Ему идет красный...

Кавеху идет красный. Аль-Хайтам замечает это между прочим, примерно так же, как "сегодня солнечно" или "опять на Большом Базаре ссорятся торговцы". Между брошенной на столе книгой, смятым эскизом очередного незаконченного шедевра и парой заколок. Красных. Аль-Хайтам знает, что солнечность вскоре сменится хмуростью — грядет сезон дождей. Что он наткнется ещё не на одну кружку и не на один эскиз, потому что Кавех разбрасывал их с воистину королевским размахом. И что заколки больше не понадобятся. Ему идет красный, но сейчас он в белом, как и все остальные. Аль-Хайтам смотрит на сумерские розы в руках Нилу, на принесенный путешественницей випариас — и где только взяла? — на скромный букет из цветов красноплодника, который держит Сайно и сесилии, выращенные Тигнари. У аль-Хайтама в ладонях пусто. У него пусто в душе и кажется, что её больше уже ничего не наполнит. Оказывается так много места там заполняли постоянные перебранки, смех Кавеха, его полуночное шуршание бумагой и стук молотком, пьяные песнопения... И ещё сотня тысяч мелочей, из которых состояли их отношения. Почему аль-Хайтам начал ценить это только когда потерял? Он задается этим вопросом всё то время, что многочисленные друзья и знакомые подносят цветы к погребальному костру. Кавех умел привлекать людей, неудивительно, что проводить его собралась чуть ли не половину Сумеру. В толпе аль-Хайтам даже замечает розовую макушку Дори и она бросает к подножью сложенного из кармафаловых поленьев кострищу орхидеи, видимо, прощая долг, который он так никогда и не вернет. Последней приходит дендро архонт — она касается края укрывающего Кавеха полотнища пальцами и вокруг расцветают насыщенно-фиолетовые падисары. Зажженное Дэхьей пламя мгновенно охватывает поленья, взметнувшись на добрых двадцать локтей вверх алым заревом. Не обошлось без магии и аль-Хайтам ей отчасти благодарен. Кавеху идет красный. Но смотреть на это невыносимо.