустный - Рома приходил к нему любым, и Антон принимал его одинаково радушно. Ворчал, бывало, ругал даже, как старший брат, измотавший все нервы переживаниями, но всегда за дело и без капли агрессии. Рома с Бяшей были взрослыми, когда нужно было пива купить, перевести что-то с языка понятий на человеческий или стрелку замять, а вот Тоха - всё остальное время. Он мастерски подбирал слова, чувствовал, когда ребята переходят грань в выражениях или громкости голоса в школе, а за её пределами - в перепалках между собой. Антон был гарантом спокойствия и мира не просто их команды, а лично Пятифанова, и хулиган ценил это ощущение, как ничто иное в жизни.       Теперь, когда лицо напротив обрело чёткие очертания, когда глаза, привыкшие к темноте окончательно, уцепились в хаотичном блуждании за привычные блики зеленой радужки, он чувствует, как стремительно теплеет в лопатках. Это оно, то самое ощущение прикрытой спины и защищённости, потому что ситуацию никто не пускал на самотёк - Антон держал под контролем и её, и состояние товарища. Заземлял крепкой хваткой на плече и едва ощутимым поглаживанием у сердца, которое восторженно отозвалось на знакомое тепло гораздо раньше опустевшей головы Ромы.       Пульс понемногу замедляется. Дыхание становится глубже. Пятифанов разрешает себе расслабиться хоть немного, чуть разжимая пальцы на чужом запястье. И радуется, сыто, почти гордо, когда слышит:       – Вот так, хорошо. Ты молодец, Ром. Ты просто молодец.       Такой дешевый трюк - всего-то похвала, но губы почти тянутся в улыбке, потому что хулигану и правда немногое нужно, чтобы в момент уязвимости почувствовать себя счастливым. Друг его направлял всё это время, ненавязчиво и бережно, и отметил сразу же, стоило только Пятифанову нащупать под ногами твёрдую землю и начать движение по верному маршруту.       Рома не любил, прямо-таки ненавидел каждый из дней, когда вынужден был вверять своё здоровье и душевное благополучие в чужие руки… И пусть этот день и себя в нём в частности он будет вспоминать с особым презрением ещё не один год, сейчас нужно, жизненно необходимо довериться. Хотя бы попробовать. Рисковать всё равно попросту нечем.       – Молодцы сосут хуйцы, - слетает надтреснутым голосом с еле двигающихся губ шаблонный, привычный ответ. Кажется, эта шутка стоила Роме всех оставшихся сил.       Ладонь на груди начинает приплясывать мелкими подрагиваниями, а затем слышится беззвучный, переливающийся блеклыми, гортанными хрипами, смех. Лицо парня придвигается ещё ближе, согревая влажные шею и подбородок Ромы всполохами живого тепла. Фигуру напротив натурально потряхивает внезапный приступ облегчения, вынуждающего хохотать до боли в боку, а Пятифанов выжидает ту самую, контрольную точку…       И вот уже щёки с остатками соли тянут широкую улыбку, когда Антон звучно икает, сдавленно шикнув от боли в груди, а после - настороженно поджимает губы. Вошло до театрального громко, как и всегда.       Рома обожал смешить Антона кривляниями или глупыми записками, чтобы в тишине класса, а лучше всего - на очередной самостоятельной или контрольной работе услышать с задней парты привычное, оглушающее всех в радиусе пяти метров “ик” звонким, чистым голосом, а после - поглядывать из-за плеча со шкодливой ухмылкой, как друг краснеет, но не перестаёт сдавленно подхихикивать ещё пару минут, строя недовольную моську.       Вот теперь Пятифанов готов что угодно на отсечение дать - перед ним точно оригинальный Петров. Подделка такой идеально-придурошной при всём желании не получится.       Через пару глубоких вдохов Антон успокаивается и, явно удовлетворённый собственным состоянием, снова взрызается испытующим взглядом в товарища. Роме хватает нескольких секунд, чтобы понять - от него ждут толкового, весомого подтверждения, что он осознаёт происходящее. И хулиган решает начать с малого - окончательно расслабляет хватку пальцев на чужом предплечье, потому что навык складывать звуки в полноценные слова покидает его под ручку с остатками эмоций. В пустой, холодеющей голове почти слышно эхо их торопливых удаляющихся шагов.       Чуть вспревшая ладонь отдирается от бледной кожи с явной неохотой, а закаменевшие суставы поддаются с ощутимым скрипом. Тело едва ли ощущается собственным, критически медленно осмысляя координаты конечностей в пространстве, а потому локоть тяжело разгибается, оставляя своего хозяина лежать подобием оловянного солдатика на… Диване, верно?       Оба парня чуть ли не в унисон вздыхают, разгоняя застоялый воздух вокруг, освещая почти-беспечной аурой доверия подушки в застиранных наволочках и сбившиеся одеяла, мягкие контуры которых Пятифанов медленно но верно нащупывает понемногу приходящими в себя рецепторами. Спальное место, конечно, слегка жёсткое, но не настолько, чтобы принять его за пыльный, усеянный мусором неизвестного происхождения, пол гаража.       Хулиган почти успевает сформулировать в голове презабавный комментарий на неожиданное наблюдение, но замирает, оглушённый.       Пальцы Антона, удерживающие его за плечо, расслабляются, следуя примеру роминых, но не исчезают так скоро. Одними подушечками они разминают невидную под футболкой площадь поражения, будто деликатно извиняются за причинённые неудобства и проявленную грубость. Джентльменские повадки должны быть предназначены не для таких персон, как Пятифанов, но он ощутимо размякает под этими едва ли смелыми касаниями. Его плечи по твёрдости сейчас посоперничали бы с буком, если не с алмазом, но под манипуляциями Антона они наконец оживают, подаются навстречу. Ключица аж прищёлкивает благодарно в ответ на смену положения.       Контрольный в голову, в самом прямом смысле этого выражения, прилетает спустя пару минут незамысловатого массажа, когда тепло чужого присутствия исчезает на пару невыносимо долгих мгновений, чтобы появиться вновь где-то между областью за ухом и затылком. Хулигана словно перехватывает поперёк туловища, не давая грудной клетке приподняться, впустить ещё пару кубических сантиметров воздуха в лёгкие.       Жёсткие волоски приминаются под нагревшимися подушечками художественно-лёгких пальцев, а после - пружинят на привычное место, щекоча кожу. И кажется, что именно этот ритуал - уже больше про Петрова. Теперь именно ему нужно почувствовать товарища рядом в привычной манере. Мягко, но уверенно. Без лишней силы, но с чётким посылом. Будто извращённая форма того самого, его личного рукопожатия. Но теперь подтекст жеста разгадывать и додумывать не приходится. Да Рома бы и не смог - музыкальным треугольником растекается в ушах чистый звон, сквозь который едва шелестит улыбающееся, приветливое, драгоценное:       – Рад, что ты снова с нами.       Не забыл Бяшу упомянуть даже здесь. Подчёркивает, что действует сейчас как часть команды, будто успокоить товарища - его долг и святая обязанность. Только вот Будаев в сеансе возвращения главы Вольтрона в реальность участвовал слабовато для подобной чести, а потому Пятифанов переводит эту фразу с антоновского на искренний, как: “Я рад, что смог помочь. Что ты не оттолкнул и позволил. Я переживал”. И подобная трактовка пусть и смущает так, что хочется ещё раз десять отшутиться вперемешку с извинениями за неудобства, но душу прогревает ощутимее добротного банного пара.       Рома решает отложить порывы самобичевания на полку средней дальности. Не та ситуация, чтобы полномасштабный сеанс мозговправливания устраивать, хватит с них обоих на сегодня. Достаточно будет и этого, чтобы Антон понял, что его услышали:       – Спасибо.       Выходит слабовато, виновато и через силу. Голосовые связки не идут навстречу душевным порывам измотанного долгой ночью парня, но Петров большего и не требует, усмехаясь в ответ с бережной мягкостью, так и не отняв руки от его волос.       – Умыться надо, чтоб глаза не болели потом. Встать сможешь?       Рома прыскает, качая головой, желая будто зарыться в подушку по самую шею. Столько заботы и участия к собственному состоянию на квадратный метр он давно не ощущал. Но раз уж сегодня всё наперекосяк, пусть эта театральная постановка доиграет до конца. Он позволит себе побыть девицей в беде, полагающейся на крепкое плечо белобрысого рыцаря с взявшейся из ниоткуда энергией поднявшегося со спального места и протягивающего ему открытую ладонь для опоры.       Руку хулиган принимает охотно - ноги едва держат, и пол чуть качается корабельной палубой в шторм.       Прийти в себя удаётся достаточно быстро, игнорируя кружащуюся голову, и в знак того, что он в состоянии идти сам, Рома с неохотой отпускает узкую, успевшую стать чуть влажной, ладонь.       Перед глазами летают мушки, а взгляд всё никак не цепляется за окружающую обстановку. Обычно Пятифанов мог ловко обогнуть каждый стул, каждую скрипучую половицу, полагаясь на собственную память, годы тренировок и шестое чувство, но вот сейчас ориентация в пространстве у него хромает на обе ноги, а потому он застывает на пару секунд, пытаясь отыскать в голове карту отработанного до автоматизма маршрута.       Антон же считывает эту заминку слишком уж быстро, к неудовольствию и смущению хулигана. Практически бесшумно подходит к одной из стен, распахивая почти до упора тяжелые шторы и даже отодвигая в сторону желтоватый тюль.       За двумя слоями оконной рамы суетливо занимается розово-оранжевым цветом низкое небо. Рассвет карабкается по верхушкам деревьев на самых подступах к горизонту, спотыкаясь об острые пики елей. Сине-чёрная лужа, растёкшаяся выше, трусливо разглядывает границу их соприкосновения, будто обжигаясь красочным, блеклым пламенем и сдаёт позиции, уступая место цветастой бесстрашной кавалерии. Стоит мрачному врагу начать отход в тыл, как на небосвод выкатятся главные силы наступающего дня с солнцем в ядре, и эта вечная битва кончится очередным временным поражением сумрачной жадной ночи.       Под еле дышашими, слабыми всполохами нового утра выступают из сумрака углы шифонера, обивка подранного почившим ныне котом Васькой кресла, чёрно-красный узор ковра со спутанной бахромой по краям.       Видится и белый пласт тонкого матраса с бесформенным комом посредине, верхушка которого мерно вздымается и опускается. Бяша спит, обняв подушку и подтянув коленки к груди - из-под мягкого зимнего одеяла торчат только тонкие ключицы и выжженная снежным кошмарным днём седая макушка. Почувствовав движение рядом, он возится беспокойно, переворачиваясь на другой бок, подальше от подбирающегося к стопам света.       Рома хмыкает беззвучно, надеясь, что хотя бы Будаеву снится сейчас что-то приятное. Пусть он и не видел всего, что произошло в гараже в тот вечер и даже не смог нормально расспросить друзей после, дрожащий и заикающийся пуще прежнего, но казалось, что обычная, мирная жизнь начинает понемногу отвоёвывать сознание парня у ужасов детства.       Первые пару лет с той ночи Бяша страдал ужасным тремором рук, с тоской поглядывая на излюбленный пирограф. Лишиться привычного, успокаивающего хобби было для мальчика не менее болезненным ударом, чем вновь увидеть оживший кошмар, пусть и издалека. Трясущимися пальцами было просто-напросто опасно брать инструмент в руки, а потому Антон нашёл применение неуёмной фантазии приятеля в новой стезе, назначив сценаристом собственных комиксов о новых похождениях Вольтрона.       Погружаясь в выдуманные сюжеты, Бяша цвёл на глазах, заново учился улыбаться и иногда так преисполнялся благодарностью к тактичности и вниманию со стороны Петрова, что подолгу отказывался выпускать его из неловких, крепких объятий во время прощания. С чернотой волос Будаев растерял будто и часть смущения перед новым приятелем, которого теперь с гордостью называл братаном наравне с Ромкой.       Только недавно хозяин дома предпринял первые попытки вернуться к созидательному творчеству, и теперь с сияющими глазами показывал друзьям дощечки с неаккуратными, чуть косенькими собаками, машинами и космическими кораблями. Чтобы наверстать прежний уровень мастерства, понадобится ещё много времени, но ребята радовались нынешним успехам ничуть не меньше создателя поделок, с гордостью рассматривая каждое творение.       Пока Пятифанов гипнотизировал взглядом ворочающегося Бяшу, Антон успел неслышно приблизиться и теперь касался его локтя, мысленно возвращая к первоначальному плану одним кивком головы в сторону выхода.       Проморгавшись и вдохнув полной грудью, Рома осторожно огибает спальник товарища, чувствуя, что координация сбоит, будто тело переживает последствия не дурного сна, а потребления некачественно сотворённой настойки. Хулигана покачивает на поворотах, а к горлу подбирается вязкая тошнота, так что Петров, так и не надевший очки, щурится подозрительно, хмуря светлые брови, но предплечья не отпускает, буквально вволакивая неподатливое к манипуляциям тело в предбанник.       Пока Пятифанов на ослабевших ногах подбирается к простому ручному умывальнику, Антон прикрывает за ними тяжёлую деревянную дверь, чтобы стучащие о дно широкого железного ведра капли не разбудили Бяшу окончательно.       Рома медленно и старательно омывает лицо холодной водой, боясь лишний раз взглянуть на своё отражение в полумраке. Петрова же, кажется, вид друга ничуть не смущает, потому что он проходит ко входной двери в дом, над которой расположился округлый плоский светильник, и дёргает за верёвочку. После тихого щелчка местная парадная наполняется грязно-жёлтым светом, в котором порозовевшие белки глаз и побледневшее лицо в зеркале кажутся хулигану ещё более жуткими.       Переведя дыхание и отеревшись вафельным полотенцем с чуть затхлым душком, он затравленно поворачивается к другу. Пытается прочистить горло, чтобы хотя бы объяснить, что произошло. Пусть Антон и не подаёт виду, но хулигану кажется важным рассказать товарищу, с чего бы вдруг у него своровали час драгоценного сна. Или два. А может, минут двадцать - парень плохо понимает, как долго изводил соседа по дивану своими метаниями, но в любом случае составлять ему, припадочному, компанию кажется занятием малоприятным.       И замирает, подавившись зачатками и без того беспорядочно скомканных предложений.       Антон подпирает плечом скрипучий пыльный косяк, ёжится, потирая замёрзшую ступню о голень, и елозит по дереву голым плечом. Его майка вся измятая, словно в продолжение узора от заломов наволочки, изрисовавших щёку плавными розоватыми молниями. В волосах впору синицам гнездо вить, а зубы прихватили изнутри обе губы в попытке подавить усталый глубокий зевок. Парень смаргивает влагу с ресниц и подслеповато прищуривается, подметая едва осмысленным взглядом полосатый половик. Такой вот, без школьного фарса от застёгнутой на все пуговицы рубашки и доверху заполненного учебниками портфеля, он кажется Пятифанову ближе всего. Просто пацан, такой же уставший, сонный и голодный, как и сам хулиган.       Роме нравится просыпаться на общих ночёвках раньше Петрова, чтобы расталкивать друга за плечо и слушать потом минут пятнадцать полудрёмное бурчание. Смотреть, как он морщит нос, отворачиваясь от света и громкого голоса веселящегося мучителя. Подавать ему очки, которые Петров пытается нащупать возле себя, не в силах разлепить веки… А потом проводить несколько мгновений в уютной тишине, пока едва проснувшийся Антон пялится в одеяло пустым взглядом, прежде чем потянуться до хруста, прямо в процесса выговаривая чуть ли не по слогам сдавленно и чуть сипло: “Доброе утро”.       Парень и сам не заметил, когда выучил этот ритуал до мелочей, но отходить от долго приходящего в себя, не растерявшего ещё тепла подушки и простыней, товарища не хотелось совершенно. Пятифанов располагался, как придётся - на корточках возле дивана или его кровати, подпирая кулаком подбородок, а когда приходила очередь Петрова ютиться на спальнике, присаживался рядом, спиной к парню. Будто стерёг его безмятежное, спокойное возвращение в этот мир из какого-то далёкого и яркого, заставлявшего морщинки собираться маленьким веером в уголках зелёных глаз. Потому что проснувшийся в соответствие со своей маленькой традицией друг всегда выглядел капельку счастливее, чем обычно, и Роме нравилось думать, что он - причина, по которой Петров потом едва заметно улыбается, распивая с ними чай на кухне и беззаботно покачивая ногой в тапочке.       Нынешний же вид друга был полной противоположностью тому, что Пятифанов привык видеть. Тому, что хотел видеть из раза в раз, ведь это приносило спокойствие и ему самому. Как гарант успешности и весёлости грядущего дня. Гарант того, что всё, как обычно. Что всё в порядке.       Кровь горько пульсирует в глотке, а приоткрывшиеся было губы пропускают секундную дрожь, когда первое оцепенение спадает и взгляд очерчивает красноватый след на левой кисти Антона. Он сам будто не придал значения тому, как быстро на его коже проступает след будущего синяка, лишь скрестил руки на груди, спасаясь от утренней прохлады, сквозняком просачивающейся сквозь скрипучую входную дверь.       Рома же заторможенно сжимает и разжимает кулак, из которого испарилась вся сила. Напоминание о ней расходится теперь следами грубых пальцев на чужом теле. На теле его друга.       Пятифанов пару раз за лишнее слово в сторону нового товарища сеансы мозгоправства проводил, не прибегая к насилию лишь потому, что сам объект откровенно идиотских шуток об этом просил. Петров бы расстроился, что за него кому-то лицо разукрасили - он приверженец настолько мирных переговоров, насколько вообще позволяет ситуация. А теперь вот как получается… Рома сам его покалечил, пусть и не специально.       Видимо, затянувшая тишина в районе рукомойника настораживает Антона, так что он поднимает голову, слегка тряхнув ей, чтобы чёлка не мешала обзору. И что-то в увиденном ему явно не нравится, раз он тут же отталкивается от опоры, к которой явно пригрелся плечом, а после оказывается в непосредственной близости от хулигана, чтобы точно различить эмоции на его лице. А зрелище там наверняка не самое приятное - непонимание вперемешку с сожалением.       Прищурившись, Петров прослеживает траекторию взгляда друга, и, поняв в чём же дело, тяжело вздыхает, привычным жестом потирая переносицу.       – Ром, всё нормально. Мне не больно. Быстро пройдёт.       Но Пятифанову почему-то не верится. В памяти всплывает еле подавляемая Антоном дрожь в его голосе, вибрирующая, прямо кричащая о дискомфорте бэк-вокалом к успокаивающим увещеваниям. Не самый гармоничный дуэт.       Решив не останавливать свой порыв, хулиган всё же перехватывает конечность друга и поднимает чуть выше, слегка развернув к тусклому свету. Так и думал - на бледной коже виднеются не только чёткие контуры его пальцев, переливающиеся всеми оттенками розовато-красного, но и полумесяцы от ногтей прямо поверх голубоватых вен. От них расходятся хвостами комет борозды содранной кожи в мелкую бордовую крапинку. Рома исполосовал его царапинами и даже не заметил.       Только вот хулиган не успевает промычать хоть что-то похожее на очередное извинение, потому что Антон прижимается к нему, обхватив свободной рукой где-то под лопатками и положив острый подбородок на плечо. Его голос раздаётся прямо у уха, а оттого будто проникает в голову глубже.       – Это не твоя вина. Всё произошедшее не твоя вина.       Кажется, Петров говорит о свежем синяке, но Роме думается, что под этими словами прячется абсолютно всё. Его недавняя тихая истерика, его подавленное состояние, его одиночные попойки, его агрессия, его пессимизм и глухое раздражение в особенно плохие зимние дни. Его неаккуратность в тот самый вечер, последствия которого они трое всё никак не могут разгрести в своих головах уже три с лишним года.       Пятифанов слышит эти слова не в первый раз, от Антона так тем более. Но почему-то раздразнённая кошмаром, взвывшая от бессилия душа наконец принимает их за чистую монету. Падает наземь где-то внутри, ударяясь острыми коленками о чудом не проломившиеся рёбра и покорно склоняет голову, готовая покаяться, приняв в ответ отпущение всех грехов.       Так и не выпустив руки друга из своей, хулиган притягивает парня ещё ближе, сгребая в неуклюжих объятиях. Прижимается виском к его и пялится за спину, в бревенчатую стену с гвоздиками, на которых болтаются их куртки. Но очертания верхней одежды быстро размываются, когда из глаз одна за другой начинают скатываться крупные, обжигающе горячие слёзы.       Плечи больше не дрожат, даже носом шмыгать не хочется. Внутри черепной коробки кристально пусто, от её стенок отражается, вибрируя, чистый хрустальный перезвон, мягким эхом отдаваясь ушах. Как сквозь пушистую вату Рома слышит собственный голос, раздающийся будто издалека, но неожиданно спокойный и уверенный.       – Прости, что приходится возиться с нами. Ты тоже там был, но держишься. Если б не ты, мы с Бяхой пропали бы.       В этом хулиган признался себе ещё очень давно. Антон поначалу злил Рому тем, насколько неоцарапанным, незапятнанным грязью, выглядел на фоне него и Будаева первые месяцы после произошедшей истории. Но со временем Пятифанов заметил, как круги под глазами друга из бледно-жёлтых становятся голубоватыми, а после - болезненно-фиолетовыми. Как заостряются его скулы. Как часто ручка выпадает на уроке из ослабевших, подрагивающих пальцев и как долго он ворочается под боком на ночёвках в попытках выровнять сбивающееся дыхание.       Раздражение утихло, сменившись грызучей, въедливой виной, ведь Антон ни разу не обмолвился о том, что и ему тяжело. Он старался вести себя, как раньше, улыбался так же широко, подбадривал и словом, и присутствием пошедшего колючими шипами Рому и загнавшего самого себя в клетку из непрекращающейся тревоги Бяшу. Был рядом, сильный и уравновешенный. Подавал пример, не упрекая обоих хулиганов за срывы друг на друге или на самом Петрове.       Только теперь Пятифанову кажется, что Антон вёл себя с ними так, как было необходимо, в первую очередь, ему. Он отчаянно нуждался в их беззаботном оптимизме, в их энергии, их участии и компании, лишь бы самому не закопаться по шею в ужасах, наступающих на пятки счастью от наслаждения жизнью. Подталкивал к возвращению в привычное русло существования, хотя сам работал на износ почти полгода, пока у Ромы мозги окончательно не встали на место, и уже вдвоём они сплотились, чтобы привести в чувства и Бяшу. Думать, какими одинокими и страшными были эти шесть месяцев раздрая в команде Вольтрона лично для Петрова, хулигану было невыносимо тяжело.       Теперь же Рома признаётся в своей слабости, как главаря, извиняясь главным образом именно за затяжной период разлада в их компании после трагедии, который хотел бы вытравить из памяти всех, находящихся в доме. Но историю не перепишешь.       Глубоко вдохнув, Пятифанов замолкает ненадолго, не находя слов, в которые вместилось бы огромное, душащее его наравне с виной, чувство благодарности, но совершенно неожиданно Антон сбивает его мысли с курса, выговаривая чётко и быстро, прошивая сознание пулемётной очередью, от которой почти подкашиваются колени:       – Гараж забрал у вас детство. Он годами травил и изводил вас с Бяшей. Я пострадал меньше, поэтому сделаю всё, чтобы это осталось в прошлом. Мне кажется, сейчас мы слишком взрослые, чтобы стать его жертвами, а значит, нужно приложить все силы, чтобы эта хуйня не заграбастала ещё и ваше будущее. И так жизнь у вас не сахар, ещё и этот…       Дыхание Петрова сбивается от запальчивой речи, а тонкие пальцы сжимают футболку на спине Ромы мёртвой хваткой. Плечи под объятиями Ромы ходят ходуном, словно внутри друга сейчас разворачивается маленькое землетрясение, но всхлипов так и не слышно, а ткань на плече Пятифанова остаётся сухой. К собственному изумлению парень понимает, что его обычно спокойный и сдержанный друг дрожит от кипучей ярости.       – Не позволю… Слышишь, Ром, я не позволю этому ублюдку забрать у вас будущее. Всё сделаю, костьми лягу, но вы будете счастливыми и здоровыми. Забудете тот день, как страшный сон. Мы все забудем и будем жить, как нормальные люди. Как все будем, и ничего не помешает. Ни гаражи, ни звери, ни маньяки. Я их всех вертел, блять. Пусть только попробуют тебя, Игорька или Олю пугать - все пизды получат, всех закопаю…       Кажется, у Ромы даже слёзы перестают течь от услышанного, потому что Петров, ругающийся матом - явление в целом редкое, а буквально раздираемый таким чистым, искренним гневом - тем более. Неосознанно парень делает то же, что и сам Антон недавно - слегка поглаживает большим пальцем худые ключицы, торчащие из-под широких лямок майки, и старается дышать глубоко и размеренно, тесня грудь Петрова своей, как бы намекая на попытку успокоиться, потому что онемевшие от шока губы не слушаются - их буквально покалывает, пока от бледнеющего лица отливает кровь.       Хулиган и не осознавал, какую большую ответственность взвалил на себя друг. Он с Бяшей хотя бы могли дома, за закрытыми дверями комнат, дать волю эмоциям - их родителям было чуть больше плевать на состояние своих детей. А вот Антону под орлиным взором примечающей все мелочи матери и вниманием тонко чувствующей настроения брата Ольки явно пришлось тяжелее. Петров вообще говорил, пусть и вскользь, но не единожды, что его сестрёнку изводит в кошмарах какая-то сова. Он ведь даже дверь в комнату не мог закрыть, чтобы малышке всегда было, к кому прийти за утешением очередной плохой ночью. Потому что он старший, он должен оставаться надёжным не смотря ни на что.       Антон старался относиться ко всем с добротой, лаской и пониманием. Прощал и впитывал, хотя сам разрывался от бессилия, не в состоянии по-настоящему помочь хоть кому-то из близких. Ни примирить грызущихся родителей, ни спасти от навязчивых гостей сестру, ни искоренить из голов друзей страшные картины, мешающие быть обычными подростками. Отвратительное, растворяющее всю волю, ощущение. А для пацана двенадцати лет - неподъёмное по определению. И теперь, сжимая худощавую фигуру Петрова в объятиях, Рома не может понять, как тот всё ещё может стоять, держа осанку и указывая им путь в будущее.       В этот момент Пятифанов твёрдо решает для себя, что если ради себя не получится, что хотя бы ради своих друзей, изо всех сил старающихся не опускать рук который год, он доберётся, доползёт до тех времён, когда с полной уверенностью сможет сказать, что он счастлив.       – Мы не позволим. Все вместе забудем. А если нет, если объявится - лично лопату наточу, чтоб оперативнее этого сучёныша ржавого закопать.       Антон вздрагивает всем телом, а потом с глухим стуком впечатывается в удобно подставленное плечо, прыская со смеху. Снова глушит хохот, а Рома расплывается в непривычно нежной улыбке, отсчитывая про себя.       Раз… Два… Три…       Конечно, парень снова икает, будто даже громче и звонче прежнего. Оттого, что звук раздаётся как никогда раньше близко к уху, хулиган смакует его с особым удовольствием, вжимая Петрова в себя так, что нигде не находится лишнего миллиметра пространства. Ощущущает гулкий бой его успокаивающегося сердца рёбрами и тихо, свободно смеётся шипению Антона, пережидающего секундную вспышку боли где-то над диафрагмой.       Петрову нужно время, чтобы вернуть дыханию мерный ритм, а Рома никуда не торопится. Возможно, после потока искренностей будет слегка неловко встретиться взглядами, а потому хочется продлить это ощущение шаткого, держащегося на честном слове, мира и уюта. Пусть по босым ногам нещадно сквозит, пусть объятия какие-то угловатые из-за худощавой комплекции обоих парней, пусть они выглядят странно со стороны - хулигану абсолютно всё равно. Антону, видимо, тоже, раз он подаёт голос не сразу.       – Какой же ты дурак, а, Ром… Чё, прям до крыши снегом завалишь?       А Пятифанову только в радость поддержать шутку, ведь так вероятность неловкой тишины скатывается к нулю, на что парень надеется и уповает всей душой. Потому что молчать и улыбаться друг другу после таких вот долгих обжиманий для него немного… Слишком.       – Ну не до половины же. Так ещё страннее будет выглядеть. Типа чё за землянка жестяная посреди леса? Немцам такое и не снилось. И ваще, не снегом, а землёй, а то ещё расцветёт по весне. И не ржать тут - у меня и вторая лопата есть, помогать будешь.       Роме кажется, что он несёт откровенный бред с умным лицом. Не впервой, в общем-то, так что Антон ничуть не удивляется, лишь привычно покачивает головой, так и не подняв её. Щекочет шею хулигана копной растрёпанных мягких волос и, кажется, зеркалит его улыбку - Пятифанов прям кожей чувствует. И не ошибается.       Сделав глубокий вдох, Петров собирается с силами, выпрямляясь и отступая на полшага назад. С раскрасневшимся от смеха и злости лицом, окончательно распушившимися волосами и желтоватыми бликами света на дне расширившихся зрачков он перестаёт выглядеть, как отсранённый, участливо-вежливый болванчик, становясь тем самым, искренним, по-настоящему живым Антоном, за которым нравится наблюдать больше всего. Кажется, Рома и сам краснеет, понемногу приходя в себя, спрыгнув наконец с безумной карусели эмоций, укачавшей его за эту ночь до кружащихся над макушкой звёздочек.       – Ополоснись ещё раз, и пойдём досыпать. А то меня сейчас прямо здесь вырубит.       Согласно кивнув плану друга, Рома отступает вбок, но понимает, что всё ещё держит Петрова за кисть, будто приклеенный. Из-за этой мелочи вся предыдущая комедийная бравада улетает коту под хвост, потому что уши всё-таки занимаются жаром от смущения.       Пятифанов не успевает даже откашляться или оправдаться, разжимая слабую хватку, когда Антон, никак не реагируя, проходит мимо него к раковине. Парень быстро плещет себе в лицо полную пригорошню воды и крутит головой, отряхиваясь, чтобы уже в следующее мгновение упереться всё ещё влажной ладонью в висок под сдавленное мычание.       Рома чуть ли не на цыпочках подкрадывается сбоку, заглядывая в лицо, пошедшее ещё более явным румянцем и растерянно вскидывает брови, обеспокоенный. Может, у друга со всеми этими перепадами настроения давление подскочило? Но Петров будто даже сквозь зажмуренные веки чувствует на себе чужое внимание, а потому спешно бормочет:       – Не волнуйся, чёт стрельнуло. Бывает, щас пройдёт.       Решив не доставать и без того настрадавшегося товарища расспросами, Рома повторяет свои действия десятиминутной давности, а когда отнимает полотенце от лица, Антон снова обнаруживается совсем близко к входной двери и после согласного кивка гасит светильник.       Обратный путь до дивана даётся куда легче - за окном стремительно светлеет, и мартовское утро уверенно врывается в комнату запахами молодой зелени и влажной земли. С пола раздаётся тихий, навязчивый свист, и только теперь Пятифанов осознаёт, что порывы шквалистого ветра в бреду перепутал с коронным сопением Бяши сквозь прореху в ряде зубов.       Антон же, кажется, понял всё с самого начала. Присев рядом с матрасом, где растянулся Будаев, он одними глазами указывает Роме на диван, а сам нагибается чуть ближе к безмятежно сопящему хозяину дома.       Рома недоумённо окидывает взглядом сначала одного, потом второго, но не решается на расспросы, аккуратно приминая под собой чуть скрипучее спальное место. Сквозь шорох простыни до него долетает еле слышный шёпот:       – На краю благодатной долины, на берегу быстрой реки, под мышкой у ледяной горы стоял маленький аил. В том аиле жил небогатый человек по имени Наран-Гэрэлтэ. И была у него дочка-красавица Наран-Сэсэг, что означает Солнечный Цветок…       Пятифанову только и остаётся, что замереть всем телом, когда Бяша медленно, расслабленно улыбается, смыкая губы. Затихает, наклоняясь чуть ближе к руке Петрова, медленно и легко гладящей его плечо поверх одеяла. Будаев вдруг видится ему таким маленьким и беззащитным, что больно ёкает в сердце. Как-то некстати вспоминаются все те разы, что мать кричала на него за содранные коленки, порванные штаны, двойки и прожжёный пирографом ковёр. От того, как охотно и слепо друг тянется к теплу и спокойному голосу даже сквозь сон, становится обидно за всех них разом. Потому что Рома не уверен, что отреагировал бы иначе.       Антон же бесшумно поднимается с пола, наряя под тёплое одеяло и блаженно выдыхает, расслабляясь окончательно. Он сонно моргает и трёт глаза тыльной стороной ладони, измотанный, но в любой другой ситуации этот вопрос будет неуместен, поэтому Рома решает всё же насытить своё любопытство желанным ответом.       – А чё это было?       Коряво сформулированные слова повисают между ними, пока хулиган поудобнее устраивается на соседней подушке лицом к Петрову, а тот - на ощупь перебирает в голове личную картотеку воспоминаний и фактов, озадаченно хмурясь в попытке выстроить удобоваримый, полный рассказ.       – Да мы по истории родного края домашку в прошлой четверти делали, которая эта… Доклад про народы и их культуры. Я из принципа бурятов взял первый, чтоб про Бяшу никто не успел даже пошутить, мало ли. И вот в библиотеке сборник их народных сказок откопал. Не удивился в целом - соседний регион же. Там мне эта понравилась. Не вся, а только начало. Красочное такое…       Широко зевнув, Антон прикрывает глаза. С каждым предложением его голос звучит всё тише, и если бы Рома не лежал так близко, вряд ли разобрал бы хоть слово. Но он вслушивается со всем вниманием, будто друг открывает ему маленькую, безобидную тайну, которую они разделят на двоих еще на долгие годы, утаив от главного героя истории из самых лучших побуждений.       – И вот… Когда у меня собирались в декабре где-то, ты первый отрубился, потом Бяша, а мне… Не спалось, короче. Услышал, что Бяша чёт бормочет и подумал, как бы эдак… И успокоить, и не будить… А то испереживается весь, что мне мешал. Ну и вот, этот отрывок вспомнился. Тупая ассоциация про корни, силу крови и прочая ерунда в голову полезли… Не знаю уж, какие ему сказки на ночь читали, но решил попробовать… Сработало, пользуйся, если надо, я тебе… Покажу, где у нас в библиотеке она стоит… Чтоб выучил… Нам всем доза хороших сказок… Не повредит…       И Петров проваливается в глубокий спокойный сон прямо посреди лёгкого добродушного смешка, так и застыв с полуулыбкой на примятом подушкой лице. Убаюканный историей, Пятифанов подавляет зевок и хрустит плечами, устраиваясь поудобнее, но чего-то всё равно не хватает. Чего-то очень нужного, чтобы не провалиться в очередной кошмар, у которого Антон отвоёвывал его с таким упорством.       Одну руку Петров уместил поперёк груди, а вторую оставил за пределами одеяльного укрытия. Ту самую, со следами внезапного роминого помешательства.       Поборов секундное смущение, Пятифанов тянется в ней ладонью и, не придумав ничего лучше, всего лишь касается разбитыми костяшками запястья, где едва ощутимо пульсирует спокойное, сильное сердце друга. Шрамы и порезы хулигана, наколлекционированные в драках или в виду обыкновенной неловкости до странного неправильно выглядят рядом с будущим синяком на кисти друга.       Роме думается, что этот красноватый след и правда вскоре поблекнет, оставив после себя лишь тревожное воспоминание.       А потом закрывает глаза и ухмыляется, ободряя себя. Ведь и его шрамы обязательно однажды побелеют, став совсем маленькими и незаметными.

***

      Ноги так и не отогреваются. Мокнут и вязнут в снегу, но теперь не кажется, будто Пятифанова что-то держит за лодыжки. В недоумении он рассматривает еле выглядывающие из-под сугроба носки заношенных ботинок, а после - чертыхается, осознав, где находится.       Беспокойные зрачки вцепляются с настороженность в голую поляну впереди. Всё ещё ни деревца - лишь нетронутое плато, переливающееся блеклыми искрами под звёздным светом.       Задрав голову, Рома любуется с неприкрытым восхищением - освободившись от чащи, полянка открывает ему прекрасный вид на густое, как чернила, безоблачное небо. Такое высокое, безбрежное, какое бывает только в лесу, у них в посёлке.       Только вот его глубокий смоляной цвет вынуждает вспомнить о самом главном.       Переводя беспокойный взгляд от одного дерева к другому, Пятифанов всё никак не может нащупать следов присутствия гаража. Вековые гиганты лишь непонятливо пожимают плечами, словно бы и не видели никогда металлического монитора в этой части чащи. Беззаботно звенят льдистыми иглами, гоняя порошу меж корней, пока хулиган пытается хоть что-то сообразить, растерянный.       Пока он задумчиво жуёт губу в попытке понять, в какую сторону стоит идти, ему в затылок прилетает горсть снега.       Вскрикнув от неожиданности, он чуть ли не в прыжке разворачивается всем телом в ту сторону, откуда пришла трусливая атака, и уже хочет привычным движением выхватить нож, как рука судорожно зависает в воздухе не полпути к карману куртки.       Антон.       Перед ним в сбитой на затылок шапке и распахнутой куртке стоит Петров. Обе руки в дурацких полосатых варежках. Правой он подкидывает очередной слепленный наспех снаряд. Вальяжная, абсолютно самоуверенная поза и неприкрыто блестящие азартом зелёные глаза. Обманчиво спокойный - ноги так и пружинят, готовые сорваться с места.       Пятифанов отряхивает короткие волосы и ворот кожанки, не прерывая зрительного контакта. И возвращает нахальную улыбку адресату, без единого слова нагибаясь и зачёрпывая снег голой ладонью.       Стоит на секунду потерять Петрова из виду, как он исчезает между стволов, смеясь во весь голос. Что ж, хулиган лепит снежок покрепче и пускается в погоню.       Рома больше не ищет подвоха, оглушая округу воинственным кличем.       Потому что он знает - Антон не заведёт его в ловушку. Это ведь точно он - правая рука их покалеченного Вольтрона. Верный друг и товарищ. Его Тоха. И рядом с ним Пятифанову точно ничего не страшно.