Часть 8
20 апреля 2026 г., 09:35
Первые несколько недель после того, как я начал работать, слились в череду однотипных, но непохожих друг на друга дней. Я просыпался с первым светом, потому что Света так делала, умывался, заваривал чай в пакетиках для нас двоих, а она делала бутерброды с колбасой и сыром. Иногда Света уходила на свою основную работу, но всё равно присылала мне адреса для доставок — в основном утром, но бывало, что приходилось ждать до обеда. Даже когда работы не было, я выходил бродить по городу один, чувствуя, как мои ноги запоминают улицы, переулки, подворотни и бесчисленные разноцветные вывески. Город постепенно переставал быть чужим: я узнавал и запоминал его по запахам, звукам, по тому, как меняется освещение от района к району.
Центр пах дорогой выпечкой и выхлопными газами, люди там постоянно куда-то спешили и, казалось, совсем не замечали окружающих. Работы в этом районе почти не было, но я всё равно приходил просто прогуляться и посмотреть на что-то кроме однотипных серых жилых домов. Бывало, останавливался поглазеть на выступления уличных музыкантов или на витрину магазина с ценниками немыслимых для меня чисел, а прохожие больно врезались в меня и обзывали словами, значения которых потом приходилось спрашивать у Светы.
Спальные районы, куда мне приходилось ходить чаще всего, пахли мокрым бетоном и жареной картошкой из открытых окон — это было самое приятное в тех местах, потому что мне довольно быстро приелась серость бетонных коробок, в которых здесь жили люди. Мне казался забавным контраст того, как резко менялся город при удалении от центра: широкие и ровные дороги, обрамлённые ещё почему-то зелёным газоном, сменялись разбитым асфальтом и кучами мусора на каждом шагу. Но мне всё нравилось здесь намного больше, чем в совсем отдалённых районах, где, как я потом выяснил, жилые дома строили намного позже, чем те, что я видел в центре и на небольшом удалении. В интернете их называли «жилищные комплексы», но Света говорила «человейники», что меня даже позабавило, потому что очень точно отражало то, как ощущались эти места, — я и сам стал их так называть. Там не пахло вообще ничем, а исполинские строения, хоть и были ярко разукрашены, красотой не дотягивали до тех, что я видел в богатых районах. Если в более старых спальных кварталах можно было разглядеть уют и самобытность, которые жители устраивали годами, то здесь я не чувствовал ничего, кроме оглушающей скорби и одиночества.
Ещё были промзоны, куда я забирался реже всего: там пахло металлом и какой-то сладкой химией, от которой першило в горле. Людских голосов слышно не было, зато стоял низкий гул от огромных машин и линий электропередач. Мне нравилось это место. Своеобразное закулисье нового человеческого мира, где можно остановиться и снова ощутить себя простым наблюдателем. Я привык к этим запахам, звукам и тяжести сумки на плече.
А потом пошёл снег.
Это случилось в день, когда утро встретило меня не привычной серой моросью, а тихим белым светом, отражавшимся от подоконника. Я выглянул в окно и замер: двор, который я видел каждый день — гаражи, ржавые качели, потрескавшиеся бетонные плиты тротуара, — теперь укрылся тонким, ещё не успевшим уплотниться покрывалом. Снег падал редко, почти нехотя, будто пробовал, не передумает ли зима, но уже зацепился за карнизы, голые ветви деревьев и крыши припаркованных машин. Город молчал в этом новом свете, и в его молчании было что-то от той тишины, которую я помнил по небесам, — не мёртвой, а ожидающей.
Света сказала, что снег простоит недолго, что через пару дней всё растает и будет только хуже — грязь, слякоть, гололёд. Но я не поверил ей. Мне казалось, этот снег — знак. Не оттуда, откуда я родом, а отсюда, из этого мира, который начинал принимать меня.
Работы в этот день не было и я принялся читать статьи в интернет-энциклопедии, кликая на каждую встречную ссылку, а Света что-то печатала в своём ноутбуке с очень сосредоточенным видом, иногда потирая переносицу. Примерно после седьмого её грубого ругательства, на которые я старался не обращать внимания, она громко захлопнула ноутбук и перевела взгляд на меня.
— Мне нужно отвлечься, — сказала она, пребывая в заметном раздражении. — Поговори со мной.
— О чём? — растерялся я, но свой телефон всё-таки отложил.
— Не знаю, не важно. — Она взяла карамельную конфету из вазочки на столе и закинула в рот, тут же с хрустом раскусив. — Просто отвлеки меня.
Я забегал глазами, отчаянно пытаясь зацепиться за что угодно, о чём можно было бы поговорить, и мой взгляд упал на сумку, в которой я носил заказы.
— А, эти пакеты, — начал я. — В них чипы и импланты, да?
Света кивнула.
— Ты смотрел, что внутри?
— Нет, — я помотал головой. — А можно?
— Ну, запечатанные, конечно, лучше не открывать. — Она встала и пододвинула стул к кухонному гарнитуру. — Но я могу показать тебе другие.
Девушка забралась на стул, чтобы дотянуться, и достала небольшую коробку из верхнего шкафчика. Когда она поставила её на стол и снова села напротив, я открыл коробку и заглянул внутрь. Чипы были меньше моей ладони, серые, с едва заметными дорожками контактов, запаянные в прозрачный медицинский пластик. На вид — дешёвая игрушка, каких много на рынке и в переходах.
— Как он работает? — я взял один и повертел в руках.
— Ты серьёзно хочешь лекцию по биоэлектронике?
— Хочу понять, — сказал я. — Почему люди платят деньги и рискуют ради куска пластика.
Она помолчала, потом вздохнула и ловко вскрыла один из чипов ногтем, обнажая сложную внутреннюю систему.
— Ладно, тогда слушай.
Она говорила просто, почти грубо, нарочно избегая терминов, будто объясняла ребёнку, почему идёт дождь или светит солнце. Чипы, которые мы продавали, заменяли официальные импланты, стоившие в десять, а то и в двадцать раз дороже. Официальные — с гарантией, регистрацией, послеоперационным наблюдением и обслуживанием. Наши — без ничего, но они работали. Пусть хуже, чаще ломались, требовали замены каждые пару лет вместо десяти-двадцати, но для человека, у которого сердце может остановиться в любой момент, или для матери, чей ребёнок не может спать из-за постоянных судорог, даже год работы такого чипа был даром.
— Есть болезни, которые нельзя вылечить таблетками, — говорила она, встав со стула и начав расхаживать по кухне. — Сердечная недостаточность, эпилепсия, паралич, болезнь Паркинсона, деменция. Официальная медицина предлагает импланты, но их почти не ставят бесплатно. Своей очереди можно ждать годами, а люди умирают за месяцы. Поэтому они идут к нам.
— Но ведь они всё равно рискуют.
— Рискуют, — согласилась она. — Но это всё равно лучше, чем смерть.
Она рассказывала мне о чипах до поздней ночи, пока мои глаза не начали слипаться, а у Светы не стал путаться язык.
На следующий день снег не растаял, чему я был безмерно рад и улыбался всё время, пока собирался на работу. Света посмотрела на меня долгим взглядом, потом перевела глаза на мою куртку — тонкую, почти летнюю, которую я носил с тех пор, как очутился в этом городе.
— Ты замёрзнешь, — сказала она недовольно. — Снег идёт, а ты в какой-то тряпке.
Она вышла в коридор, порылась в шкафу и через минуту бросила на стул передо мной куртку. Белую, из плотной матовой ткани, которая на ощупь оказалась мягкой и почти несминаемой. На вид старая — воротник потёрт, на рукавах заметны следы долгой носки, но сразу было видно, что вещь дорогая и когда-то очень хорошая. Света перехватила мой взгляд и сказала равнодушно:
— Бывшего. Он оставил здесь, а я всё забываю выбросить. — Но в её голосе дрогнула какая-то нотка, которую я не смог разобрать.
Я надел куртку — она оказалась мне чуть длинной и великоватой в плечах, но внутри очень мягкой и слегка пахла кедром и чем-то пряным.
— Спасибо, — сказал я.
— Ага, — отмахнулась она и вернулась к своим делам.
Я вышел на улицу. Снег всё ещё падал, но теперь я совсем не чувствовал холода — куртка хоть и была старой, но всё ещё отлично справлялась со своей задачей. Я машинально сунул руки в карманы и нащупал в левом какой-то маленький твёрдый предмет. Достал — пластмассовый брелок в виде меча с отломанным остриём. Наверное, забыл тот, кому эта куртка принадлежала раньше. Я повертел брелок в пальцах, пожал плечами и сунул обратно.
