4:07

Натали просыпается всегда в одно и то же время. В 4:07 утра. Не от кошмара или жажды. От тишины, которая душит не хуже веревки на шее. Всего несколько месяцев назад в этой тишине был шум леса. Теперь нет и его. Тянется к прикроватной тумбочке, не глядя. Рука задевает пару пустых бутылок, которые стояли там, а теперь с противным лязгом попадали на пол. Но целью были не они, а небольшая пачка, почти закончившихся, сигарет. Зажигалка Zippo мягко ложится в ладонь, сигарета между губ. Ей привычно ощущение того, как тёплый дым заполняет легкие. Именно в эти секунды, казалось, что все съедающие чувства мягко укладывались под никотином, скрываясь и исчезая. Она дает себе всего минуту этого ощущения. Одна бесценная минута в день, которая, с каждым годом, становится все более бессмысленной и пустой. В этот раз мир решил испортить и этот маленький ритуал. Кремень высекает искру, но газ не идет. Зажигалка дала осечку. А вместе с ней и воспоминание, заставляющее Натали замереть. Невольно, в голове возникает мутный образ прошлого. Стоит Натали закрыть глаза, как он становится четче. Сначала это были веснушки, разбросанные в области носа. Они были практически незаметны, если не вглядываться. Но Натали смотрела на них месяцами, для нее это были не просто пятнышки, а целые созвездия. Три точки треугольником на левой скуле и одна в в стороне, две бледные на правой скуле, и совсем неприметные на носу. Джеки щурилась из-за солнца, и в этот момент были видны две вертикальные морщинки между бровями. Они делали ее лицо сердитым и угрюмым, но Натали только смешило это, заставляя губы невольно растягиваться в улыбке. Натали может и забыла суть диалога, но она все так же четко помнит, как лесной ветер подхватил идеальные волосы Джеки, заставив ту хмуриться еще сильнее, особенно, когда дым тлеющей сигареты направился прямо ей в лицо. И как ветер подхватил ее слова: «Тьфу ты!». Резкие, гортанные, это был совсем не тот королевский мягкий голосок, который разносился по стенам школы. Тут он был настоящим, может, не таким нежным и идеальным, но главное - настоящим. И это было все еще здесь. В голове Натали, в ее сердце, которое от этих воспоминаний болезненно билось под ладонью, но все еще согревалось. Натали Скаторччио теперь взрослая. Достаточно взрослая, чтобы собственное тело утром скрипело громче половиц дешевого мотеля и, возможно, достаточно взрослая, чтобы вычеркнуть Джеки Тейлор из своей жизни. В комнате снова тишина. 4:11 утра. Зажженная сигарета между губами. Годы пролетели незаметно. Прошло 8 лет со смерти Джеки. Натали уже не помнит ее голоса. Но ведь это должно быть просто, не так ли? Кажется, что слова звенят где-то в районе затылка, может, в памяти сохранилась их интонация. Но тембр... Она помнит, что голос должен быть низким, но теперь он звучит, как ее собственный. С хрипотцой от сигарет, виски, кучи наркотиков и прожитых Натали лет без Джеки. Голос – это было не единственное, что забылось под пеленой лет. Черты лица, те самые созвездия из веснушек, кукольные глаза, скулы и губы медленно расплывались. Таяли с каждым новым днем. Теперь это лишь остатки отдельных воспоминаний, которые никак не хотели складываться в одну цельную картину. Она столько раз пыталась увидеть как Джеки закатывает глаза, улыбается, делает хоть что-то. Раньше получалось само собой. Теперь же, это для нее работа. Натали приподнялась, опираясь на локоть. Свободная рука потянулась к маленькой лампе, стоящей на тумбочке. Как только слабый свет осветил помещение, она полезла в ящик за старой потрепанной газетной вырезкой. На фото была девушка, одетая в розовую блузку без рукавов, на ткани изображены белые и желтые цветы, что придавало образу воздушную летнюю атмосферу. Пышные каштановые волосы с рыжеватым оттенком. А может, это было из-за дешевой пожелтевшей бумаги. Выразительные карие глаза, на губах приглушенно-розовый цвет. Это была Джеки. По крайне мере, это должна была быть она. Проходит минута. Следующая. Натали смотрела на эту фотографию, которая с каждой секундой становилась чужой, сердце било тревогу, что это не ее Джеки. Не та девушка, из-за которой сердце билось в груди от желания быть ближе. Не та, кто заставлял хрипло смеяться от одного ее присутствия, а щеки покрываться еле заметным румянцем. На этой фотографии была идеальная дочь, любимица всей школы, лучшая из лучших. Для Натали же, лицо на фото было чужим, потому что оно молчало и не закатывало глаза. Оно не такое, как у той, кто смотрел на нее в том лесу, будто Натали была ее спасением... Резко, Натали сжала газетную вырезку в ладони, зло сминая фотографию и откидывая ее в сторону вместе с, уже выкуренной, сигаретой. Она садится на край кровати, сжимая ладони в кулаки так сильно, что ногти с потрескавшимся черным лаком впиваются в кожу. Похуй, если от еле тлеющих остатков что-то загорится. Похуй, если этот дерьмовый номер вспыхнет вместе с Натали. Похуй, если всё это — номер, мотель, целый грёбаный город — исчезнет, как та Джеки, которую она запомнила. Потому что той Джеки больше нет. Ее больше нет. И никогда не будет. Джеки Тейлор умерла в гребанном лесу под слоем снега. Труп Джеки Тейлор неделями валялся в чертовом самодельном сарае, как труп бездомной псины. А ее мясо было съедено ее собственной командой. Натали зажмуривается, прогоняя этот единственный образ, который въелся в подкорку ее мозга. Не помогает. Никогда блять не помогает. Рука на автомате тянется к краю тумбочки, нащупывая пачку сигарет. Это бесполезно, ведь она уже выкурила последнюю. Глаза зацепились за бутылки из под алкоголя. Они, скорее всего, тоже все пустые. Ее организм требует больше легкого дофамина. Подъем дается с трудом. Позвоночник хрустит так, будто внутри него пересыпается битое стекло. Натали переступает через бутылки не глядя на них, даже если там что-то есть. Плевать. Этого слишком мало, для того ада, что бушует в ее груди. Взгляд цепляется за маленький столик в углу комнаты. Она старается не смотреть туда, но знает точно, что там лежит скрученная в трубочку долларовая купюра и белые песчинки вещества рядом, которые казались единственной правильной вещью в этой комнате. Она не видит их, но они там есть. И даже самая малость будет подарком от этой ненавистной жизни. Ноги сами неуклюже несут ее туда, словно мотылька на свет. Босые ступни касаются грязного пола мотеля, ощущая холод, как тот, что был в день смерти Джеки. Оголенная кожа липнет к нему, в точности как ее обгоревшее сочное мясо, которое пальцы Натали рвали в безумном голоде. Стеклянная крошка от давно разбитой пепельницы укалывает ноги. Ей плевать. Еще шаг – целый осколок впивается в пятку, но боль это ее друг. Старый и знакомый, который напоминает, что тело еще живо, а Натали может чувствовать, даже если это агония ее тела. Натали опускается на колени перед столиком. Неуклюже тяжело, как мешок с костями, тот самый, который сама же тащила в обломки самолета. Руки давно перестали трястись. Это один из немногих ритуалов, который она всё ещё выполняет с пугающей хирургической точностью. Купюра скользит в пальцы, как кости Джеки, когда Натали засовывала их в самодельный мешок. Засохшая кровь под ногтями – иллюзия воображения. Она это знает, но в горле все равно образовывается ком. Натали не молится. Да и никогда этого не делала. Но когда она собирает остатки порошка в небольшую дорожку и склоняется над ней, в этой позе есть что-то от коленопреклонения. Один резкий вдох. Натали вновь чувствует пепел в ноздрях от погребального костра. Сколько уже лет прошло? Семь? Десять? Пятнадцать? Иногда, Натали кажется, что вся эта хрень с лесом была лишь ее сном, но потом, она вновь просыпается от кошмара и вкуса пепла во рту. И, спустя столько лет, рот всё еще наполняется горькой слюной, стоит закрыть глаза дольше, чем на минуту. Помещение мало чем изменилось, хоть это и был другой мотель. Какой на ее счету? Не так важно. Они всегда одинаковые. Подушка пахнет чужой старостью и дешевой хлоркой. Стены пропитаны молчанием и чужим отчаянием. И для Натали тут было самое место. Гнить в этих комнатах, пока мозг окончательно не откажет. Тело скрипит, протестует против каждого утреннего движения. Натали садится на край кровати и позвонки издают сухой щелчок, напоминающий звук ломающихся веток или костей. 4:18. Тело помнит ритуал лучше разума. От него она так и не смогла избавиться. Рука тянется к тумбочке. Пальцы, покрытые сеткой морщин, натыкаются на теплый пластик зажигалки. Не той старой, потрепанной, с гравировкой, которую она потеряла в баре в Небраске. Новая. Не такая красивая, купленная в круглосуточном магазине. Всего лишь дешёвый пластик с надписью «Lucky 7». Газ есть. Искра есть. Только это и надо. Главное, что вспыхивает. Натали закуривает, глубоко затягивается, стараясь, чтобы дым наполнил грудь. Он обжигает легкие, давно привыкшие не только к никотину, но и к наркотикам. Еще одна затяжка, глубже, чем прошлая. Глаза упираются в стену, не закрываясь. Она больше не помнит голоса Джеки. Совсем. Если раньше интонация звенела на задворках глубоких воспоминаний, сейчас ничего. Теперь только тишина. Абсолютная и невыносимая. Сны все еще были, но ее голос слышался так, будто она говорила глубоко под водой. Лицо размыто, расплываясь разноцветными пятнами. Фотографию она сожгла давно. Лет десять назад, в раковине дешёвого мотеля в Юте. Напилась виски, обдолбалась наркотой, как всегда, и смотрела на глянцевую улыбку «идеальной девочки», а потом вдруг поняла: в ее памяти остается лишь пустая оболочка из школьных воспоминаний и чужих рассказов. И даже под наркотой, лежа в собственной блевотине, черты лица Джеки не становились более четкими, а голос разборчивее. Недостаточно. Никогда недостаточно, сколько бы Натали не впихивала в себя это дерьмо. Образ Джеки далек от Натали, ее голос, и даже чертово имя. Она помнит, как однажды подумала: «Джеки». Просто имя. Как название города, в котором никогда не был. Оно больше не отзывалось невыносимой болью и виной в груди, но и не отпускало ее. Словно табличка, приросшая к старому потрепанному дереву, которое умирает. Натали докуривает до фильтра, пока жар не обжигает пальцы. Она не тушит, просто роняет окурок в пепельницу, полную таких же сигаретных бычков. Если так подумать, она похожа на них. Такая же, словно грязный, никому ненужный скрюченный тюбик пустой зубной пасты, который когда-то был нужен всем. Натали откидывается назад, падая спиной на пружинистый матрас. Она лежит, уставившись в потрескавшийся потолок с желтыми разводами от протечек. Веки тяжелеют, словно намекая совершить ритуал снова, даже если результата не будет. Она борется. По крайне мере, пытается. Ведь в чем смысл пытаться вспомнить, зная, что это будет тщетно? Но глаза все равно закрываются, а темнота накрывает с головой. Ничего. Только чернота и хриплое свистящее дыхание. Проходит, кажется минут десять. Потом еще. Абсолютно ничего. Джеки Тейлор бесконечно тает в ее сознании, как снег. И Натали ничего не может с этим поделать.