Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети

      Следующим утром после дня рождения Светы мы, как обычно, сидели с ней на кухне. После ночи беспокойного сна у меня болела голова, отчего собраться с мыслями и наконец расспросить её обо всём казалось непосильной задачей. И без того молчаливая девушка и вовсе не обронила ни слова — она сидела напротив с кружкой остывшего чая и водила пальцем по краю, а я с каждым этим кругом прокручивал в голове слова для неё, пытаясь подобрать правильные. — Ты в порядке? — я решил начать с самого простого вопроса, хотя ответ был написан на её лице: серые тени под глазами, сжатые губы и вжатые в корпус плечи, будто она пыталась стать меньше, незаметнее. — А ты как думаешь? — ответила она глухо, не поднимая головы. Тон её был таким холодным, что у меня по спине пробежали мурашки, как от снега, случайно попавшего за воротник. — Я хотел спросить про Влада. — А я не хочу про Влада. — Её голос резко взмыл вверх и тут же оборвался. — Не хочу ничего про него слышать — ни сегодня, ни когда-либо ещё. Будь это кто-то другой, я бы сию минуту замолчал и никогда больше не донимал этого человека своими вопросами, но это была Света; может, из чувства долга, потому что она так много для меня сделала, а может, и потому, что она единственная, за кем я так много наблюдал и с кем проводил столько времени, мне совсем не хотелось, чтобы она злилась на меня. Более того, мне не хотелось видеть её такой грустной и подавленной. Для меня Света была самым добрым и справедливым человеком из всех, кого я встречал, и мне казалось, что она совсем не заслужила, чтобы кто-то её обижал. — Пожалуйста, расскажи, — я наклонился через стол к ней чуть ближе. — Я вижу, что тебе больно. — Ты ничего не видишь! — Она подняла голову, и в её глазах полыхнуло что-то дикое, отчаянное. — Ты здесь пять минут, ангел небесный. Ты не знаешь, что было, не знаешь, кто он. Не лезь. Я выдержал её взгляд — хоть он и был полон гнева, я чувствовал, что обращён он не на меня. На небесах я видел, как гневается Отец, — это было по-настоящему страшно; Света же вызвала во мне только сочувствие. — Может, я и не знаю, — сказал я тихо. — Но я вижу, что ты страдаешь. И я не хочу, чтобы ты была одна. — Это ты про себя? — усмехнулась она горько. — Ты боишься остаться один, вот и лезешь. Потому что я тебя приютила, а ты теперь мне должен. Не надо меня жалеть и не надо меня спасать. Мне сделалось горько: она была права — я действительно был ей должен и понимал, что ещё многого не знаю, поэтому без неё не справлюсь. Но даже если так, пусть она меня хоть выставит на улицу, мне всё равно хотелось сделать хоть что-то, чтобы ей помочь, понять. — Ты не веришь, что кто-то может быть добрым без выгоды? — Не верю. — Она почти выплюнула эти слова. — В этом мире никто ничего не делает просто так. И ты… ты просто не понимаешь, потому что ты… наивный. Глупый и наивный. Она замолчала, сжала виски ладонями и замерла. Пауза затянулась, и вдруг её плечи дрогнули, голос упал до шёпота: — Я устала… Я так устала. Он каждый раз появляется, когда мне становится легче. Я ненавижу его, но каждый раз срываюсь. Потому что без него я ничто. Я протянул руку — ту, что была ближе к ней, ладонью вверх, не касаясь. Она посмотрела на мои пальцы, и её взгляд на секунду смягчился в благодарности, которую она тут же спрятала за холодной маской безразличия. — Не надо, — сказала она. — Не трогай. Потому что если ты меня тронешь… Я не знаю, что сделаю, но всё станет в миллион раз сложнее. Она встала, резко отодвинув стул, и подошла к окну, пряча от меня взгляд. — Уйди, пожалуйста. Просто уйди. Я молча поднялся, надел белую куртку, ботинки и вышел в подъезд. Дверь за мной закрылась со щелчком, отозвавшимся в груди тяжестью. Я шёл по улице без цели, сворачивал в знакомые переулки, и внутри меня всё кипело. Я не понимал, почему Света отталкивает меня, когда так явно нуждается в помощи. Почему страх близости оказывается сильнее страха одиночества. Мыслями я то и дело возвращался то к утреннему разговору, то к событиям последних дней, снова и снова прокручивая в голове собственные слова и действия, реакцию Светы на них, пытаясь понять, что я сделал неверно и что я мог сделать иначе. Чаще всего в голове звучали её слова: «Не трогай, потому что если ты меня тронешь, всё станет в миллион раз сложнее». Я не понимал, что она имела в виду, но от этих слов внутри разливалась какая-то странная, щемящая боль. Через какое-то время я понял, что перестал разбирать дорогу и забрёл в пока ещё незнакомый район, где высокие панельные стены сменялись гаражами, а гаражи — пустырями, покрытыми сухой травой и тонким слоем снега. Уже смеркалось, когда я вышел к небольшому скверу — вернее, к тому, что от него осталось: несколько скамеек со сломанными спинками, чахлые кусты и бетонная плита со статуей, лишившейся головы и пары конечностей. Я сел на одну из скамеек и уставился в серое небо, пытаясь собрать мысли хоть в какую-то стройную картину, но голова отказывалась работать. — Парень, мелочи не найдётся? Я опустил взгляд. Передо мной стоял мужчина в грязном пуховике, с нечёсаной бородой и красными, воспалёнными глазами. Запах от него был до того неприятный и резкий, что я невольно поморщился. — У меня нет денег, — ответил я почти честно. — Бывает, — он не обиделся, а, наоборот, как-то по-свойски плюхнулся на скамейку рядом. — А выпить есть? — Нет. — И правильно, — бродяга усмехнулся, показав щербатые зубы. — Вредная привычка. Но иногда, знаешь, без неё никак — холодно ведь. — Он достал из кармана пуховика початую бутылку из тёмного стекла, открутил крышку и протянул мне. — Держи, молодой, согреешься. Я хотел отказаться, но вдруг понял, что действительно замёрз, и рука потянулась сама. Жидкость внутри была мутной, пахла чем-то едким и при этом травяным — неприятно, но не отвратительно. Я сделал большой глоток, надеясь быстро согреться, и меня тут же обожгло изнутри — горло сжалось, глаза защипало, а по телу хлынула волна жара, очень резкая по сравнению с той, которая бывает, когда пьёшь чай или кофе. От этого тепла горели щёки и размягчались мысли, делаясь нечёткими и почти приятными. — Ну как? — спросил мужчина, забирая бутылку. — Странно, — ответил я, чувствуя, как язык начинает заплетаться. — Скажи, потеплело же сразу, — бродяга кивнул, сделал несколько глотков сразу, спрятал лицо за манжетой куртки, шумно вдохнув через нос, а потом вытер рот этим же рукавом. — Знаешь, парень, ты мне кого-то напоминаешь. Монаха, что ли. Взгляд у тебя такой… Просветлённый. — Я был ангелом, — сказал я, сам не зная, зачем говорю это случайному пьянице. Но всё равно, что мне было терять? Единственным более-менее близким человеком в этом мире для меня была Света, но эта близость, как я теперь ощущал, оказалась односторонней. И этот нищий, который предложил с ним выпить, теперь более всего походил на моего друга. — Ангелом, — он усмехнулся, но без издёвки. — Бывает. А я вот был богом. Приехал на заработки, а потом у меня украли все документы. Денег на обратную дорогу не было, вот я и побираюсь. Говорят, карма такая. Ты веришь в карму? — Не знаю, — ответил я. — Я верил в Отца, но теперь его больше нет. — Отцы всегда уходят, когда дети нуждаются в них больше всего, — философски заметил бродяга и снова протянул мне бутылку. — Это ещё хорошо, что он у тебя был, — может, и успел научить чему. Я вот батю своего так и не знал — бросил он матушку мою ещё до того, как я из неё вылез. — Может быть, — согласился я, делая ещё один глоток и чувствуя, как мир вокруг начинает плыть. — А как люди вообще… верят ещё в бога? — Да не верят уж давно никто, — мужчина взял бутылку из моих рук и отпил. — Как верить, когда вокруг такое? — обвёл он рукой обветшалый пейзаж. — Ты тоже не веришь? — Я буддист, — гордо ответил бродяга. — Я верю не в того бога, что на облаке сидит, а в причину и следствие. Сделал добро — получишь добро. Сделал зло — оно к тебе и вернётся. Только не сразу, а когда надо. Так нужно, — икнул он. — Для баланса. — А если ты сделал добро, а тебе вернули злом? — спросил я, думая о Свете, которая оттолкнула меня, хотя я хотел только помочь. — Значит, не то добро сделал, или не тому. Или в прошлой жизни нагрешил, — почесал затылок пьяница. — Это всё сложно, парень. Ты лучше ещё глотни, легче станет. Я взял бутылку и сделал глоток, потом ещё и ещё. Тепло разливалось по телу, мысли путались, и мне казалось, что мой новый друг прав — в этом мутном пойле было что-то от божественного прикосновения: оно убирало боль, делая мир проще и мягче. Я закрыл глаза и провалился в темноту, даже не заметив, как это случилось. Проснулся я от громкого женского крика, от которого в голове звенело так, что хотелось её оторвать и выбросить. — Сволочь, а ну отвали от него! Пошёл нахрен отсюда, пока я тебе башку не оторвала и в жопу не вставила! Я попытался открыть глаза, но веки были тяжёлыми, а мир вокруг вращался с такой скоростью, что меня едва не вырвало. Сквозь пелену я увидел Киру — она стояла над скамейкой, размахивая сумкой, то и дело попадая по спине моего недавнего собеседника, который пытался залезть рукой в карман моей куртки. Бродяга, ругаясь, шаткой походкой отбежал в сторону и скрылся за кустами. Девушка выплюнула ещё пару крепких ругательств ему вслед и, когда убедилась, что того и след простыл, опустилась на корточки рядом со мной и заглянула в лицо. — Ангел? Какого лешего ты здесь? — она положила руку мне на плечо. — Ты пьяный, что ли? Я попытался сфокусировать взгляд на её лице, которое в обрамлении белых волос напоминало ангельский лик куда больше, чем, в данный момент, я подозревал, моё собственное. — Кира? — мой голос прозвучал чужим, хриплым, будто я не говорил несколько дней подряд. — Ты как здесь… — Я живу здесь, идиот! — она дёрнула меня за рукав, помогая сесть. — Это мой район. Я возвращалась домой и вдруг вижу — на скамейке какой-то бомж сидит, а рядом… ты! В отключке! А этот пёс шелудивый уже в твоих карманах хозяйничает! Я посмотрел в сторону, пытаясь взглядом найти бродягу, но от резкого поворота голова загудела ещё сильнее. Мир всё так же покачивался, а я совершенно не понимал, сколько времени прошло и как я вообще оказался в таком состоянии. — Ты пьяный в стельку, — констатировала Кира, принюхиваясь. — Фу, чем вы там заливались? Вставай, давай, надо тебя в тепло, а то околеешь. — Мне холодно, — сказал я, и это было правдой: несмотря на куртку, дрожь била так, что зубы стучали, мешая мне выговаривать слова. — Ещё бы, ты ж на улице непонятно сколько проспал, — девушка оглянулась по сторонам, помогла мне подняться, и я, шатаясь, повис у неё на плече. — Как ты вообще сюда забрёл? Это ж глухомань, тут даже фонари не везде горят. — Не знаю, так получилось, — мы вышли из сквера, пока я висел на её плече, с трудом переставляя ноги. — Я думал, что ты живёшь где-то в центре, — неожиданно заметил я. — Ты как-то сюда не вписываешься. — Внешний вид обманчив, да? — усмехнулась она горько. — Мы, юные и красивые, тоже в трущобах обитаем — экономика такая. Кира тащила меня через дворы, ругаясь сквозь зубы, но не бросала. Наконец она втолкнула меня в подъезд старой пятиэтажки, где пахло мочой и плесенью, открыла сначала одну дверь, провела по длинному коридору, в конце которого нас ждала ещё одна дверь, ведущая в маленькую, но на удивление красивую комнату с высокими потолками — видимо, дом раньше служил коммуналкой или общежитием, которое переделали под квартиры-студии. — Садись, — скомандовала девушка, указывая на широкую кровать, застеленную ярким мохнатым пледом. — Куртку снимай, а ботинки я сама — а то ещё наблюешь мне тут. Я снял куртку, которую тут же забрала у меня Кира, стащила с меня обувь, и я рухнул на кровать, чувствуя, как мягкость матраса засасывает меня в спасительную негу. Лёжа на спине, я смотрел в потолок, стараясь силой мысли победить головокружение, пока моя спасительница возилась на кухне, отделённой от спальни только деревянной ширмой. — Пей, — велела она, всовывая мне в руку кружку с горячим чаем. — Мелкими глотками. А потом расскажешь, почему ты с алкашами на скамейках собутыльничаешь. — Света меня выгнала, — сказал я, поднимаясь и делая несколько глотков чая. Чай был очень крепкий и сладкий, отчего мне сразу сделалось лучше — как минимум перестало тошнить. — Выгнала? — Кира села рядом, на край кровати. — В смысле выгнала? За что? — Я пытался спросить про Влада, а она разозлилась и сказала, чтобы я ушёл. — Так, — протянула она. — А что именно ты сказал? — Что я вижу, что ей больно, и хочу помочь. — Ты дурак, — Кира вздохнула, но без злости. — Она не тебя выгнала — она себя выгнала. Она всегда так: когда боится, что кто-то подойдёт слишком близко, отталкивает первой, чтобы потом не было больно. Это защитная реакция. А ты, вместо того чтобы переждать, взял и реально свалил. — Я не знал, — ответил я честно. — Я подумал, что она правда хочет, чтобы я ушёл. — Хочет и не хочет одновременно, — девушка забрала у меня пустую кружку и поставила на пол рядом с кроватью. — Знаешь, люди часто говорят не то, что имеют в виду. Особенно когда чего-то боятся. — Света меня боится? — уточнил я, растерявшись. — Не тебя, балда, — Кира слегка кольнула меня острым ноготком в грудь. — Она боится, что ты станешь для неё слишком важным, а потом исчезнешь, как все, или предашь. Она так устроена — с доверием у неё беда. — А ты? Ты так же устроена? — Отчасти, — кивнула девушка. — Но я редко жду чего-то от других, поэтому меня сложнее разочаровать. — И всё же почему Света так расстроилась, когда я спросил про Влада? — спросил я, чувствуя, как язык всё ещё заплетается, но голова начинает проясняться. Кира помолчала, подумав. — Вряд ли она сама тебе это расскажет, — девушка подогнула ногу под себя. — Когда Влад только появился, она была на дне: долги, долбанная работа, друзей у неё, кроме меня, нет, а из семьи только мама. Он её вытащил, дал работу с этими их мудрёными чипами, а потом заставил поверить, что без него ей не выжить. Потом они расстались, но контроль с его стороны никуда не делся. — А она не может обратиться за помощью? — К кому? Ко мне? Я сама не образец благоразумия. — Кира развела руками. — В полицию идти бесполезно, да и опасно — слишком много у них общих дел, а она своих никогда не сдаст, — пожала плечами. — Так что она терпит. И когда кто-то пытается к ней приблизиться, она отталкивает, потому что боится снова попасть в зависимость. Особенно если этот кто-то — мужчина. — Я бы никогда её не обидел, — сказал я. — Возможно, — Кира кивнула. — Ты ей нравишься, вот что. Но она не привыкла, что люди бывают такие честные и правильные — они, по её мнению, или дураки, или притворяются. Ты же не притворяешься? — Я не умею, — честно ответил я. — Вот в этом и проблема. — Она похлопала меня по колену. — Но ты не переживай, она отойдёт. Главное — не лезь с откровениями, не пытайся её спасать, просто будь рядом. Мы замолчали. Я смотрел перед собой, чувствуя, как голова постепенно проясняется. Кира рядом тяжело вздохнула и сказала: — Ладно, давай укладывать тебя спать, а завтра вернёшься к ней. Она помогла мне лечь поудобнее, накрыла пледом, потом переоделась в ванной, а когда вернулась, легла на другой стороне кровати. Сон почему-то не шёл, лёжа на спине голова всё ещё немного кружилась, и я повернулся на бок, встретившись взглядом с девушкой. — Знаешь, а ты ведь оказался прав, — прошептала она. — В том, что я беременна. — Только в этом я почему-то не ошибаюсь. — Да, странный талант, — как-то невесело усмехнулась девушка. — Лучше бы ты сказал, что мне теперь делать. — Мне кажется, ты была бы хорошей матерью, — честно признался я. — А я вот сомневаюсь. — Почему? — Я даже не до конца уверена, от кого у меня ребёнок, — она натянула одеяло повыше, будто прячась. — Скорее всего, от бывшего, а он тот ещё козёл. — Света как-то говорила, что её подругу избил бывший парень — это она о тебе? — Ага… — Кира перевернулась на другой бок, чтобы не смотреть на меня. — Всё, спи давай, надоел. Я осторожно ткнул её пальцем в спину, как она сделала мне сегодня. — Доброй ночи. — Доброй, — она стянула одеяло чуть ниже, уже не прячась. Я закрыл глаза, чувствуя, как сознание уплывает в тёплую темноту, и впервые за долгое время мне ничего не снилось — ни Отец, ни Света, никто. Только покой, который я, кажется, не заслужил, но который мне подарили.