Красная бандана

— Ко мне, хорошая девочка, ко мне! — Я пару раз ударил себя по коленям, наклонившись, подзывая к себе собаку. Она неслась ко мне, ее красная бандана, — осталась у меня со старых времен, когда красный нравился мне больше фиолетового, решил — чего добру пропадать? — повязанная на ее шее, развивалась на легком ветерку, дующем в этот солнечный, майский день. В зубах она сжимала цветастый мячик — старый, потрепанный, с дыркой, но она так любила его, что совесть не позволяла мне его выбросить. Она радостно гавкнула, отвечая мне на зов, отчего игрушка выпала из ее пасти, но она, видим, не заметила, потому что, когда она до меня добежала, она опустила голову, будто выбрасывая мяч к моим ногам; замерла на секунду, а потом начала оглядываться в поисках игрушки, искренне не понимая, куда она делась. — Да вон мяч, Корка, вон, там, неси! — Я вытянул руку, заливаясь смехом, пальцем указывая ей на мячик. Заметив его, она вновь радостно замахала хвостом и рванулась за ним. Это был один из последних дней, когда люди радовались жаре; когда жара служила признаком приближающегося лета, беззаботных дней для школьников и просто яркого солнечного света для всех остальных. Я и тогда, признаться честно, не особо был рад лету и изнуряющей жарище — но в месте, где я жил, справедливости ради, обычно было не так уж плохо с температурой летом. По истине «изнуряющей» жара стала уже позже. Вот как раз сейчас. Но кроме того, что это был один из последних дней, когда яркое солнце в небе всё еще было предвестником чего-то хорошего — это был и один из последних дней, когда я видел Корку живой и невредимой. Когда всё случилось, мы с ней как раз прогуливались по улице. «Всё» — это начало конца. Мы не говорим обычно вслух о том, что именно произошло, да и в целом особо это не обсуждаем. Это как негласное правило среди нас четверых: не вспоминать о прекрасном прошлом слишком много, не говорить об ужасном настоящем слишком много, не думать о темном будущем слишком много. Мы предпочитаем просто принимать всё, что случилось, и подарило нам такую реальность, как данное — «ну апокалипсис и апокалипсис». Если задумываться об этом глобальнее, можно сойти с ума. Мы так думаем — мы не проверяли нашу теорию на правдивость, да и не горим желанием, честно говоря. Мы толком и не помним, как это всё ощущалось, когда только случилось. Я помню только то, что мои глаза озарила резкая вспышка света, а после этого всего пара секунд остались в моей памяти — асфальт под ногами затрясся, рядом упал фонарный столб. Я помню крики людей, и как едущий на самокате рядом со мной ребенок остановился, повернулся назад, на свою маму, и спросил ее, что происходит; я почувствовал, как падаю на землю, а дальше — темнота. Когда я открыл глаза, вокруг была кровь, куча пыли и грязи, всё вокруг было либо уничтожено, либо перевернуто вверх дном. Я медленно сел — всё тело протестовало, отдавая ноющей болью, а когда я дотронулся рукой до головы, почувствовал что-то мокрое — кровь. Разглядел, даже с учетом того, что всё перед глазами плыло. Я, видать, сильно ударился. Мир начал сходить с ума в первые же секунды. Я увидел того самого мальчика недалеко. Он сидел на асфальте, склонившись над своей матерью, которая явно уже не дышала, и издавал странные звуки. Я подумал, что он так плачет. Совесть не позволила мне просто оставаться в стороне — мальчику хотелось помочь; а потому я, пускай и с большим трудом, поднялся на ноги и поковылял к нему. Но стоило мне только тронуть его за плечо, как он резко обернулся на меня, и моему взору предстала страшная картина. Он не плакал над своей матерью. Он поедал ее. Нет, нет. Поедал. Маленький мальчик, всего секунду назад слезший с самоката, чтобы спросить у меня разрешения погладить мою собаку, весело посмеявшийся, сделав это, вновь вставший на свой желтый самокат и поехавший дальше, пока молодая девушка, — его мама, — шла чуть позади, глядя на него с теплой улыбкой, Прямо сейчас сидел передо мной на асфальте и поедал свою маму. К горлу подкатил ком тошноты, я инстинктивно попятился назад, сжимая руки в кулаки; однако мальчику я, по какой-то причине, был совершенно не интересен — он, видимо, уже нашел что-то достаточно вкусное для себя... Для меня всё еще загадка, почему меня не затронула радиация, если она так повлияла на него, когда он находился со мной совсем рядом. Но я даже и не знаю, рад ли я, что так и случилось. Может, лучше бы меня давно уже пристрелили, как жуткого мутанта, чем я бы продолжал жить вот так, как живу сейчас. Но важнее мальчика, который вернулся к своему делу, для меня было другое. Я стал в панике оглядываться, ища среди обломков прежнего мира свою Корку. И нашел. К сожалению, нашел. Нижняя часть тела моей малышки была под огромным куском бетона. Верхняя была цела — но уже не дышала. Она была всем, что было в моем мире — она и моя младшая сестренка, чья судьба вообще была мне теперь неизвестна, ибо она в тот момент была у нас дома, а вернувшись туда позже тем же днем, я ее там не нашел. Теперь у меня не осталось ничего. Точнее, я еще не знал, что и моей дорогой Йо-тян у меня теперь не было; но то, что у меня теперь не было моей Корки, как будто физически меня ударило. Я упал на колени, складываясь пополам, и разревелся. Я не помню, когда в последний раз так плакал — я не помню, плакал ли я так когда-то вообще. Семь лет она не дарила мне ничего, кроме любви и счастья, и теперь — всё это исчезло в один миг, растворившись под этим грязным обломком серого бетона, отвалившегося невесть от чего. Я протянул дрожащие руки вперед, к тому, до чего мог дотянуться. Я погладил ее по голове, и вместе с осознанием того, что я делаю это в последний раз, по моим щекам покатилась новая волна слез. Ее шерсть была такой же мягкой, чуть колючей, как всегда, как будто она сейчас встанет, и игриво гавкнет, выпрашивая у меня вкусняшку за выполненную команду «лежать» — потому что, конечно, она знала команды. Она была такой умной, такой замечательной во всех возможных аспектах — как она могла не знать команд? Как она могла не знать команд? И всё равно давала лапу только через раз — только тогда, когда сама хотела. Как она могла не знать, что снег есть нельзя? И всё равно ела, но ладно, пускай, это не несло никаких серьезных последствий; просто он ведь был грязным. Как она могла не знать, в какой руке я прячу ее корм? И всё равно тыкалась носом не туда, но я давал ей второй шанс, специально отодвигая пустую руку подальше. Как она могла вот так просто умереть? И всё равно. Нет, я не могу произнести это слово. Даже у себя в мыслях. Она не мертва. Она всегда будет жить. В моей памяти, в моем сердце… Вот только вид ее бездыханного тельца ощущался так больно, как будто это самое сердце мне вырывали. С силой, прорываясь сквозь ребра, вытаскивали наружу, чтобы растоптать, откусить кусок и выкинуть на землю, оставив его, неполноценное, откушенное — мне, с разорванной грудной клеткой; оставив меня собирать остатки, оттряхивать от пыли и земли и отчаянно пытаться вставить обратно, чтобы всё снова стало, как было. Но как будто я не знаю, что это бесполезно, потому что «как было» уже ничего не будет — ведь я никогда уже не услышу этот лай. Убрав руку с ее головы, что ощущается почти что ожогом на моей руке, я протягиваю ее к шее. Движениями настолько аккуратными и нежными, насколько я могу, я развязываю узелок на бандане — получается только, наверное, спустя минуту, потому что руки дрожат, а перед глазами всё плывет из-за слез. Когда — если — всё закончится — похороню. С достоинством. Как надо. Уж точно не воспоминания — но так будет правильно. Потому что тело я уже не достану.

***

Солнце обжигает кожу, в горле сухо, в животе урчит — но я уже привык. Все привыкли — сейчас ведь иначе никак. Мы приняли как данное тот факт, что весь мир катится не пойми куда, тот факт, что мы без конца голодаем, тот факт, что чтобы жить, приходится драться, тот факт, что мы иногда теряем кого-то. Со многим приходится мириться, если хочешь жить. Не «жить хорошо», нет, боже упаси, об этом и речи идти не может, нет — просто жить. Хоть как-нибудь. Желательно — не двинувшись окончательно. Лана выпрыгивает из машины, на ходу снимая со спины рюкзак. В ее руки ложится потрепанная временем, но оттого не менее надежная Ксюха. Очередной дом на нашем пути — очередная наша надежда найти еду, воду, бензин, патроны — что угодно, лишь бы не уехать с пустыми руками, только зазря потратив время и боеприпасы на мутантов внутри. Я смотрю им с Виктором вслед из окна машины. — Как думаешь, — Начинает внезапно Ульяна, поправляя очки на голове глядя в — каким-то образом, чудом просто, наверное, — неразбитое зеркальце в машине. Я поправляю его, чтобы ей с ее места на заднем сиденье было удобнее. — Ой, спасибо. Как думаешь, там будет что-то ценное? — Закончив, она откидывается на спинку сиденья, сцепляя руки за головой и переводя на меня взгляд. — Надеюсь. Хотелось бы поесть. — У нас всё еще есть тот бургер в багажнике. — Виктор отбил его у какого-то зомбака. Он весь в крови, и еще бог знает, чём. — Я закатываю глаза. Живот скручивает еще сильнее от одного только воспоминания его вида — и зачем мы вообще до сих пор его с собой возим? — Я притронусь к нему только, если сознание от голода уже терять буду. И то не факт. — А кто-то еще Лану брезгливой называл… — Она закатывает глаза в ответ. — Слы-ы-ышь! — Я целюсь кулаком ей в плечо, попадаю куда-то в грудь, но Ульяна в ответ только продолжает посмеиваться; да и я, впрочем, тоже улыбаюсь. Снаружи слышны выстрелы. Я подмечаю в своей голове, что уже даже не дергаюсь. «Дожили», пролетает в мыслях одно слово, говорящее собой сразу всё. Из дома, однако, внезапно раздаются крики Ланы и Виктора. Они кричат хором, и половины слов я разобрать вообще не могу — различаю только что-то вроде бы про еду; и еще кое-что, отчего я уже дергаюсь. — Тут собака! И у меня внутри всё будто замирает. Мы с Ульяной переглядываемся, а потом рывком вскакиваем с мест, вываливаясь из машины и спеша в дом. Внутри, освещенная полоской света, пробивающейся сквозь заколоченные окна, скрытая от внешнего мира одной болтающейся, обшарпанной дверкой, на деревянном полу с кучей дырок, сидит собака. Подняв уши, она переглядывается, мечется взглядом между Ланой и Виктором; не боясь их, но и не радуясь им. Она как будто пытается разглядеть в них что-то. Я смотрю на нее, и вижу, сверкающий на солнце, ошейник. Красный — точно такой же, как был когда-то у моей Корки — пока я не отдал ей свою бандану. Такой же, как я всё еще ношу в рюкзаке — который ни на секунду не выпускаю из виду, и с которым всегда сплю в обнимку. Девочки считают, что я так пекусь за спрятанный там пистолет, Виктор, посмеиваясь, думает, что комикс, который я как-то положил туда, случайно схватив вместе с чем-то действительно нужным, всё еще там, и я очень хочу прочитать его, поэтому так берегу; и только я знаю, что там лежит всё, что осталось от моей девочки — потому что от того, что осталось от тела моей девочки, мне в тот ужасный день пришлось отвернуться и уйти, пускай это было и очень, очень больно. Собака гавкнула, подорвалась с места и подбежала ближе ко мне, заставляя меня пошатнуться и согнуться пополам, поставив руки на колени для удержания равновесия — и сразу начала лизать эти самые руки, виляя хвостом. Все разговоры я слышал будто через толщу воды. Весь мир исчез, пропал, растворился — голод и жара уже не имели значения, не имела значения разваливающаяся машина, кончающиеся патроны, ничего. Да, порода — другая. Но глаза, смотрящие прямо в душу, в глубину сердца, читающие тебя насквозь и понимающие всё, о чем ты думаешь — те же. Игривое гавканье, которое, будто каждый раз, когда оно звучит, зовет играть — то же… Краем глаза замечаю, что ее радиация стороной не обошла — у нее два хвоста, а язык светится. — Ой, какая хорошенькая! — А там имя есть на ошейнике? — Тут еще много полезных вещей, кстати. — И трупов... — Ну это мы, итак, все видим… Йо? — Булка. — Только и могу выдать я. Нахожу в себе силы поднять глаза — на меня все смотрят, вопрошая. — Имя. На… На ошейнике. — Булка… Ну какая прелесть! — Мы же ее возьмем с собой? — Да. — Выпаливаю, даже не дав Лане договорить последнее слово до конца. Я знаю, вопрос задан не только мне — всей группе. Но мне плевать. Я очень дорожу своими друзьями, но, если кто-то сейчас скажет, что не хочет брать ее с собой — я не пущу его в свою машину, клянусь богом. Она так похожа на… На нее. И второй раз я ее не потеряю. Потому что теперь могу ее сохранить. Я гляжу на нее, будто завороженный. — Надеюсь, она согласна питаться бананами… Или тем бургером в багажнике. — Виктор протягивает руку и, непривычно ласково для него, поглаживает собаку по голове. Обычно его движения более резкие, более «острые» — но не с ней. Не с Булкой. — Я тебе этот бургер знаешь куда засуну за такие предложения? — Я резким движением поднимаю на него голову. — Булочке гадости давать не позволю! — Ульяна поднимает с пола какую-то палку, шуточно направляя ее на Виктора, будто пистолет, и дергая ее, как будто она выстрелила — Виктор хватается за сердце, а потом, досмеявшись, подходит ближе и наклоняется, внимательно осматривая собаку. Ульяна тоже делает шаг ближе — Она не ранена? Я присаживаюсь на корточки, снимаю рюкзак со спины, и достаю из самого глубокого, самого хорошо запрятанного, самого укромного кармашка красную бандану. Булка садится и выпрямляется, позволяя мне повязать бандану ей на шею — даже будто прося меня это сделать. Я кладу руку на ее голову. Мягкая, чуть колючая шерстка. Корку никогда никем не заменить. Но Корку и не надо заменять. Булка — не замена Корки, ни в коем случае. Булка — новая глава моей жизни. Булка — моя надежда, что не всё потеряно. Одна половинка моего сердца будто бы медленно починилась, вернувшись ко мне в грудную клетку, полностью отчистившись от любой грязи и пыли. Так может, и вторая не так далеко? Может, я смогу найти и свою сестру? Но что важнее всего — Пока я буду искать, со мной рядом будет самая верная спутница. Булка. С красной банданой, повязанной на шее. И мячик мы ей тоже обязательно найдем.