𝓘𝓷 𝓶𝔂 𝓭𝓻𝓮𝓪𝓶𝓼

𝓘𝓷 𝓶𝔂 𝓭𝓻𝓮𝓪𝓶𝓼 𝓔𝓿𝓮𝓻𝔂𝓽𝓱𝓲𝓷𝓰'𝓼 𝓶𝓸𝓻𝓮 𝓺𝓾𝓲𝓮𝓽 𝓽𝓱𝓪𝓷 𝓱𝓮𝓻𝓮 𝓘𝓷 𝓶𝔂 𝓭𝓻𝓮𝓪𝓶𝓼 𝓔𝓿𝓮𝓻𝔂𝓽𝓱𝓲𝓷𝓰 𝓘 𝓯𝓮𝓮𝓵 𝓭𝓲𝓼𝓪𝓹𝓹𝓮𝓪𝓻𝓼 Ей снился сон и всё вокруг молчало.  Крыши Пилтовера заливало солнце — искрящееся и горячее, оно оседало на остриях флюгеров, рассыпалось отблесками в переплетении золота и металла, кокетливо скользило своими лучами по резным башенкам и заглядывало в окна.  Солнце было бесконечно далеко. Серафина смотрела на него через серую дымку, приложив ладонь ко лбу козырьком и напряженно покусывая губу. Вокруг неё залегли тени — они клубились у стен домов, под многочисленными мостами, тянулись по устланной неровным камнем мостовой Променада.  Тени прорезала голубая вспышка, такая далекая, что впору и не заметить, если не знать, куда смотреть.  Серафина откуда-то знала.  Ей снился сон и всё вокруг молчало.  Пустынные улицы казались неживыми, но это было обманчивое ощущение. Жизнь временно спряталась, затаилась за плотными занавесками, лелея мгновения тишины и покоя, сквозь которые пробивался только отдалённый гул откуда-то снизу.  Линии никогда не спали.  То и дело оборачиваясь, Серафина кралась по узким переулкам, вслушиваясь в окружающее её безмолвие.  Что-то вплеталось в него, острой неправильной нотой незапланированной синкопы, нарастающим грохотом марша — четыре четверти неумолимости на три четверти эфирного вальса. Путало шаги, сбивая с толку.  Серафина хмурилась от диссонанса, но не останавливалась.  Ей снился сон и всё вокруг молчало.  В разрушенном театре давал представление беглый преступник. Немая скрипка в его руках с лёгкостью превращалась в оружие, но смычком стало лезвие, со свистом рассекающее воздух, а струнами — стальные тросы.  Этой скрипке никогда не нужен был дирижёр и запланированный антракт становится финалом. Занавес опускается.  Капли крови на полированной броне смотрятся рубиновой вышивкой.  — Что ты здесь делаешь? — в голосе слышится надтреснутость индуктивной катушки и Серафине иррационально хочется исправить это.  Коснуться пальцами поджатых губ, бережно достать чужой тембр, протереть его до блеска и вернуть обратно в горло. Чтобы эхо гуляло между тонкими связками, свободное и искреннее в своей безупречности.  — Просто проходила мимо, — Серафина даже не пытается придумать оправдание получше, она смотрит, как солнце в глазах напротив снова становится небом, и совершенно неуместно улыбается.   — Из тебя никудышний лжец.  — Из тебя тоже.  Перчатка к перчатке, белая мягкая ткань к черной грубоватой коже.  — Ты можешь убеждать всех вокруг, Камилла, но меня тебе не обмануть.  Ей снился сон и она слышала, как заточенный в груди под железом и тяжестью долга, в клетке из стальных прутьев самоограничения и добровольно взваленных на себя обязанностей пел голубой кристалл.