In a middle of the night

Тяжелые бархатные шторы в спальне Хёнджина никогда не задергивались до конца. В узкую щель между ними всегда пробивался бледный, почти мертвенный свет раннего утра, падая на мраморный пол ледяной полосой. Хёнджин ненавидел этот пол. Каждое утро, спуская ноги с кровати, он вздрагивал от резкого температурного контраста, и это было единственным, что заставляло его чувствовать себя живым в этом огромном, стерильном особняке. ​Поместье Хванов пахло историей, старыми книгами и тяжелыми, удушливыми благовониями, которые его отец приказывал зажигать в каждом коридоре. Это был запах сандала и мирры, густой, липкий, оседающий на коже и в легких. Для гостей это был аромат роскоши. Для Хёнджина — запах формалина, в котором консервировали его юность. ​— Вы вовремя, — не оборачиваясь, произнес Хёнджин, когда услышал тихий шорох двери. ​В комнату вошли две служанки, неся на вытянутых руках свадебный наряд. Белый шелк, расшитый жемчугом и серебряной нитью, казался ослепительным. Но для Хёнджина это была чешуя мертвого змея. ​— Господин Бан Чан прислал подарок, — тихо сказала одна из девушек, протягивая бархатный футляр. ​Внутри лежал тяжелый чокер из белого золота с крупным сапфиром в центре. Камень был холодным и глубоким, как океан, в котором Хёнджину суждено было утонуть. Этот подарок не был жестом любви. Это был ошейник. Знак того, что омега из рода Хван скоро сменит владельца. ​— Наденьте на меня это, — безжизненно приказал он. ​Примерка длилась вечность. Корсет затягивали так туго, что ребра начали ныть, напоминая о том, что его тело больше не принадлежит ему. Он был политическим инструментом, связующим звеном между двумя корпорациями, гарантией мира и процветания. Хёнджин смотрел в зеркало и видел не себя, а красивую куклу, которую тщательно упаковывали перед отправкой заказчику. ​Его мысли прервал стук в дверь уверенный, властный. В комнату вошел Чан. ​Альфа выглядел безупречно. Темно-серый костюм, идеально уложенные волосы, аромат дорогого парфюма с нотами кедра и кожи. Чан был воплощением надежности и успеха. Он не был жестоким по крайней мере, в общепринятом смысле. Он был хуже. Он был контролирующим. ​— Ты выглядишь потрясающе, Хёнджин-и, — Чан подошел сзади, его руки легли на плечи омеги. Хёнджин почувствовал, как мышцы непроизвольно напряглись под слоями дорогой ткани. — Но этот сапфир сидит немного криво. Позволь мне. ​Чан коснулся его шеи. Его пальцы были теплыми, но Хёнджину казалось, что к коже приложили раскаленное железо. Альфа поправил украшение, его взгляд в зеркале был собственническим. ​— Ты слишком бледный, — заметил Чан, касаясь большим пальцем его скулы. — Тебе нужно больше отдыхать. Я распорядился, чтобы на этой неделе ты не покидал поместье. Тебе не нужны лишние волнения перед церемонией. ​— Я хотел сходить к озеру, — тихо произнес Хёнджин, зная ответ наперед. ​— На улице сыро, ты можешь простудиться, — мягкий голос Чана не оставлял пространства для дискуссии. — Мы пойдем туда вместе, когда станем семьей. А пока… сосредоточься на подготовке. Вечером приедут ювелиры, нужно выбрать обручальные кольца. ​Когда Чан ушел, оставив после себя шлейф своего подавляющего аромата, Хёнджин почувствовал, как комната сжалась до размеров спичечного коробка. Благовония стали невыносимыми. Ему казалось, что если он не вдохнет глоток настоящего, чистого воздуха, его легкие просто откажут. ​Он подошел к огромному панорамному окну. Отсюда открывался вид на ухоженный французский сад: идеально подстриженные кусты, симметричные дорожки, статуи. Всё было подчинено порядку. ​Но там, за высокой кованой оградой, начиналась тьма. ​Лес. Старый, дикий, окутанный туманом, который никогда не рассеивался полностью. О нем ходили легенды. Старики говорили, что там живут древние духи, существа, не знающие человеческих законов и иерархий омегаверса. Люди боялись этого леса, считая его проклятым. ​Хёнджин же видел в нем единственное место, где нет правил. Где нет запаха сандала и тяжелых золотых цепей на шее. ​Он прижался лбом к холодному стеклу. Его губы беззвучно зашевелились, повторяя слова, которые пульсировали в голове в такт ударам сердца. Это не была молитва, это был отчаянный зов, брошенный в пустоту. ​«I summon you and you come to me…» ​Он не знал, кого зовет. Он просто хотел, чтобы что-то — или кто-то — вырвало его из этой золотой клетки. В глубине леса, среди вековых деревьев, что-то шевельнулось. Хёнджину на мгновение показалось, что он увидел вспышку золотого света, яркую, как расплавленное солнце, совершенно неуместную в этих серых сумерках. ​Сердце пропустило удар. Воздух в комнате вдруг стал холоднее, а запах благовоний на секунду отступил, уступив место едва уловимому, дикому аромату влажной земли, хвои и чего-то неописуемо древнего. ​Хёнджин закрыл глаза. В этот момент он понял, что его жизнь в поместье Хванов подошла к концу. Его услышали. ​Тишина в поместье Хванов была искусственной. Она не означала покой, она означала отсутствие жизни. Но ночью, когда даже тяжелые ароматы сандала, казалось, засыпали под слоем пыли, дом начинал давить на Хёнджина своей массой. За три дня до свадьбы это чувство стало физически невыносимым. Грудная клетка горела, а в горле стоял комок, который не получалось ни проглотить, ни выплюнуть. ​Хёнджин не планировал побег. Он просто обнаружил себя стоящим у черного входа для прислуги, босым, в одной тонкой шелковой рубашке и домашних брюках. В руках он сжимал тяжелые ботинки, чтобы не выдать себя стуком каблуков по мрамору. ​Едва он переступил порог и оказался в саду, ночной воздух ударил в лицо, как пощечина, холодный, резкий, пахнущий настоящей, не законсервированной сыростью. Хёнджин бежал. Он не оглядывался на камеры слежения, не думал о том, что скажет Чан, если его поймают. Он просто бежал к кованой ограде, где в одном месте прутья разошлись достаточно широко, чтобы стройный омега мог проскользнуть между ними. ​Граница леса встретила его стеной тумана. ​Здесь всё было другим. Земля под ногами была мягкой, податливой, укрытой слоем палой хвои и влажного мха. Хёнджин шел вглубь, не разбирая дороги, пока огни поместья не превратились в крошечные, едва различимые искры позади. Здесь не было мрамора. Здесь были корни, похожие на кости древних гигантов, и шелест листвы, который звучал как чей-то приглушенный шепот. ​«I summon you…» — пронеслось в голове. ​Он остановился на небольшой поляне, задыхаясь. Сердце колотилось в самые ребра. И вдруг всё стихло. Ветер замер. Даже ночные птицы замолчали. ​— Ты забрел слишком далеко для того, кто не умеет ходить по лесу, — голос прозвучал не из-за деревьев, а будто отовсюду сразу. ​Хёнджин резко обернулся. На поваленном стволе старого дуба сидел юноша. Он выглядел почти обычным: свободная льняная одежда, растрепанные волосы, босые ноги. Но было в нем что-то, что заставляло кожу Хёнджина покрываться мурашками. Его глаза в свете луны казались слишком яркими, почти светящимися, а кожа была усыпана веснушками, словно кто-то расплескал на нем созвездия. ​Это был Феликс. Хотя в тот момент Хёнджин еще не знал его имени. ​— Я… я просто хотел дышать, — выдохнул Хёнджин, чувствуя, как его собственные колени подкашиваются. ​Юноша легко спрыгнул с дерева. Он двигался беззвучно, словно в его теле не было костей, только гибкие тени. Когда он подошел ближе, Хёнджин замер. Омега внутри него, вечно забитый, тревожный и подавленный альфой-Чаном, вдруг издал тихий, согласный звук. ​Запах. ​Это не был парфюм. От незнакомца пахло озоном, тем самым электрическим воздухом, который бывает за секунду до мощной грозы. И хвоей. Но не сухой и колючей, а сочной, молодой, растертой в ладонях. Этот аромат ворвался в легкие Хёнджина, вытесняя липкий сандал, и впервые за долгие месяцы удушье отступило. Тревога, которая была его тенью, вдруг просто… растворилась. ​— Ты пахнешь клеткой, — произнес незнакомец, остановившись в паре шагов. Он склонил голову набок, разглядывая Хёнджина с детским любопытством. — Дорогой, золотой, но клеткой. Зачем ты пришел сюда? ​— Я звал, — честно ответил Хёнджин, сам удивляясь своей прямоте. — Я звал свободу. ​Юноша улыбнулся. Это была не вежливая улыбка Чана, а что-то дикое, искреннее. ​— Свобода — это не то, что находят. Это то, чем становятся. Меня зовут Феликс. ​В ту ночь Хёнджин не вернулся бы домой, если бы Феликс не проводил его до края леса. Они почти не говорили, но само присутствие этого лесного юноши действовало на Хёнджина как наркотик. Феликс не пытался его контролировать, не касался его без разрешения, но Хёнджин чувствовал, как между ними натягивается невидимая, вибрирующая нить. ​Следующие пять ночей превратились в лихорадочный сон. ​Днем Хёнджин был идеальной куклой. Он примерял кольца, кивал ювелирам, слушал наставления Чана о том, как вести себя на банкете. Чан замечал, что Хёнджин стал спокойнее, и приписывал это своей «заботе». Он не знал, что под шелковыми манжетами рубашек Хёнджин прятал царапины от лесных веток, а его кожа всё еще хранила аромат озона. ​Ночью же Хёнджин сбегал. Каждый раз он находил Феликса в разных местах: то у зеркального озера, то в чаще, где деревья сплетались кронами так плотно, что не было видно неба. ​Феликс учил его слушать лес. Он показывал ему цветы, которые распускаются только в полночь, и рассказывал истории о временах, когда люди еще не строили каменных коробок. Для Хёнджина Феликс был загадкой. Он казался простым парнем, живущим в хижине где-то в глубине, но иногда Хёнджину казалось, что деревья склоняются перед Феликсом, когда он проходит мимо. ​В одну из таких ночей, сидя на берегу ручья, Хёнджин почувствовал, как Феликс осторожно коснулся его руки. ​— Твоя свадьба через три дня, — тихо сказал Феликс. Это не был вопрос. Он знал. ​— Я не хочу, — голос Хёнджина дрогнул. — Я ненавижу его. Я ненавижу всё это. ​Феликс придвинулся ближе. Его запах озона стал невыносимо концентрированным, манящим. В омегаверсе это называлось бы идеальной совместимостью, но для Хёнджина это было чем-то большим, спасением. ​— Тогда не уходи, — прошептал Феликс. Его голос вибрировал низким, почти звериным рокотом. — Останься здесь. Лес укроет тебя. ​Хёнджин посмотрел в его глаза-звезды. В этот момент в его голове зазвучала та самая мелодия, темная и притягательная. ​«In the middle of the night, in the middle of the night, just call my name, I'm yours to tame». ​Он понял, что Феликс — не просто юноша. Он и был тем самым лесом. Тем самым зовом. Тем, кому он готов был сдаться добровольно, не из-за контракта или долга, а потому что его душа наконец-то нашла свое отражение. ​— Если я останусь, — прошептал Хёнджин, касаясь кончиками пальцев щеки Феликса, — они сожгут этот лес, чтобы найти меня. Чан не умеет проигрывать. ​Феликс перехватил его руку и прижал ладонь к своим губам. Поцелуй был невесомым, но Хёнджин почувствовал, как по венам пробежал электрический ток. ​— Пусть попробуют, — в голосе Феликса послышался рык, от которого по воде пошла рябь. — В моем лесу они — лишь пыль под ногами. Позови меня, Хёнджин. Позови по-настоящему, и никто больше не посмеет коснуться твоего ошейника. ​Хёнджин вернулся в поместье под утро, когда небо начало окрашиваться в тревожный розовый цвет. В его комнате пахло сандалом, но теперь этот запах вызывал у него только тошноту. Он посмотрел на свадебный наряд, висящий на манекене. ​Он знал, что сегодня Чан придет к нему, чтобы обсудить последние детали. И он знал, что этой ночью он больше не вернется назад В последнюю ночь перед церемонией воздух в поместье казался густым, как свинец. Свадебный костюм, полностью готовый, висел в центре комнаты на манекене, словно призрак будущего Хёнджина, безжизненный, расшитый камнями, пустой. Чан заходил вечером; он поцеловал Хёнджина в лоб, и этот жест, такой покровительственный и спокойный, ощущался как печать на приговоре. ​— Завтра ты станешь моим окончательно, — прошептал Чан. ​Хёнджин не ответил. Он ждал, когда дом погрузится в сон, чтобы совершить свое последнее паломничество. ​Когда он пересёк черту леса, туман был таким плотным, что казалось, будто мир за спиной просто перестал существовать. Не было больше рода Хван, не было контрактов, не было Чана. Был только Хёнджин, чьё сердце билось так громко, что, казалось, его слышали сами корни деревьев. ​Феликс ждал его на той же поляне. Но сегодня он не сидел на поваленном дереве. Он стоял в самом центре, залитый лунным светом, и вокруг него вибрировала тишина. Это не была пустота — это была наполненная, живая тишина леса, который затаил дыхание. ​— Ты пришел попрощаться, — сказал Феликс. Это не был вопрос. ​Хёнджин остановился в паре шагов, его губы дрогнули. — Завтра утром меня заберут. Я не смогу больше приходить. Они закроют меня в другом доме, еще более высоком и холодном. ​Феликс подошел ближе. В эту ночь его запах озона и молодой хвои был настолько сильным, что у Хёнджина закружилась голова. Это было сродни опьянению. Без единой капли вина Хёнджин чувствовал, как его сознание плывет, как барьеры, которые он выстраивал годами, рушатся под этим нечеловеческим магнетизмом. ​«I get filthy when that liquor get into me…» — пронеслось в мыслях. Это было именно оно, тягучее, темное опьянение чужим присутствием, желание сорвать с себя последнюю нитку приличия и стать частью этой дикой, первозданной чистоты. ​— Ты не принадлежишь им, Хёнджин, — голос Феликса был низким, как рокот приближающегося шторма. — Ты принадлежишь только тому, кто слышит ритм твоего сердца. ​Феликс протянул руку и медленно, почти невесомо, коснулся скулы Хёнджина. От этого прикосновения по позвоночнику омеги пробежал электрический разряд. Хёнджин закрыл глаза, подаваясь навстречу этой ласке. В лесу не было часов, не было страха, время просто замерло, превратившись в бесконечное «сейчас». ​Сцена их близости началась не с движения, а с тишины. Это был сакральный акт, лишенный спешки. Феликс расстегивал пуговицы на рубашке Хёнджина так осторожно, словно снимал кожу с редкого плода. Каждое касание было клятвой. ​Хёнджин чувствовал, как прохладный ночной воздух касается его обнаженной кожи, но там, где его касался Феликс, разливался нестерпимый жар. Когда их тела соприкоснулись, Хёнджин всхлипнул — это был звук облегчения. Он отдавал себя не просто юноше с веснушками-звездами. Он отдавал себя самому лесу, самой жизни, которую у него пытались отнять. ​В омегаверсе принято говорить об узлах, метках и инстинктах, но здесь всё было иначе. Хёнджин не чувствовал себя «омегой», подчиненным «альфе». Он чувствовал себя частью природы. Под пальцами Феликса его тело откликалось так, как откликается земля на первый весенний дождь. Это было чистое, незамутненное существование. ​— Смотри на меня, — прошептал Феликс, когда они оказались на мягком ковре из мха, который казался теплее любой перины в поместье. ​Хёнджин открыл глаза и утонул. В зрачках Феликса он увидел не свое отражение, а бескрайние чащи, бег оленей, рождение звезд и смерть цивилизаций. В этот момент он понял, что Феликс — не человек. Человек не может обладать такой силой в одном взгляде. Но страха не было. Только всепоглощающее желание раствориться в нем, исчезнуть, перестать быть «наследником Хваном» и стать просто дыханием этого леса. ​Их движения были медленными, синхронными с шумом листвы над головой. Каждое проникновение, каждый стон, сорвавшийся с губ Хёнджина и поглощенный мхом, были актом протеста против того мира, который ждал его за оградой. ​В какой-то момент Хёнджину показалось, что стены его «золотой клетки» рухнули с оглушительным грохотом где-то далеко в реальности, а здесь, в объятиях Феликса, он наконец-то стал целым. Опьянение друг другом достигло предела, когда границы между их кожей, их запахами и самой землей под ними стерлись. Озон смешался с ароматом лилий, создавая нечто новое — запах свободы. ​Когда всё стихло, Хёнджин лежал на груди Феликса, слушая его сердцебиение, которое звучало как удары тяжелого колокола. Тишина леса вернулась, окутывая их, как одеялом. ​— Ты не вернешься, — утвердительно сказал Феликс, перебирая пальцами длинные волосы Хёнджина. ​— Я должен, — прошептал Хёнджин, и слеза скатилась по его виску. — Завтра в полдень… алтарь. Если я не приду, они уничтожат всё, что мне дорого. ​Феликс приподнял его за подбородок, заставляя посмотреть в глаза. На его лице не было печали — только странная, древняя уверенность. ​— Пусть приходят. Пусть строят свои алтари и подписывают бумаги. Но помни: ты уже оставил здесь свою душу. А то, что не имеет души, не может принадлежать человеку. ​Хёнджин одевался в полной темноте. Его тело ныло приятной усталостью, а на шее, под самым подбородком, горела невидимая метка — не та, что оставляют альфы зубами, а та, что оставляет божество своим присутствием. ​Он уходил, не оборачиваясь. Он знал, что Феликс смотрит ему в спину. Он знал, что завтрашний день станет катастрофой для мира людей. Но сейчас, пробираясь сквозь туман обратно к своей клетке, Хёнджин впервые не чувствовал удушья. В его легких всё еще жил озон, а в ушах стоял тихий, торжествующий шепот леса. ​«I’m yours to tame», — думал он, глядя на светлеющий горизонт. Но он знал правду: это не он приручил лесного юношу. Это лес приручил его, сделав невозможным возвращение к жизни среди мрамора и лжи.

***

Рассвет над поместьем Хванов был холодным и серым, словно небо тоже накинуло на себя траурную вуаль перед предстоящим торжеством. Хёнджин пробирался через сад, стараясь держаться в тени живых изгородей. Его тело всё еще помнило тепло рук Феликса, а в волосах запутался крошечный лист дуба — как единственное доказательство того, что прошлая ночь не была безумием. ​Он вошел через ту же боковую дверь и замер. ​В холле, освещенном лишь тусклыми лампами, в кожаном кресле сидел Бан Чан. Он не спал. На нем был тот же костюм, что и вчера, но галстук был слегка ослаблен. Перед ним на столике стоял стакан с янтарной жидкостью, к которой он даже не прикоснулся. В тишине дома его присутствие ощущалось как тяжелая грозовая туча. ​— Ты опоздал к завтраку, — голос Чана был тихим, но в нем вибрировала сталь. ​Хёнджин застыл, прижав ботинки к груди. Сердце, еще недавно стучавшее в такт лесному пульсу, теперь испуганно забилось о ребра. — Я… я просто хотел прогуляться в последний раз. Перед свадьбой. ​Чан медленно поднялся. Он сократил расстояние между ними за несколько секунд. Хёнджин инстинктивно захотел отступить, но спина уперлась в холодную дубовую дверь. Альфа не кричал. Он просто наклонился к шее Хёнджина и сделал глубокий вдох. ​Мир Хёнджина рухнул в тот же миг. ​— Озон, — прошипел Чан, и его лицо исказилось в гримасе брезгливости. — Влажная земля. Хвоя. Ты пахнешь так, будто валялся в грязи, Хёнджин. Но я знаю этот запах. Это не просто лес. ​Чан схватил его за плечо, пальцы впились в мягкую кожу сквозь шелк рубашки. — Ты был у него. У того выродка, которого местные кличут «духом». Ты хоть понимаешь, что ты сделал? ​— Он не выродок, — голос Хёнджина дрогнул, но он попытался защититься. — Он… он спас меня. Он добрый, Чан. Он показал мне… ​— Он показал тебе яд! — Чан внезапно ударил рукой по двери рядом с головой Хёнджина, заставив того вскрикнуть. — Это существо — не человек и не бог. Это древняя зараза, Хёнджин. Дьявол, который столетиями заманивает слабых, невинных омег в свою чащу, чтобы осквернить их. Он не любит тебя. Он питается твоим светом. Ты для него — просто сосуд, который он выпьет и выбросит гнить среди своих сорняков. ​Чан начал мерить комнату шагами, и его слова падали, как тяжелые камни, в душу Хёнджина. — Посмотри на себя. Ты наследник великого рода. Ты идеал. А теперь ты пропитан запахом гнили и магии. Ты совершил грех, за который в древности сжигали. Ты позволил нечистому коснуться того, что принадлежит мне. ​Хёнджин опустился на пол, закрывая уши руками. — Нет, это не правда… было так спокойно… я чувствовал себя живым… ​— Это иллюзия! — Чан опустился перед ним на кортонья, заставляя смотреть себе в глаза. Его взгляд был полон фальшивого сострадания, которое ранило сильнее ярости. — Он одурманил тебя своими чарами. Ты думаешь, это была любовь? Это было опьянение. Сладкий дурман, чтобы ты не почувствовал, как он высасывает из тебя волю. Ты сейчас как наркоман, Хёнджин. Тебе кажется, что там — жизнь, но там — только тлен. ​«These burnin' flames, these burnin' flames…» ​Внутри Хёнджина разгорелся огонь. Но это не был огонь страсти, который зажигал в нем Феликс. Это был жгучий, едкий огонь стыда. Слова Чана проникали под кожу, отравляя воспоминания о ночи. Неужели те нежные касания были лишь магическим трюком? Неужели шепот леса был ложью? ​— Ты теперь осквернен, — продолжал Чан, понизив голос до доверительного шепота. — Если кто-то узнает, тебя не просто презирать будут — тебя уничтожат. Ни одна семья не примет тебя. Ты станешь изгоем, грязным омегой, которого пометил лесной бес. ​Хёнджин зарыдал. Каждое слово Чана казалось логичным в этом мире мрамора и правил. В мире, где всё имело цену, бескорыстная магия Феликса внезапно показалась чем-то невозможным, а значит — обманом. ​— Но я спасу тебя, — Чан мягко коснулся его волос, и на этот раз Хёнджин не отстранился. У него просто не было сил. — Мы скроем это. Мы проведем ритуал очищения. Завтра ты наденешь свой наряд, и мы свяжем наши души так крепко, что никакая лесная чертовщина не сможет подойти к тебе. Я выжгу из тебя эту грязь, Хёнджин. Я сделаю тебя снова чистым. ​— Я… я грешник? — прошептал Хёнджин, глядя на свои руки, которые еще недавно сжимали плечи Феликса. Теперь они казались ему чужими, покрытыми невидимой сажей. ​— Ты жертва, — поправил Чан, поднимая его с колен. — Но если ты вернешься туда — ты станешь соучастником. Ты хочешь предать свою семью ради монстра, который даже не имеет имени? Ты хочешь сгореть в этом пламени стыда? ​Хёнджин качнул головой. Его воля была сломлена. Образ Феликса в его сознании начал двоиться: из прекрасного юноши-звезды он превращался в нечто темное, клыкастое, скрывающееся в тумане. Страх — самый древний инструмент управления — взял верх над любовью. ​— Иди в свою комнату, — приказал Чан. — Прими ванну. Смой с себя этот запах. И не смей подходить к окну. Лес больше не твой друг, Хёнджин. Это твоя погибель. ​Хёнджин шел по коридору, шатаясь, как раненый зверь. Он вошел в свою спальню и в ужасе уставился на манекен со свадебным костюмом. Теперь он казался ему не клеткой, а спасательным кругом. Если он наденет его, если Чан поставит на нем свою метку, возможно, этот ужасающий огонь стыда в груди наконец-то погаснет. ​Он включил горячую воду, почти кипяток, и залез в ванну, не раздеваясь. Шелковая рубашка облепила тело. Хёнджин тер кожу мочалкой до тех пор, пока она не покраснела, пытаясь вытравить запах озона и хвои. Он хотел плакать, но слез не осталось. Была только пустота и гул слов Чана в голове: «Осквернен… дьявол… грех…» ​Где-то там, за окном, в глубине леса, Феликс ждал его. Но Хёнджин больше не звал его. Он боялся даже думать о лесе. Он верил, что совершил нечто ужасное, и цена за это спасение — вечное молчание и покорность.

***

Утро свадьбы не принесло облегчения. Хёнджин чувствовал себя так, словно его накачали тем самым ядом, о котором говорил Чан, только яд этот был разлит в хрустальные бокалы и упакован в шелковые конверты приглашений. Его облачили в свадебный наряд — ослепительно белый, такой тяжелый от вышивки, что каждый шаг требовал неимоверных усилий. На шею надели тот самый золотой чокер с сапфиром. Камень холодил кожу, напоминая клеймо. ​Слуги бегали вокруг него, подкрашивая губы, укладывая волосы, но Хёнджин видел лишь их отражения в зеркале — размытые, лишенные смысла. В его голове всё еще эхом отдавался голос Чана: «Ты осквернен… я выжгу из тебя эту грязь». Эти слова стали его новой реальностью. Он верил в свою виновность. Он верил, что та ночь в лесу была лишь прекрасным кошмаром. ​Собор был полон. Высокие своды, витражи, изображающие святых, и сотни людей в дорогих костюмах. Запах ладана здесь был еще сильнее, чем в поместье. Он душил, забивал ноздри, не давая вспомнить аромат озона ​Когда двери распахнулись, Хёнджин пошел по проходу. Музыка органа казалась ему погребальным маршем. Чан ждал у алтаря, сияющий, уверенный, в черном мундире, который сидел на нем как вторая кожа. В его руках был зажат родовой золотой медальон — древний артефакт семьи Бан, который, по легендам, защищал от зла. ​— Мы собрались здесь… — начал священник, но Хёнджин не слышал слов. Он смотрел на Чана и видел в его глазах не любовь, а триумф охотника, загнавшего дичь. ​— Хван Хёнджин, — голос Чана прозвучал низко и властно. — Согласен ли ты отдать свою душу и жизнь под мою защиту, отрекаясь от всех искушений мира? ​Хёнджин открыл рот, чтобы произнести предписанное «да», но его легкие вдруг сковал холод. В этот момент витражи собора жалобно звякнули. По залу пронесся шепот — не человеческий, а шепот тысяч листьев, хотя в помещении не было ни одного дерева. ​Бум. ​Тяжелые дубовые двери собора сорвались с петель так легко, словно были сделаны из бумаги. В помещение ворвался ледяной ветер, несущий с собой запах грозы, мокрой хвои и дикой, первозданной свободы. Свечи мгновенно погасли, и собор погрузился в сумрак, прорезаемый лишь тусклым светом пасмурного дня. ​В проеме стоял Феликс. ​Но это не был тот юноша в льняной рубашке. Его кожа сияла мягким, золотистым светом, веснушки на лице горели, как далекие созвездия, а волосы развевались на ветру, словно сотканные из солнечных лучей. Вокруг него кружились опавшие листья и лепестки цветов, хотя на улице была середина лета. ​Гости в ужасе отпрянули. Чан шагнул вперед, загораживая собой Хёнджина. Его лицо исказилось от ярости и страха. Он вскинул золотой медальон, выставляя его перед собой, как щит. ​— Сгинь, демон! — закричал Чан, и его голос сорвался на визг. — Уходи обратно в свою яму! Ты не получишь его душу, она под защитой моей крови и этого золота! Смотрите все! Это чудовище пришло за омегой! ​Чан судорожно сжимал артефакт, выкрикивая проклятия, называя Феликса осквернителем и лжецом. Хёнджин сжался, глядя на Феликса. В его голове боролись два образа: «монстр» из рассказов Чана и «спасение», которое он чувствовал в лесу. ​Феликс не произнес ни слова. Он просто шел вперед. Его шаги не издавали звука на каменном полу, но с каждым его движением стены собора покрывались инеем. Когда он подошел к алтарю, Чан попытался ударить его медальоном, веря в его магическую силу. ​Феликс просто протянул руку и коснулся золотого диска кончиками пальцев. ​Дзынь. ​Золото не просто треснуло, оно рассыпалось в пыль, которая тут же почернела. И в этот миг иллюзия, которую Чан выстраивал годами, рухнула. ​Все присутствующие ахнули. От Чана больше не пахло кедром и дорогой кожей. Вокруг него начала расползаться зловонная черная тень, похожая на липкую гниль. Его лицо, еще секунду назад красивое, теперь казалось маской, за которой скрывался эгоизм, жажда власти и ледяное безразличие. Вся ложь, которую он вливал в уши Хёнджина, материализовалась в виде этой темной ауры. Он выглядел как разлагающийся труп в дорогом костюме. ​— Посмотри на него, Хёнджин, — голос Феликса прозвучал в полной тишине, чистый и глубокий, как звон горного ручья. — Вот твой «защитник». Он защищал тебя не от меня. Он защищал свою власть над тобой. ​Феликс повернулся к омеге. Его сияние было настолько ярким, что Хёнджину пришлось зажмуриться, но это был не ослепляющий свет, а тепло, которое проникало в самую глубину его замерзшего сердца. Огонь стыда, который раздувал Чан, мгновенно потух, оставив после себя лишь горькую золу. ​— Ты верил его яду, потому что боялся своей чистоты, — нежно произнес Феликс, протягивая руку. — Ты не грешник. Ты дитя этого мира, которое заперли в склепе из золота и лжи. ​Чан, скорчившись от собственного бессилия, попытался схватить Хёнджина за подол наряда. — Не слушай его… он… он обманет тебя… вернись… ​Хёнджин посмотрел на Чана. Он увидел жалкое существо, которое питалось его страхом. Вся «правильность» этого мира, все его законы и браки по расчету внезапно показались Хёнджину кучей гнилого мусора. ​Он сделал шаг. Один короткий шаг вперед, прочь от алтаря, прочь от Чана, прочь от своей семьи. ​— You're the only one I want to believe… — прошептал Хёнджин. Его голос, до этого слабый, обрел силу. ​Он вложил свою ладонь в руку Феликса. В ту же секунду чокер на его шее лопнул, и тяжелый сапфир упал на пол, расколовшись на тысячи мелких осколков. Хёнджин почувствовал, как тяжелое свадебное платье стало легким, как пух. ​— Забери меня, — попросил он, глядя в глаза-звезды. — Пожалуйста. ​Феликс улыбнулся, и в этой улыбке Хёнджин увидел всё, чего ему не хватало: искренность, бесконечность и настоящую, не требующую условий любовь. ​— Мы уходим домой, — сказал Феликс. ​В этот момент собор заполнился светом такой силы, что люди были вынуждены закрыть глаза. Когда свет погас, у алтаря остался только Чан, рыдающий среди черной пыли своего медальона, и ошеломленная толпа. ​Хёнджин и Феликс исчезли. ​На том месте, где стоял Хёнджин, остался лежать лишь один цветок — белая лилия, которая пахла не ладаном, а озоном и свободой.

***

​Время в лесу текло иначе. Оно не измерялось секундными стрелками или расписанием приёмов, как в прошлой жизни Хёнджина. Здесь оно пульсировало вместе с соками деревьев, менялось с фазами луны и затихало в предрассветном тумане. Прошло три года? Или, может быть, целая вечность? Хёнджин больше не считал дни. Он просто жил их. ​Их дом не был построен из камня. Он был «выращен». Огромный древний дуб, чьи корни уходили к самому сердцу земли, добровольно раздвинул свои ветви, создавая уютное пространство, укрытое живым куполом листвы. Стены пахли смолой и теплым медом, а вместо ковров под ногами всегда был мягкий, сухой мох, который согревал даже в самые лютые морозы. ​Хёнджин сидел на широком крыльце, вырезанном прямо в стволе дерева. На нем была простая льняная одежда, расшитая не золотом, а его собственными руками — узорами, которые он видел в переплетении ветвей. Его волосы, когда-то аккуратно уложенные для Чана, теперь свободно рассыпались по плечам, и в них постоянно путались мелкие лесные цветы, которые отказывались увядать. ​— Смотри, папа! Смотри! — звонкий смех разрезал тишину леса. ​Хёнджин поднял взгляд и улыбнулся. На поляне, залитой мягким, вечным светом, играли двое. Мальчик и девочка, чья кожа едва заметно мерцала, как и у их отца. Когда они бежали, трава под их босыми ногами не приминалась, а наоборот — расцветала. Там, где касалась ступня маленькой Лии, мгновенно пробивались подснежники, несмотря на то, что на календаре мира людей сейчас могла быть глубокая осень. Старший, Джисон, заставлял светлячков кружиться вокруг него даже при свете дня, создавая маленькое сияющее облако. ​Они были маленькими божествами. Наполовину людьми, наполовину лесом. В их жилах текла магия и любовь, а не «чистокровность» и «наследство». ​Хёнджин смотрел на них, и в его груди разливалось такое тепло, что на мгновение ему стало трудно дышать но на этот раз не от удушья, а от избытка жизни. Он вспомнил тот день в соборе. Вспомнил страх, яд в словах Чана и то, как он едва не поверил, что любовь — это грех. Теперь это казалось нелепой сказкой, которую рассказывают, чтобы пугать детей. Истинный грех заключался в том, чтобы лишать себя возможности дышать так, как он дышал сейчас. ​Позади него послышались тихие шаги. Феликс не изменился. Божества не стареют, они лишь становятся глубже, как старые колодцы. Он подошел со спины и обнял Хёнджина, смыкая руки на его талии. Его запах — озон, хвоя и капли дождя мгновенно окутал омегу, принося абсолютный покой. ​— О чем ты думаешь? — прошептал Феликс, утыкаясь носом в шею Хёнджина, туда, где когда-то был золотой ошейник. Теперь там была лишь гладкая кожа, иногда светящаяся золотом в моменты их близости. ​— О том, что я когда-то искал выход, — тихо ответил Хёнджин, откидывая голову на плечо мужа. — Я смотрел на этот лес из окна и думал, что ищу спасения. А на самом деле я искал тебя. ​«I'm looking for you…» ​Эти слова когда-то были его тайной молитвой. Каждую ночь в той холодной спальне он звал кого-то, кого не знал. Он звал эту силу, это дикое спокойствие. Теперь поиски были окончены. Ему больше не нужно было смотреть вдаль, потому что его мир сжался до размеров этой поляны и расширился до бесконечности лесного царства. Феликс прижал его к себе крепче. — Ты больше не ищешь. Ты нашел свой дом. И лес принял тебя так, как принимает своих сыновей. ​На поляне Лия вдруг остановилась и протянула ладошку к лесу. В ответ на её жест старый олень вышел из тени деревьев и склонил голову, позволяя ребенку коснуться своих рогов. В мире людей олени были добычей. В этом лесу они были свидетелями. ​— Иногда мне кажется, что я всё еще сплю, — признался Хёнджин, переплетая свои пальцы с пальцами Феликса. — Что сейчас двери собора распахнутся, и я снова окажусь у алтаря в том белом саване. ​Феликс развернул его к себе, заставляя посмотреть в свои глаза-созвездия. — Тот мир мертв, Хёнджин. Его больше нет для тебя. Чан и его правила превратились в пыль в ту самую секунду, когда ты сделал первый шаг ко мне. Ты не просто сбежал. Ты переродился. ​В лесу начали сгущаться сумерки, но они не приносили страха. Здесь темнота была ласковой. Она была как бархатное одеяло, под которым всё живое находило отдых. Это была та самая «полночь» из песни — время истины, время, когда маски спадают и остается только суть. ​— Пойдем в дом, — нежно сказал Феликс. — Дети устали, а я хочу, чтобы ты сегодня снова спел им ту песню о луне. ​Хёнджин кивнул. Он в последний раз окинул взглядом горизонт. Там, далеко за границей леса, светились огни городов — маленькие, злые искры суеты и расчета. Но здесь, под сенью гигантских дубов, царила вечность. ​Они вошли в дом, и лес за их спиной сомкнул ветви, надежно скрывая их маленькое королевство от посторонних глаз. Здесь больше не было омегаверса в его жестоком понимании. Не было иерархий, меток собственничества или долга. Была только гармония существа, нашедшего свою пару в самом сердце природы. ​Их «полночь» теперь длилась вечно. И в этой темноте не было ни тени страха — только свет, исходящий от двух душ, которые наконец-то вернулись домой.