Наша последняя весна

Она стояла над ним, тяжело дыша, и в тусклом свете керосиновой лампы, всё ещё горевшей на полу у дальней стены, её лицо казалось вырезанным из того же бледного мрамора, что и колонны в вестибюле санатория. Светлые волосы, мокрые от пота и вездесущей сырости, прилипли к вискам и щекам, выбились из небрежного узла на затылке, и отдельные пряди упали на плечи, на лоб, обрамляя лицо неровным, растрёпанным ореолом. Белая льняная рубаха, которую она носила со вчерашнего дня, была теперь в тёмных разводах – не то грязь, не то сажа, не то что-то другое, о чём не хотелось думать, – и прилипла к телу, обрисовывая худые плечи и острые ключицы. Кожаная сумка – его сумка, импортная, с тиснёной надписью на незнакомом языке, которую он держал в сарае для вылазок, – висела у неё через плечо, и широкий ремень пересёк грудь, придавая её облику что-то почти воинственное. В правой руке она всё ещё сжимала деревянную ручку вил – старых, ржавых, с четырьмя острыми зубьями, которые теперь были тёмными и влажными. Ренар смотрел на неё, и в его глазах – тёмно-карих, почти чёрных в этом скудном освещении – медленно, как проявляющийся в проявителе снимок, проступало выражение, которого она раньше не видела. Не благодарность – до благодарности ему было ещё далеко, и он не принадлежал к тем людям, которые легко произносят это слово. Не страх – он уже пережил свой страх там, на кровати, когда фигура наклонилась к его горлу со шприцем. Скорее, это было удивление – глубокое, почти тектоническое, как у человека, который только что обнаружил, что переменная в уравнении, которую он считал незначительной, оказалась ключевой. Он смотрел на неё – на её растрёпанные волосы, на её перепачканную рубаху, на её руки, всё ещё дрожащие от напряжения, – и молчал. Просто молчал, потому что слов, подходящих для этого момента, в его арсенале не было. Иллария выдержала его взгляд ровно столько, сколько позволяло терпение, а потом, не говоря ни слова, шагнула к кровати. Прислонила вилы к спинке – зубьями вниз, чтобы не запачкать, – и наклонилась над ним. Пальцы её были холодными, но двигались уверенно, без тени колебания. Она ухватилась за край серебристой ленты, закрывавшей его рот, и резко, без предупреждения, рванула. Лента оторвалась с глухим, неприятным треском, оставив на губах и щеках липкий след. Ренар дёрнулся, зашипел сквозь зубы, но уже в следующую секунду смог втянуть воздух через рот – первый нормальный вдох за всё время, что он здесь находился. — Вы могли бы предупредить, —произнёс он хрипло, облизывая пересохшие, саднящие губы. — Вы бы предпочли, чтобы я оставила всё как есть? — ответила она, даже не взглянув на него, и уже перешла к верёвкам на его правом запястье. Узлы были тугими, затянутыми профессионально – морские или альпинистские, с несколькими оборотами вокруг запястья и сложной петлёй, которую невозможно было распутать без ножа. Она потянула за один конец, потом за другой, пробуя пальцами натяжение, и, поняв, что так ничего не выйдет, полезла в сумку за складным ножом. Лезвие выскочило с тихим щелчком, и она несколькими точными, выверенными движениями перерезала верёвку. Правая рука Ренара упала на кровать – онемевшая, безжизненная, с побелевшими пальцами, – и он глухо выругался сквозь зубы, когда кровь хлынула обратно в затёкшие мышцы, вызывая волну колючей, почти невыносимой боли. Иллария перешла к левой руке. Здесь верёвка была затянута ещё туже, и кожа под ней покраснела, вздулась, кое-где лопнула, оставив тёмные, влажные следы на светлой древесине кровати. Она работала молча, сосредоточенно, сдвинув брови и прикусив губу. Когда вторая рука была освобождена, она перешла к ногам. Здесь верёвка была тоньше, но затянута так же жестоко, и ей пришлось наклониться ниже, почти касаясь лбом его коленей, чтобы подлезть ножом под узел. Он смотрел на её макушку, на светлые кудри, рассыпавшиеся по плечам, на тонкую шею с выступающими позвонками, на браслет с аметистами, который поблёскивал на запястье при каждом движении. Ему было неуютно от этой близости – не физически, а как-то иначе, глубже. Он не привык, чтобы кто-то находился так близко. Он не привык, чтобы кто-то о нём заботился. И уж точно он не привык быть в долгу. Последняя верёвка поддалась, и он смог сесть. Медленно, преодолевая боль в занемевших конечностях и головокружение, которое накатило, как только он принял вертикальное положение. Растёр запястья – кожа была содрана, кое-где проступали капли крови, но, кажется, ничего серьёзного. Потом спустил ноги с кровати, упёрся ступнями в холодный бетонный пол и несколько раз глубоко вдохнул, пытаясь привести мысли в порядок. Иллария стояла рядом, всё ещё держа нож в одной руке и обрывок верёвки в другой, и смотрела на него сверху вниз – спокойно, выжидающе. — Нужно посмотреть, кто это был, —сказала она, кивая в сторону тела, лежащего у подножия кровати. Он кивнул и, преодолевая слабость в ногах, поднялся. Она подошла к телу первой, наклонилась и осторожно, двумя пальцами, приподняла край чёрного капюшона. Ренар встал рядом, глядя через её плечо. Под капюшоном не было ничего. Только пустые чёрные одежды, смятые и бесформенные, осевшие на пол грудой ткани, пропитанной запахом ладана, плесени и чего-то ещё – сладковатого, приторного, как гниющие в воде цветы. Ни тела, ни лица, ни костей, ни плоти. Шприц, разбитый, валялся рядом – желтоватая жидкость уже впиталась в бетон, оставив лишь едва заметное тёмное пятно, которое при ближайшем рассмотрении оказалось не влажным, а сухим, словно впиталось мгновенно, не оставив и следа. Иллария выпрямилась. Рука её, державшая нож, чуть дрогнула, но она быстро взяла себя в руки и спрятала лезвие обратно в сумку. Потом перевела взгляд на Ренара. Он стоял, глядя на пустые одежды, и лицо его было непроницаемым – ни страха, ни удивления, ни даже особого любопытства. Только холодная, почти математическая сосредоточенность. — Этого не может быть, — сказала она тихо. — Я ударила её. Я чувствовала, как вилы вошли. Я видела, как она упала. А теперь здесь ничего нет. — Значит, это был не человек, —ответил он ровно, и голос его звучал так, будто он обсуждал квартальный отчёт. — По крайней мере, не в биологическом смысле. — Вы верите в это? — Я верю в то, что вижу, — он наклонился, поднял осколок стекла от разбитого шприца, повертел в пальцах и бросил обратно. — А я вижу пустые одежды, разбитый шприц и пятно на полу. Остальное – гипотезы, которые я предпочёл бы проверить в более безопасной обстановке. — И что вы предлагаете? Он выпрямился и посмотрел на неё. — Уходить. Сейчас же. Потому что, если это существо не умерло, а просто исчезло, оно может вернуться. И мне бы не хотелось проверять, насколько быстро вы умеете обращаться с вилами во второй раз. Она не стала спорить. Вместо этого она подобрала вилы с пола, закинула сумку повыше на плечо и направилась к двери. Ренар задержался на секунду – подобрал с пола свои вещи, которые вывалились из его собственной сумки, пока он был без сознания: блокнот в мягкой обложке, карандаш, заточенный с обеих сторон, коробок спичек и складной нож, который отлетел к стене. Всё это он рассовал по карманам пальто, проверил, не забыл ли чего, и двинулся следом. В дверях он остановился. Обернулся и бросил последний взгляд на пустые одежды, лежащие на полу. Они уже не выглядели зловеще – просто куча тряпья, забытая кем-то в углу заброшенной палаты. Пыль начала оседать на них, как на всё в этом месте, и через несколько часов они, вероятно, стали бы неотличимы от остального мусора, которым был завален санаторий. Но он знал, что это не просто тряпьё. И он знал, что ещё вернётся к этому вопросу. Они вышли в коридор и двинулись к лестнице. Иллария шла впереди, подсвечивая путь фонариком, который она достала из бокового кармана сумки, Ренар – за ней, чуть медленнее, чем обычно. Правая нога, которая затекла сильнее других, всё ещё плохо слушалась, и ему приходилось опираться на стену при ходьбе. Он не жаловался, но она заметила его хромоту и, не говоря ни слова, чуть замедлила шаг. Он бросил на неё короткий взгляд – не благодарный, но и не раздражённый. Просто отмечающий. Коридор был длинным и тёмным, с рядом дверей по обе стороны. Большинство из них были закрыты, но некоторые – приоткрыты, и в щели пробивался всё тот же серый, разбавленный туманом свет, который, казалось, преследовал их повсюду в этом городе. Пол под ногами был покрыт потрескавшейся плиткой – когда-то белой, а теперь серой от въевшейся грязи и плесени. Стены голые, с облупившейся краской и тёмными разводами от протечек, которые тянулись от потолка к полу, как застывшие слёзы. В некоторых местах краска вздулась пузырями, и под ними угадывалась старая кирпичная кладка – красная, грубая, похожая на обнажённую плоть. Воздух был спёртым, тяжёлым, пропитанным запахом сырой штукатурки и старой карболки, и каждый шаг отдавался глухим эхом, которое металась между стен, как пойманная птица. Они дошли до лестницы. Широкая, мраморная, с остатками кованых перил, которые кое-где были выломаны, а кое-где – просто погнуты, как будто кто-то пытался через них перелезть. Ступени были стёртыми, скользкими от сырости, и спускаться приходилось осторожно, держась за стену. Иллария шла первой, подсвечивая путь, и её тень, огромная и искажённая, металась по стенам лестничной клетки. Ренар следовал за ней, и его шаги звучали тяжелее, чем обычно, – сказывалась усталость и боль в затёкших мышцах. Он не подавал виду, но она слышала его дыхание – чуть более частое, чем обычно, – и видела, как он переносит вес на левую ногу, щадя правую. В вестибюле их встретил всё тот же запах – плесень, сырость, старая карболка, – и всё тот же серый свет, пробивающийся сквозь разбитые окна и распахнутую входную дверь. Осколки стекла хрустели под ногами, и этот звук казался почти оглушительным после долгой тишины санатория. Мраморный пол был усыпан сухими листьями, которые ветер занёс через выбитые окна, и листья эти шуршали при каждом шаге, как бумага. Где-то в дальнем углу, за перевёрнутым шкафом, темнела груда какого-то тряпья, похожая на сбившееся в ком одеяло. Они вышли на крыльцо, и утренний воздух ударил в лицо – сырой, холодный, пропитанный запахом реки и мокрой земли. Иллария глубоко вдохнула, чувствуя, как напряжение медленно отпускает плечи. Небо над холмами было всё таким же серым, но сегодня в нём было что-то почти свежее – словно туман, который душил город последние несколько дней, наконец начал рассеиваться. Или, может быть, ей просто хотелось так думать. Ренар остановился рядом с ней на крыльце и тоже вдохнул полной грудью. Потом медленно, аккуратно, как всегда, поправил воротник пальто, одёрнул рукава и провёл ладонью по волосам, убирая упавшую на лоб прядь. Жест был привычным, почти машинальным, но сейчас, после всего, что случилось, он выглядел почти трогательно – как попытка вернуть себе контроль над миром, который снова оказался более странным, чем он ожидал. — Вы в порядке? — спросила Иллария, не оборачиваясь. — Буду в порядке, когда окажусь в хижине, — ответил он. — И желательно до того, как вы решите спасти меня ещё раз. Уж больно это утомительно – быть спасенным. — Я думала, вам нравится быть в центре внимания. — Мне нравится быть в центре внимания, когда я полностью одет и не привязан к кровати, — уточнил он. — Это принципиально разные ситуации. Она хмыкнула и начала спускаться по ступеням. Он двинулся следом, стараясь не отставать, хотя нога всё ещё давала о себе знать тупой, ноющей болью при каждом шаге. Тропа вилась вниз по склону, петляя между деревьями и зарослями папоротника. Здесь, в лесу, туман был гуще – он стелился по земле, цеплялся за ветки, застревал в высокой траве, и идти приходилось почти на ощупь. Но после санатория этот лес казался почти дружелюбным. Просто старый, сырой, молчаливый лес, полный своих собственных тайн, но не желающий им зла. Птицы перекликались где-то в кронах, и их голоса звучали не тревожно, а скорее буднично – как напоминание о том, что жизнь продолжается, даже когда ты только что видел то, что не можешь объяснить. Некоторое время они шли молча, каждый погружённый в свои мысли. Иллария смотрела под ноги, перешагивая через корни и поваленные стволы, и думала о том, что только что произошло. О том, как она шла через санаторий, как искала его, как нашла странную комнату с иконами и папку с делом пациента. О том, как потянула за крюк в потолке и открыла потайную дверь. О том, как услышала бормотание и пошла на звук. О том, как всадила вилы в спину существа, которое даже не было человеком. Всё это было как в тумане – как сон, который приснился не ей, а кому-то другому, но почему-то оставил след в её памяти. Ренар первым нарушил молчание. — Я должен признать, — произнёс он, не оборачиваясь, — что ваше умение обращаться с вилами превосходит мои ожидания. Если вы когда-нибудь вспомните, чем занимались до всего этого, я бы предположил, что вы работали с инструментами. Или с оружием. Или с чем-то, что требует хорошей координации. — А вы, судя по вашей реакции на верёвки, никогда таким не занимались, — ответила она, перешагивая через замшелый корень. — Ну и ну, — он хмыкнул. — Единственные узлы, которые я завязывал, – это шнурки на ботинках. — И как, успешно? — Более или менее. Хотя сегодня, кажется, шнурки мне не понадобились. — Да, сегодня вы предпочли другой стиль. «Привязанный к кровати». Очень авангардно. Он бросил на неё короткий взгляд через плечо – в нём читалось что-то среднее между раздражением и неохотным одобрением. — Вы издеваетесь надо мной. — Всего лишь поддерживаю разговор, — ответила она невинно. — Вы не говорили, что любите тишину. Он хмыкнул, и они пошли дальше. Тропа становилась всё более пологой, лес редел, и впереди уже виднелся просвет – поляна, на которой стояла хижина. Дым из трубы не шёл, окна были тёмными, но сам дом казался почти родным. Иллария ускорила шаг, и Ренар, преодолевая боль в ноге, поспешил за ней. Поляна встретила их всё той же мокрой травой, всё тем же покосившимся крыльцом, всё той же тишиной. Но теперь, после санатория, эта тишина казалась не гнетущей, а почти умиротворяющей. Иллария первой поднялась на крыльцо, толкнула дверь и вошла внутрь. Ренар последовал за ней, аккуратно прикрыв дверь за собой. Внутри было холодно – печь не топилась больше суток, и воздух успел остыть, пропитаться запахом старого дерева и золы. Иллария сразу направилась к печке, а Ренар – к столу, где он снял пальто, повесил его на спинку стула, расправил воротник, одёрнул рукава. Потом сел на табурет и вытянул ноги к огню, который она уже разжигала. Движения её были быстрыми, уверенными: щепки, береста, спичка, и через минуту в печи уже гудело ровное, жаркое пламя, отбрасывающее на стены оранжевые блики. Она села на своё обычное место – на пол у печки, скрестив ноги и обхватив колени руками, – и некоторое время они просто молчали, глядя на огонь. Тепло растекалось по комнате, и вместе с ним уходило напряжение последних часов. За окном шумел ветер, где-то в лесу перекликались птицы, и эти звуки казались почти нормальными – звуками мира, в котором не было ни пустых одежд, ни бормотания на латыни, ни разбитых шприцев на бетонном полу. Потом Иллария вспомнила. Потянулась к сумке, которую оставила у порога, достала сложенную папку и протянула ему. — Я нашла это в санатории, — сказала она. — Пока вас не было. В комнате с иконами, в старом комоде. Там было много таких папок, но эту я взяла с собой. Показалось важным. Он взял папку, раскрыл её и пробежал глазами по строчкам. По мере чтения лицо его, обычно непроницаемое, чуть изменилось – брови сошлись к переносице, желваки на скулах напряглись. — Архив психоневрологического отделения, — прочитал он вслух. — Дело номер семнадцать. Пациент – имя стёрто. Диагноз: острое психотическое расстройство. В ночь с двенадцатого на тринадцатое марта девяносто третьего года убил семь человек и скрылся. Дело закрыто за истечением срока давности. — Он поднял глаза на Илларию. — Вы читали это? — Да. Не всё поняла, но основное – да. — И что вы об этом думаете? — Думаю, что это странно, — ответила она. — Почему архив психоневрологического отделения хранится в комнате с иконами? Почему не в ординаторской, не в регистратуре, а именно там, где всё заставлено крестами и лампадами? Как будто кто-то пытался это спрятать. Или, наоборот, сохранить. — Или и то, и другое, — он положил папку на стол и потёр переносицу. —Санаторий закрыли в начале девяностых. Если этот пациент сбежал и его не нашли, то теоретически он может быть ещё жив. Или кто-то продолжает его дело. — Вы думаете, это связано с тем существом? С тем, что напало на вас? — Я думаю, что в этом городе всё связано, — ответил он. — Просто мы пока не видим всей картины. Он замолчал, и она не стала продолжать расспросы. Вместо этого она заметила кое-что ещё. Когда он вертел папку в руках, рукав свитера задрался, и она увидела его запястье. Кожа была содрана, воспалена, и из-под засохшей корки крови сочилась свежая – рана была глубже, чем показалось вначале. Верёвка не просто стёрла кожу, но местами врезалась до мяса, оставив длинный, рваный порез, который тянулся от запястья почти до локтя. — У вас кровь, — сказала она, подаваясь вперёд. — Сильно. Он опустил взгляд на руку, потом снова поднял глаза на неё. — Заживёт. — Заживёт, если обработать, — она уже поднялась и направилась к его сумке, стоявшей у ножки стола. — У вас где-то был йод. И чистые тряпки. Я видела. Он не нашёлся, что ответить, и просто сидел, наблюдая, как она достаёт из сумки маленький кожаный несессер, расстёгивает его и выкладывает на стол содержимое: пузырёк с йодом, чистую тряпицу, маленькие ножницы с закруглёнными концами. — Дайте руку, — сказала она, садясь напротив. Он помедлил секунду, потом молча задрал рукав до локтя и протянул ей руку ладонью вверх. Рана действительно выглядела неприятно – длинная, с неровными краями и небольшим отёком вокруг. Кое-где запеклась кровь, кое-где сочилась свежая. Иллария смочила тряпицу водой из бидона и начала осторожно, едва касаясь, очищать рану от грязи и засохшей крови. Движения её были медленными, бережными – она старалась не давить, не тереть, просто снимать всё лишнее, что могло вызвать заражение. Он сидел неподвижно, наблюдая за ней. Её пальцы были прохладными и неожиданно нежными для человека, который только что пронзил кого-то вилами. Она хмурилась, сосредоточенно разглядывая рану, и кончик её языка чуть высовывался из уголка губ – привычка, о которой она сама, вероятно, не знала. Свет лампы падал на её лицо, выхватывая из тени высокие скулы, тонкую переносицу, бледные губы. Она не смотрела на него – всё её внимание было сосредоточено на ране, – и он мог разглядывать её без помех. — Почти готово, — сказала она, не поднимая глаз. — Сейчас будет немного больно. Она смочила уголок тряпицы йодом и осторожно, точечно, провела по краям раны. Он дёрнулся – едва заметно, – но не издал ни звука. Она подула на рану, чтобы уменьшить жжение, и это было так неожиданно, так по-человечески, что он на мгновение замер. — Всё, — сказала она, аккуратно опуская его рукав обратно. —Постарайтесь не мочить и не тереть. Завтра посмотрим, как будет заживать. Он откинулся на спинку табурета и закрыл глаза. В хижине было тихо. Только дрова потрескивали в печке да ветер шумел за стенами. Иллария сидела, обхватив колени руками, и смотрела на пламя. Завтра будут новые вопросы, новые споры, новые поиски. Но сегодня – сегодня они оба были живы. И это уже было больше, чем они могли сказать о себе ещё вчера. А за окном, над лесом, снова ударил колокол. Низкий, протяжный, плывущий над холмами и оврагами.