Unveiled

***

Феликс проснулся раньше, чем обычно. За окном было ещё темно — только первые серые полосы рассвета пробивались сквозь щели в ставнях, ложась на пол тонкими, дрожащими линиями. В комнате стояла тишина, такая густая, что звон в ушах казался громче любого звука. Феликс лежал несколько мгновений, глядя в потолок, и слушал, как бьётся сердце — слишком быстро, слишком громко для раннего утра. Он не стал дожидаться, пока зажгут лампы. Вскочил с кровати, натянул одежду — халат застёгивался дрожащими пальцами, пуговицы не слушались, попадали не в те петли. Феликс выдохнул, заставил себя замедлиться. Поправил воротник, пригладил волосы, хотя в этом не было нужды — всё равно никто не смотрел. Умылся холодной водой из таза, стоявшего в углу. Вода обожгла лицо, разогнала остатки сна. Он не завтракал. Не стал пить чай, который служанки оставляли на столике у двери — постоял с минуту, глядя на остывающую кружку, и вышел в коридор. Ноги несли его сами. Коридоры были пусты. Лампы горели тускло, через одну, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени, которые тянулись за ним, как преследователи. Где-то вдалеке слышались голоса — слуги начинали свой день, но здесь, в этой части дворца, было тихо. Феликс шёл быстро, почти бежал, и шаги его гулко отдавались от каменных стен. Он надеялся, что запомнил дорогу. Вчера ему казалось, что он знает каждый поворот. Но сейчас, в сером предрассветном свете, все коридоры казались одинаковыми. Феликс остановился на развилке, огляделся. Сердце колотилось где-то в горле. Налево? Направо? Он закрыл глаза на мгновение, пытаясь восстановить в памяти вчерашний путь. Налево, решил он. И пошёл. Коридор сузился. Лампы здесь горели реже, свет стал более тусклым, стены — более тёмными. Феликс считал шаги, чтобы не сбиться. Десять, двадцать, тридцать. Вчера их было больше. Или меньше? Он не мог вспомнить. Но дверь была там. В конце коридора, за поворотом. Он узнал её. Неприметная, тёмная, без украшений. Та же самая, в которую вчера его вёл помощник принца. Феликс подошёл ближе, протянул руку, чтобы постучать. — Стой. Голос был резким, холодным. Феликс обернулся. Из тени выступили двое стражников — в чёрной форме, с мечами на поясах. Лица каменные, взгляды тяжёлые. Они смотрели на него так, будто он был чужим, забредшим не туда. Голос Феликса прозвучал хрипло: — Мне нужно к принцу. Стражник слева ответил: — Принца здесь нет. Феликс нахмурился: — Как нет? Он же был здесь вчера. Стражник говорил ровно, без эмоций: — Сегодня его здесь нет. Принц уехал. Феликс: — Куда? Стражник: — Не положено говорить. Феликс сжал кулаки. Внутри поднималось раздражение — глухое, горячее. Он подавил его. Не время. Не место. Феликс старался, чтоб голос звучал спокойно: — Я лекарь, я лечил его вчера. Мне нужно проверить его состояние. Стражник справа подал голос: — Принц здоров. Его уже осмотрел главный лекарь. Феликс: — Минхо? Стражник кивнул: — Да. Всё в порядке, можете идти. Феликс стоял, смотрел на закрытую дверь. Минхо уже был здесь. Минхо уже проверил его. Минхо сказал, что всё в порядке. А Феликсу оставалось только стоять в коридоре и чувствовать себя лишним. Он развернулся и пошёл прочь.

***

Но Феликс не сдался, он ходил по дворцу. Час за часом. Коридор за коридором. Он заглядывал в лечебное крыло — пусто. В библиотеку — только старый библиотекарь, который дремал за столом. В сад — садовники, поливавшие цветы, не поднимали голов. Он спрашивал у слуг, не видели ли они принца. — Не видели. — Не знаем. — Нам не говорят. Слуги опускали глаза и спешили прочь. Феликс не знал, боялись ли они говорить или действительно ничего не знали. Он не настаивал. Только шёл дальше. Он обошёл почти все открытые крыла. Те, куда ему было позволено входить. Но Хенджина нигде не было. Он остановился у окна в дальнем конце дворца, откуда открывался вид на внутренний двор. Солнце уже поднялось высоко, заливая каменные плиты золотым светом. Где-то внизу солдаты тренировались с мечами, где-то смеялись служанки, где-то кричал петух. Жизнь шла своим чередом. А Феликс стоял у окна и чувствовал себя чужим. Ненужным. Лекарем, которого позвали один раз и забыли. Он смотрел на свои руки — на пальцы, которые вчера держали руку Хенджина, на ладони, которые помнили тепло его бинтов. Он прошептал еле слышно: — Где ты? Никто не ответил. Он прошёл ещё немного. Завернул за угол — и замер. Перед ним стоял Хан. Вчерашний парень, который привёл его к Хенджину. Он выглядел уставшим — под глазами залегли тени, одежда была мятой, будто он не спал всю ночь. Он спросил тихо: — Вы его ищете? Феликс кивнул. Хан: — Его уже проверил главный лекарь. Всё хорошо, жар спал, он здоров. Феликс: — Я хочу сам его увидеть. Хан пожал плечами: — Зачем? Минхо сказал, что беспокоиться не о чем. Феликс: — Я всё равно хочу его увидеть. Хан посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах было что-то — усталость, понимание, может быть, сочувствие. Хан: — Не сегодня. Приходите завтра. Может быть, тогда. Он развернулся и ушёл, не дожидаясь ответа. Феликс остался один. Стоял в пустом коридоре, смотрел на стену, на которой играли солнечные блики. Минхо уже проверил его. Всё хорошо. Жар спал. Он здоров. Феликс должен был радоваться. Но внутри было пусто. Он посмотрел на часы. День только начинался. А он уже не знал, чем его заполнить. Он пошёл прочь, оставив за спиной пустой коридор и стражников, которые, казалось, смотрели ему вслед из каждой тени.

***

Феликс шёл обратно, но коридоры, которые утром казались ему почти знакомыми, теперь сплелись в запутанную сеть. Он свернул не туда. Или не туда. Он уже не помнил. Он блуждал по дворцу, как потерянный. Проходил мимо одних и тех же дверей, одних и тех же ламп, одних и тех же теней, которые тянулись за ним по каменным стенам. Где-то вдалеке слышались голоса, но они были далёкими, чужими, не имеющими к нему отношения. Он уже хотел повернуть назад, когда вышел в небольшой холл. Здесь было светлее. Высокий потолок, стены, обитые тканью, и несколько портретов в тяжёлых золочёных рамах. Феликс не сразу понял, где он. Не сразу заметил женщину. Она стояла у дальней стены, спиной к нему. Одежда на ней была дорогой — тёмно-синий ханбок с серебряной вышивкой, волосы убраны в сложную причёску. Она смотрела на портрет, не двигаясь, и казалась частью этого холла — такой же тихой, такой же величественной. Феликс хотел пройти мимо, не привлекая внимания. Но что-то заставило его остановиться. Он поднял голову. Портрет. Маленький мальчик. Лет семи или восьми. С тёмными волосами, с серьёзным лицом, с глазами, которые смотрели прямо на него. Феликс узнал его сразу. Не по имени — по взгляду. По тому, как он держал голову. По той лёгкой улыбке, которую он помнил много лет. Хенджин. Таким он запомнил его из детства. Таким, каким он был, когда они играли в саду. Таким, каким он остался в его памяти. Феликс замер. Не мог отвести взгляд. Он смотрел на портрет, и перед глазами вставали картинки прошлого. Сад, старая яблоня, тёплая рука, которая вела его к выходу. «Приходи ещё. Я буду здесь». Он приходил. Много раз. А потом перестал. А теперь Хенджин был где-то здесь, во дворце, с бинтами на руках и вуалью на лице, и не помнил его. Женщина не оборачивалась, не говорила ни слова. Стояла, глядя на другой портрет — тот, что висел рядом. Феликс не видел, что на нём. Ему было всё равно. Тишина в холле была плотной, почти осязаемой. Феликс слышал только собственное дыхание. И стук сердца. Женщина вдруг спросила: — Вы ищете Хенджина? Голос был тихим, спокойным. Без любопытства, без осуждения. Просто вопрос. Феликс вздрогнул. Повернулся к ней. Она стояла, всё так же глядя на портрет. Её лицо было спокойным, почти отрешённым. Феликс не видел её глаз — только профиль, освещённый тусклым светом ламп. — Да, — ответил он. Голос прозвучал хрипло. Женщина: — Он на заднем дворе, на стрельбище. Занимается с луком. Феликс хотел спросить, откуда она знает. Хотел спросить, кто она. Но слова застряли в горле. Он выдохнул: — Спасибо. Она не ответила. Только чуть качнула головой — может быть, кивок, может быть, просто движение. Феликс не стал ждать. Развернулся и почти побежал к выходу из холла. Сердце колотилось где-то в горле. Задний двор. Стрельбище. Он знал, где это. Он видел его из окна, когда бродил по дворцу. Теперь он знал, куда идти. Он бежал по коридорам, не разбирая дороги. Лампы мелькали, тени плясали на стенах. Он не чувствовал ног. Не чувствовал усталости. Только одну мысль: он там. Он знает, где он. Женщина осталась в холле одна. Она смотрела на портрет, на котором был нарисован её сын. Тот самый, который много лет назад играл в саду с мальчиком из дома лекаря. Тот самый, который теперь скрывал лицо под вуалью, а руки — под бинтами. Она смотрела ему вслед, пока шаги не затихли вдали. В её взгляде не было удивления. Только тихая, давно знакомая печаль. Она прошептала: — Иди. Может, ты сможешь помочь ему там, где не смогли мы. Никто не ответил. Только портреты смотрели на неё с тяжёлых золочёных рам.

***

Феликс выбежал во двор и сразу увидел его. Задний двор был просторным, вымощенным светлым камнем, который блестел на утреннем солнце. Вдоль стен тянулись ряды старых сосен, их длинные тени ложились на землю, создавая причудливые узоры. В центре двора, на ровной площадке, стоял Хенджин. Спиной к нему. Феликс замер. Он был прямым. Ровным, будто и не болел вовсе. Спина — напряжённая, плечи — расправлены, ноги — на ширине плеч. Никакой слабости, никакой болезни. Только сила. И сосредоточенность. На руках у него были белые перчатки — вместо вчерашних бинтов. Лица Феликс не видел — только затылок, только плечи, только руки, сжимающие лук. Где-то далеко, у дальней стены, стояли мишени. Соломенные щиты с нарисованными кругами. Хенджин поднял лук. Натянул тетиву. Стрела сорвалась с места и вонзилась прямо в центр мишени. Идеально. Феликс стоял и смотрел. Не решался подойти. Не знал, можно ли. Не знал, захочет ли Хенджин его видеть. Он просто стоял за колонной у входа и смотрел, как Хенджин стреляет снова и снова. Каждая стрела попадала в цель. Ни одной мимо. Хенджин двигался плавно, уверенно. Его руки, скрытые перчатками, держали лук с такой лёгкостью, будто он делал это всю жизнь. Феликс вспомнил, как в детстве Хенджин говорил, что мечтает быть свободным. Не принцем, не наследником — просто человеком. Теперь, глядя на него, Феликс видел эту свободу. На мгновение. А потом Хенджин пошатнулся. Он опустил лук, покачнулся и медленно опустился на колени. Голова его поникла, плечи обвисли. Феликс не видел его лица, но почувствовал — ему плохо. Слабость, которая пряталась за прямой спиной, наконец вырвалась наружу. Сердце рухнуло вниз. Феликс побежал. Не думая, не разбирая дороги. Просто рванул вперёд, через двор, мимо сосен, мимо солнечных бликов, которые слепили глаза. Он бежал, чувствуя, как воздух обжигает лёгкие, как сердце колотится где-то в горле. Хенджин услышал шаги. Он резко поднялся, развернулся. Лук в его руках был уже натянут, стрела направлена прямо в грудь Феликса. Глаза — широко открытые, напряжённые. В них не было узнавания. Только холодная, военная сосредоточенность. Феликс остановился как вкопанный. Воздух застыл. Солнце светило по-прежнему, ветер шевелил ветки сосен, но для них двоих время остановилось. Феликс смотрел в глаза Хенджина. В чёрные точки стрелы, нацеленной ему в сердце. В руки в белых перчатках, которые не дрожали. И тут он увидел его лицо. Повязка. Белая, плотная, закрывающая нижнюю часть — от носа до подбородка. Ткань скрывала рот, щёки, подбородок. Только глаза оставались открытыми. Те самые глаза, которые Феликс помнил из детства. Тёмные, глубокие, живые. Феликс не знал, что это значит. Не знал, почему Хенджин прячет лицо. Он просто смотрел и не мог отвести взгляд. Хенджин медленно опустил лук: — Феликс? Голос был тихим, неуверенным. Будто он не верил своим глазам. Феликс не выдержал. Рванул вперёд, обнял его. Схватил за плечи, прижал к себе, чувствуя под пальцами ткань одежды, тепло тела, запах — какой-то знакомый, забытый. Он не думал, что делает. Не думал, правильно ли. Просто обнял. Хенджин напрягся. Отшатнулся, пытаясь отстраниться: — Не надо. Феликс не понимал. Почему? Почему он отталкивает? Почему не рад? Феликс сказал, не отпуская: — Хенджин, это я. Я вернулся. — Я знаю, — ответил Хенджин. Голос его был глухим, сдавленным. — Но не надо. Он не объяснял почему. Просто пытался мягко, но настойчиво отстраниться. Феликс почувствовал, как внутри что-то сжимается. Неужели он не рад? Неужели всё, что было между нами в детстве, забыто? Неужели я здесь лишний? Он отпустил Хенджина. Отошёл на шаг. Хенджин смотрел на него. Глаза его были тёплыми, но в них читалась какая-то странная, глубокая печаль. Он сжал лук в руке, переложил его в другую, подальше от Феликса. Хенджин: — Ты не должен был приходить. Феликс: — Я хотел убедиться, что с тобой всё в порядке. Хенджин: — Со мной всё хорошо. Феликс: — Ты упал на колени. Хенджин: — Я просто... устал. Хенджин отвернулся. Посмотрел на мишени, на стрелы, торчащие из соломы. Феликс видел, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки в перчатках. Хенджин: — Зачем ты искал меня? Феликс: — Потому что ты мой друг. Потому что я скучал. Хенджин молчал. Долго. Так долго, что Феликс уже начал думать, что он не ответит. Он ответил наконец: — Я тоже скучал. Но тебе не стоит быть рядом со мной. Феликс: — Почему? — Потому что... — Хенджин замолчал. — Неважно. Он развернулся и пошёл к выходу со стрельбища, оставив Феликса одного. Феликс стоял посреди двора, смотрел ему вслед. В голове крутились мысли. Он не рад. Он не хочет меня видеть. Он говорит, что скучал, но отталкивает. И повязка на лице. Что это значит? Почему он прячет лицо? Он не знал. Не мог знать. Но он не собирался сдаваться. — Я приду завтра, — крикнул он. Хенджин не обернулся, только чуть замедлил шаг: — Не надо. Но Феликс уже знал, что придёт. Обязательно.

***

После того дня на стрельбище Феликс искал поводы увидеть Хенджина снова. И находил. Он приходил в восточное крыло под видом проверки здоровья — хотя Минхо уже сказал, что принц здоров. Он приносил мази, которых никто не заказывал, и травяные сборы, которые никто не просил. Он просто приходил. И Хенджин его не прогонял. Они встречались в покоях принца, в тихих коридорах, иногда в саду — том самом, где когда-то играли детьми. Хенджин больше не носил повязку на лице при Феликсе — только вуаль, сквозь которую черты угадывались, но не были видны. Феликс не спрашивал, почему. Он боялся спросить. Боялся, что Хенджин закроется, уйдёт в себя, перестанет пускать его. Они говорили мало. Иногда просто сидели молча, и этого было достаточно. Феликс заметил, что Хенджин изменился. Не только внешне — он стал другим. В детстве он был живым, смешливым, иногда дерзким. Теперь в нём появилась какая-то глубокая, тяжёлая серьёзность. Он редко улыбался. Часто смотрел в одну точку, задумавшись о чём-то, чего Феликс не мог понять. Он казался усталым — не физически, а как-то иначе. Будто нёс на плечах груз, который никто не видел. Феликс думал, что это взросление. Что принцы не могут быть весёлыми. Что ответственность, долг, корона — всё это меняет человека. Он не знал, что груз Хенджина был не только королевским. Иногда, когда Феликс уходил, Хенджин долго смотрел ему вслед. В его глазах была тоска — по тому, кем он был когда-то, по тому, что не мог иметь. Он хотел позвать его обратно, хотел сказать: «Останься». Но не мог. Не имел права. Феликс этого не видел. Он просто шёл по коридору и думал о том, что завтра придумает новый повод для встречи. Они не говорили о прошлом. Не вспоминали сад, старую яблоню, дни, когда они были просто детьми. Это было слишком больно. Или слишком дорого. Феликс не знал. Он просто был рядом. И этого ему казалось достаточно. Но иногда, по ночам, он просыпался и думал о том, почему Хенджин прячет лицо. Почему его руки всегда в перчатках. Почему он так боится прикосновений. Почему он смотрит на него так, будто хочет сказать что-то, но не говорит. Ответы не приходили. Феликс засыпал с мыслью о завтрашней встрече. И просыпался с ней же. Сад в это время года был особенно красив. Осеннее солнце не жгло, а мягко золотило листву, делая её прозрачной, почти светящейся. Старая яблоня, под которой они когда-то играли детьми, стояла в центре небольшой поляны, окружённая кустами роз, которые уже отцвели, но ещё хранили на ветках несколько запоздавших бутонов. Воздух был прохладным и чистыми, пахло увядающими листьями и землёй. Хенджин попросил Феликса позировать. Это случилось неожиданно. После нескольких дней, когда они встречались в коридорах, перебрасывались короткими фразами, просто сидели рядом, Хенджин вдруг сказал: — Я хочу написать твой портрет. Феликс удивился, но не отказался. Теперь он сидел на старом пне у яблони, в той самой позе, которую выбрал Хенджин: полубоком, с повёрнутой головой, руки свободно лежат на коленях. Он старался не двигаться, не отвлекать, но глаза его то и дело возвращались к Хенджину. Тот сидел напротив, на складном стуле, который принёс Хан. Перед ним стоял мольберт, на холсте уже проступали очертания. Хенджин работал быстро, уверенно, но иногда его рука замирала, и он долго смотрел на Феликса, будто пытался запомнить каждую чёрточку. Феликс заметил, что Хенджин был расслаблен. Плечи его не были напряжены, как обычно, лоб не хмурился. Он даже улыбался — едва заметно, уголками губ, которые виднелись из-под вуали. Феликсу казалось, что в эти минуты Хенджин забывал о своей боли, о своём одиночестве, о том, что его гнетёт. Но иногда его тело напрягалось. Резко, будто от удара. Он замирал на мгновение, потом выдыхал и снова расслаблялся. Феликс не понимал, что это значит. Думал, что Хенджин просто устал или что ему больно сидеть в неудобной позе. Хенджин работал долго. Солнце уже начало клониться к закату, тени от деревьев вытянулись, и сад погрузился в золотистый полумрак. Феликс уже не чувствовал ни ног, ни спины, но не жаловался. Он смотрел на Хенджина и думал о том, как давно они не были так близко. А потом Хенджин глубоко вдохнул. Прикрыл глаза. И из носа потекла кровь. Феликс не сразу понял, что это. Сначала ему показалось, что это тень. Или игра света. Но капля упала на вуаль, оставляя тёмное, влажное пятно. Потом ещё одна. И ещё. Феликс вскочил: — Хенджин! Хенджин открыл глаза. Коснулся пальцами лица, посмотрел на красные пятна на перчатках. Его голос был спокойным, но Феликс заметил, как дрожали руки: — Ничего. Феликс уже бежал к дворцу: — Ничего?! Я сейчас, я быстро! Он влетел в лечебное крыло, схватил чистую тряпицу, смочил водой из кувшина. Руки дрожали, вода расплёскивалась. Он выбежал обратно в сад, не чувствуя ног. Хенджин стоял там же. Не двигался. Ждал. Его лицо, скрытое вуалью, было обращено к Феликсу. Протягивая тряпицу, Феликс сказал: — Дай я помогу. Хенджин ответил, отступая на шаг: — Не надо. Феликс: — Хенджин, у тебя кровь... Хенджин: — Я сам. Он взял тряпицу. Их пальцы не коснулись — Хенджин сделал это специально, взял за край, чтобы не соприкоснуться. Феликс заметил. И это кольнуло больнее, чем если бы Хенджин оттолкнул его. Хенджин: — Спасибо, я уберу сам. Приходи позже в мастерскую. Он развернулся и пошёл к выходу из сада, не оглядываясь. Шаги его были нетвёрдыми, но он не останавливался. Феликс смотрел ему вслед, чувствуя, как внутри всё сжимается. Он снова отстранился. Снова не позволил помочь. Снова ушёл. Феликс остался один. Он стоял посреди сада, сжимая в руках мокрую тряпицу, которую Хенджин не взял. Вода капала на землю, оставляя тёмные пятна на светлом камне. Солнце уже почти село, тени стали длинными, и сад погружался в сумерки. Он смотрел на пустой стул, на опрокинутый мольберт, на холст, который так и остался стоять на подставке. На портрете он видел себя — молодого, серьёзного, с глазами, полными света. И пятно крови на груди. Ещё свежее, ещё влажное. Феликс опустился на траву. Прямо там, где стоял. Сел, обхватил колени руками. Смотрел на портрет и чувствовал, как обида подступает к горлу. Я хотел быть рядом. Хотел помогать. Хотел прикасаться. А Хенджин отталкивал. Снова и снова. Он вспомнил, как в детстве они держались за руки. Как Хенджин сам протягивал ему ладонь. Как он улыбался. Как говорил: «Приходи ещё. Я буду здесь». А теперь он даже тряпицу не мог взять из его рук. Феликс закрыл глаза. Ветер шевелил его волосы. Пахло увядающими листьями и землёй. Где-то вдалеке кричали чайки. Феликс прошептал: — Почему ты не даёшь мне помочь? Никто не ответил. Он сидел так долго. Не знал, сколько прошло времени. Минуты, часы. Солнце село, сад погрузился в темноту, и только луна освещала поляну бледным, холодным светом. Феликс поднялся. Подошёл к мольберту, взял холст. Кровь на груди портрета уже засохла, стала бурой, почти чёрной. Он провёл по ней пальцем. Он сказал тихо: — Я всё равно не сдамся. Он не знал, зачем Хенджин позвал его в мастерскую. Не знал, что тот хотел показать. Не знал, будет ли портрет закончен. Он знал только одно: он придёт. Потому что не мог иначе. Потому что Хенджин — единственный, ради кого он хотел быть рядом. Даже если Хенджин не позволял. Даже если это было больно. Он пошёл к выходу из сада, сжимая в руках холст. В голове крутились мысли. Почему он отстраняется? Почему не даёт прикоснуться? Почему смотрит так, будто хочет сказать что-то, но не говорит? Ответов не было. Только тишина. И луна, которая светила ему в спину, пока он шёл по тёмным коридорам дворца, неся с собой портрет, на котором алела кровь. Феликс долго искал мастерскую. Хенджин не сказал, где она находится, только бросил на прощание: «Приходи позже». Феликс бродил по коридорам, заглядывал в двери, расспрашивал слуг. Никто не знал, где принц держит свои кисти и краски. Или знали, но молчали. Он нашёл её случайно. В самом дальнем крыле дворца, за неприметной дверью, которую он раньше не замечал. Дверь была старой, потрёпанной, с потускневшей бронзовой ручкой. Феликс толкнул её — и замер. Мастерская была просторной, светлой, не похожей на тесные покои Хенджина. Высокие окна выходили на запад, и вечернее солнце заливало комнату тёплым, золотистым светом. В воздухе пахло маслом, красками, лаком — тем особым запахом, который бывает только в местах, где много и долго работают руки. Вдоль стен стояли мольберты. На некоторых висели законченные картины — портреты, пейзажи, зарисовки. На других — незаконченные, с набросками, которые только начинали обретать форму. У стены теснились стеллажи с банками, кистями, баночками с пигментами. На полу — свёрнутые холсты, потрёпанные книги, стопки писем, перевязанных бечёвкой. Здесь было тесно, но не грязно. Каждая вещь лежала на своём месте. Каждая банка была подписана. Каждая кисть — вымыта и высушена. Феликс понял, что Хенджин проводил здесь больше времени, чем в своих покоях. Мастерская была его настоящим домом. Здесь он мог дышать. Хенджин стоял у рабочего стола спиной ко входу. На нём была простая тёмная одежда, руки обмотаны бинтами — он как раз заканчивал, завязывал узел. Лицо уже было скрыто повязками. Только глаза — живые, тёмные — смотрели на Феликса, когда тот вошёл. Хенджин: — Проходи. Феликс шагнул внутрь, огляделся. На стенах висели портреты. Люди, которых Феликс не знал, — старики, женщины, дети. На некоторых лица были искажены болью, на других — спокойны. Феликс не мог отвести взгляд. Ему казалось, что они смотрят на него. Следят. На столе лежали стопки писем. Конверты без подписей, сложенные листы, исписанные мелким, убористым почерком. Рядом — наброски. Карандашом, углём, иногда красками. Цветы, здания, животные. И люди. Много людей. Хенджин отошёл от стола, подошёл к одной из стопок. Порылся, достал небольшой лист. Бумага пожелтела, края обтрепались. Протягивая лист, он сказал: — Это тебе. Феликс взял. Детский рисунок. Коричневатая краска, неровные линии. Два мальчика, держащиеся за руки. Один — чуть выше, с тёмными волосами. Второй — ниже, светлый. Внизу, корявыми иероглифами, было написано: 「私と私の友達フィリックス」 Феликс не понял. Поднял глаза на Хенджина: — Ты знаешь японский? Хенджин: — С детства учил несколько языков. Это было... обязательно. Феликс снова посмотрел на рисунок. Всмотрелся в лица. В тёмные волосы, в светлые. В руки, которые держались вместе: — Ты нарисовал это? Хенджин: — Давно. Когда мы играли в саду. Я хотел сохранить. Феликс держал рисунок в руках и не мог отвести взгляд. Он видел себя. Видел Хенджина. Видел ту дружбу, которая не исчезла, даже когда они потеряли друг друга. Он не заметил, как Хенджин отошёл за его спину. Феликс продолжал смотреть на рисунок, водил пальцем по неровным линиям. Ему было тепло. И больно. И радостно. И грустно — всё одновременно. Хенджин позвал: — Феликс. Феликс поднял голову. Огляделся. Хенджин стоял позади него, в нескольких шагах. В руках он держал небольшой холст. Феликс подошёл ближе. На холсте был он. Маленький, светловолосый, с широко открытыми глазами. Таким он себя не помнил. Но Хенджин — помнил. Каждая чёрточка, каждая тень, каждый блик были написаны с такой любовью, с такой тоской, что у Феликса перехватило дыхание. Хенджин тихо произнес: — Я написал это уже во взрослом возрасте. Я всегда помнил тебя. Феликс смотрел на портрет. На свои детские глаза, которые смотрели на него с холста. На губы, сложенные в лёгкую улыбку. На светлые волосы, которые он уже не помнил. Слёзы потекли сами. Он не заметил, когда они начались. Просто почувствовал, как щёки стали мокрыми, как в горле встал ком, как дыхание перехватило. Хенджин достал чистый платок. Протянул, но Феликс не взял. Хенджин сделал шаг вперёд. Осторожно, стараясь не касаться его лица руками, промокнул слёзы. Феликс чувствовал ткань платка. Тёплую, мягкую. Чувствовал, как Хенджин почти касается его кожи, но не касается. Как он боится прикоснуться. Феликс хотел взять его за руку. Хотел сказать, что не боится. Хотел прижать его к себе и никогда не отпускать. Он протянул руку. Пальцы почти коснулись пальцев Хенджина. Хенджин отдёрнул руки: — Не надо. Феликс не понял. Не спросил. Только посмотрел в его глаза. Тёмные, глубокие, полные боли. И чего-то ещё, чему Феликс не мог дать имени. Они стояли так долго. Молчали. Только ветер шумел за окном, и где-то вдалеке кричали чайки. Феликс сказал наконец: — Расскажи. Расскажи, как ты жил. Все эти годы. Хенджин молчал. Потом отвёл взгляд. Подошёл к окну, встал так, чтобы свет не падал на лицо: — Учился, тренировался, ждал. Феликс: — Чего? — Не знаю. — Он помолчал. — Наверное, тебя. Феликс подошёл ближе. Остановился в шаге: — Я здесь. Хенджин: — Я вижу. Они говорили долго. О детстве, о саде, о старой яблоней. О том, как Хенджин ненавидел уроки, а Феликс любил собирать травы. О том, как они мечтали сбежать из дворца, как хотели быть обычными. Феликс рассказывал о своей жизни. О смерти отца, о бедности, о том, как он учился. Хенджин слушал. Иногда задавал вопросы. Иногда просто молчал. Время шло. Свет за окном тускнел, золотистые лучи сменились серыми сумерками. В мастерской стало темнее, но они не зажигали ламп. Феликс: — Мне пора. Хенджин: — Да. Феликс: — Я приду завтра. Хенджин: — Я буду здесь. Феликс посмотрел на портрет, который всё ещё держал в руках. На себя маленького. На глаза, которые смотрели на него с холста. Он спросил: — Можно, я возьму это? Хенджин: — Это твоё. Всегда было твоим. Феликс взял рисунок и портрет. Прижал к груди. Хотел сказать что-то ещё, но слова застряли в горле: — Спокойной ночи. Хенджин: — Спокойной ночи. Феликс вышел в коридор. Дверь закрылась за ним. Он стоял, сжимая в руках рисунок и портрет, и чувствовал, как слёзы снова текут по щекам. Он не знал, почему плачет. Не знал, от радости или от боли. Знал только, что не хочет уходить. И что завтра обязательно вернётся.

***

После того вечера в мастерской их встречи стали чаще. Феликс приходил почти каждый день. Иногда с поводом — приносил мази, которые никто не заказывал, или травяные сборы, которые никто не просил. Иногда без повода. Просто чтобы посидеть рядом, помолчать, посмотреть, как Хенджин работает над новой картиной. Хенджин больше не отстранялся. Он позволял Феликсу быть рядом. Не прикасаться — но быть. И Феликсу этого было достаточно. Однажды Хенджин предложил научить Феликса ездить верхом. Тот никогда не сидел в седле, но согласился сразу. Конюшня находилась за дворцом, в тени старых сосен. Лошадь, которую Хенджин выбрал для него, была спокойной, с тёплыми глазами и мягкой шерстью. Хенджин помог Феликсу сесть в седло — осторожно, почти не касаясь. Его руки в перчатках замерли на мгновение, когда Феликс покачнулся, но он не придержал. Не мог. Феликс учился держать равновесие, чувствовать лошадь, доверять ей. Хенджин стоял рядом, наблюдал, иногда подсказывал. Его голос был спокойным, ровным, но в глазах, видимых из-под вуали, Феликс иногда замечал что-то тёплое. Что-то, что заставляло его сердце биться быстрее. Он не знал, что это значит. Не хотел знать. Боялся ошибиться. Иногда они гуляли по столице. Хенджин надевал простую тёмную одежду, повязку на лицо, и никто не узнавал в нём принца. Феликс шёл рядом, и ему казалось странным, что по этим улицам так спокойно ходит наследник престола, а люди даже не догадываются. Никто не знал его лица, только имя. Однажды, когда они проходили мимо старого рынка, Феликс спросил, не боится ли Хенджин, что его узнают. Тот ответил, что не боится. Рассказал, что в детстве отец часто брал его с собой, люди видели маленького принца, улыбались ему, махали руками. Но потом он перестал появляться на людях. Сначала редко, потом всё реже. А потом вовсе. Теперь его никто не знал. Только по имени. Не по лицу. Феликс смотрел на него. На вуаль, скрывающую нижнюю часть лица. На перчатки, которые он никогда не снимал. Он не знал, почему Хенджин прячет себя. Не спрашивал. Боялся, что если спросит, Хенджин замкнётся, уйдёт, перестанет пускать его рядом. Они шли по улице, мимо торговых рядов, мимо детей, которые бегали с деревянными мечами, мимо старух, торгующих овощами. Обычная жизнь. Такая, какой Хенджин не видел много лет. Феликс спросил, нравится ли ему быть здесь, просто гулять, как обычный человек. Хенджин не ответил. Только посмотрел на него. В его глазах Феликс увидел что-то, чего не замечал раньше. Благодарность. В конце одной из таких прогулок, когда солнце уже клонилось к закату, а улицы пустели, Хенджин остановился у цветочного ряда. Феликс не понял, зачем. Хенджин купил у старой торговки одну белую лилию — не букет, не несколько цветов, а одну. Протянул Феликсу. Феликс взял. Стебель был прохладным, лепестки — нежными, почти прозрачными на просвет. Он поднёс цветок к лицу, вдохнул. Запах был тонким, сладковатым, немного терпким. Он смотрел на белый цветок в своей руке и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. Он не знал, что это. Не хотел знать. Боялся ошибиться. Феликс часто замечал на себе взгляд Хенджина. Тёплый, долгий, такой, который задерживается на лице дольше, чем нужно. Он не знал, что это значит. Думал, что Хенджин просто смотрит на друга, которого не видел много лет. Думал, что это тоска по прошлому. Думал, что это благодарность за то, что Феликс вернулся. Ему было комфортно рядом с Хенджином. Он не искал в этом ничего большего. Просто хотел быть рядом, помогать, защищать. Даже если Хенджин не позволял ему прикасаться. Даже если между ними всегда оставалось расстояние. Хенджин хранил лилию, которую купил для Феликса, в своей мастерской. Засушенную, в старой книге. Он не говорил об этом. Никто не знал. Только он. И белый цветок, который когда-то олицетворял его чувства. Те, которые он не мог выразить. Те, которые он не мог позволить себе иметь. Те, которые он прятал под вуалью, за перчатками, за повязками, за стенами своей мастерской. А Феликс просто жил. Радовался встречам. Не замечал. Или не хотел замечать. Он думал, что это просто дружба. Думал, что это счастье — просто быть рядом. Он не знал, что Хенджин смотрит на него так, как смотрят только на тех, кого боятся потерять. Не знал, что белая лилия — это не просто цветок. Не знал, что чувства, которые Хенджин не может выразить, давно стали больше, чем просто дружба. Он просто шёл рядом, сжимая в руке увядающий цветок, и улыбался. Не замечая, что Хенджин смотрит на него с такой нежностью, от которой у самого Хенджина разрывается сердце. Потому что он знал: он не может быть с Феликсом. Не имеет права. Не может позволить себе даже надеяться. А Феликс ничего не знал. И не хотел знать. Ему было хорошо. И этого было достаточно. Для него. Не для Хенджина.

***

Феликс искал Хенджина по всему дворцу. Он обошёл его покои — пусто. Заглянул в сад — только садовники подрезали кусты. Спросил у слуг — никто не знал, где принц. Кто-то сказал, что видел его утром в восточном крыле, кто-то — что он не выходил из мастерской с самого обеда. Феликс направился в мастерскую. Дверь была приоткрыта. Он уже хотел войти, как всегда, без стука — они давно отменили эти церемонии, — но замер на пороге. Хенджин стоял у рабочего стола, облокотившись на него, чуть согнувшись. Рядом с ним стоял Минхо. Спиной к Феликсу. Он не видел лица Хенджина — только его руки. Руки без бинтов. Феликс никогда не видел их раньше. Хенджин всегда носил перчатки, всегда прятал. Теперь они лежали на столе — бледные, с тёмными пятнами, с неровной, бугристой кожей, с рубцами, которые тянулись от запястий до самых пальцев. Кожа была сухой, потрескавшейся, местами шелушилась. Ногти пожелтели, искорежились. Феликс смотрел на эти руки и не мог отвести взгляд. Они были страшными. И жалкими. И чем-то ещё, чему он не мог дать имени. Минхо обрабатывал их — растирал мазь, осторожно, привычными движениями. Хенджин не смотрел на свои руки. Смотрел в стену. Лицо его было спокойным, но Феликс видел, как напряжены его плечи, как сжаты зубы под повязкой. Он понял, что это слишком личное. Что он не должен был этого видеть. Что вторгся туда, куда его не звали. Он хотел отступить, уйти, сделать вид, что ничего не заметил. Хенджин поднял голову и их взгляды встретились. Феликс замер. Хенджин смотрел на него долго, слишком долго. Потом перевёл взгляд на Минхо: — Выйдите. Минхо не понял. Обернулся и увидел Феликса. В его глазах мелькнуло недовольство — не злость, скорее раздражение. Он не сказал ни слова. Только кивнул, положил банку с мазью на стол и вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Феликс остался стоять на пороге. Не мог пошевелиться. Не знал, что делать — войти или уйти. Хенджин смотрел на него. Молчал. — Ты боишься? — спросил он наконец. Голос его был тихим, ровным, без эмоций. Феликс не понял вопроса: — Чего? Хенджин: — Меня. Моих рук. Всего этого. Феликс посмотрел на его руки. На бледную, изуродованную кожу. На рубцы. На тёмные пятна. Он не знал, что это. Не знал, почему они такие. Знал только, что не боится. Он ответил честно: — Нет. Хенджин не поверил. Отвёл взгляд, посмотрел в стену: — Можешь идти. Феликс не ушёл. Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Подошёл к столу, встал рядом с Хенджином. Взял банку с мазью: — Можно, я сам? Хенджин поднял на него глаза. В них было удивление. И что-то ещё — боль, надежда, страх. Он не ответил. Просто протянул руки. Феликс взял их в свои. Осторожно, боясь причинить боль. Кожа была сухой, шершавой, горячей. Он чувствовал каждый бугорок, каждый рубец, каждую трещину. Он растирал мазь медленно, стараясь не пропустить ни одного участка. Хенджин не смотрел на свои руки. Смотрел на Феликса. Феликс спросил: — Что с тобой случилось? Хенджин долго молчал, но все же ответил: — Пожар, когда я был маленьким. Ожоги. Феликс знал, что это неправда. Ожоги не выглядят так. Ожоги не длятся годами. Ожоги не заставляют носить повязки на лице. Но он не спросил. Не мог. Боялся, что если начнёт задавать вопросы, Хенджин замкнётся, уйдёт, перестанет пускать его рядом. Он продолжил растирать мазь молча, аккуратно. Хенджин не отводил рук. Позволял. Впервые за всё время. Когда мазь впиталась, Феликс взял бинты. Начал обматывать. Сначала левую руку — от запястья к пальцам, плотно, но не туго. Потом правую. Хенджин смотрел на его пальцы, на то, как они двигаются, как осторожно касаются его кожи. Феликс: — Готово. Хенджин посмотрел на свои руки. Забинтованные, чистые, спрятанные: — Спасибо. Феликс не ответил. Он уже забыл, зачем искал Хенджина. Какая-то мелочь, какой-то пустяк. Неважно. Феликс: — Я пойду. Хенджин кивнул. Феликс вышел в коридор. Прислонился к стене. Закрыл глаза. Он чувствовал на своих пальцах чужую кожу — шершавую, горячую, израненную. Он не знал, что это за болезнь. Не знал, почему Хенджин врёт. Знал только, что не может оставить его. Никогда. Хенджин остался один в мастерской. Стоял, глядя на закрытую дверь. Его руки, забинтованные Феликсом, всё ещё хранили тепло его пальцев. Он сжал их в кулаки. Разжал. Посмотрел на бинты — белые, чистые, ровные. Феликс завязал их аккуратно, не так, как Минхо. Мягче. Нежнее. Хенджин закрыл глаза. Он знал, что не должен позволять Феликсу приближаться. Знал, что это опасно. Знал, что если Феликс узнает правду, то возненавидит его. Или, что ещё хуже, — останется. А оставаться нельзя. Но он не мог заставить себя прогнать его. Не мог сказать: «Уходи и не возвращайся». Не мог. Он открыл глаза. Посмотрел на свои руки. На бинты, которые касались его кожи. На то, как они были завязаны — не так, как всегда. По-другому. По-феликсовски. Он прошептал в пустоту: — Что ты делаешь со мной? Никто не ответил. Только ветер шумел за окном, и где-то вдалеке кричали чайки.

***

Библиотека ночью была другим местом. Днём сюда заглядывали слуги, иногда заходили чиновники, листали свитки, перешёптывались у стеллажей. Здесь было светло, пыльно, но по-своему уютно. Ночью же всё менялось. Лампы гасили, оставляя только те, что висели над рабочими столами. Свет падал узкими кругами, выхватывая из темноты только маленькие островки — страницы книг, края стола, кончики пальцев. Всё остальное тонуло в густой, тяжёлой тени. Феликс сидел в дальнем углу, за столом, который выбрал ещё в первый день своего пребывания во дворце. Стекла лампы закоптились, свет стал тусклым, но он не замечал. Глаза уже привыкли к полумраку. Или просто не отрывались от страниц. Книги лежали перед ним стопкой — старые, потрёпанные, с выцветшими чернилами, с пометками на полях, сделанными чьей-то чужой рукой. Медицинские трактаты, которых он никогда не видел раньше. Те, что хранились только во дворце. Те, что не давали простым лекарям. Он искал. Страницу за страницей, строку за строкой, слово за словом. Он не знал, что именно ищет. Не знал названия болезни. Не знал, как она называется. Знал только симптомы: кожа, покрытая пятнами и рубцами, боязнь прикосновений, слабость, кровь из носа. И руки. Те руки, которые он держал в своих. Шершавые, горячие, израненные. Он перелистывал страницы судорожно, иногда пропуская целые главы, потом возвращаясь назад. Он читал о лихорадках, о язвах, о воспалениях. О болезнях, которые он знал. И о тех, о которых никогда не слышал. И вдруг — нашёл. Текст был написан мелким, убористым почерком, почти нечитаемым. Чернила выцвели, некоторые буквы стёрлись, но смысл угадывался. «...кожа таких больных подобна пергаменту, истончена и хрупка. Малейшее прикосновение оставляет кровоподтёки и раны. Волдыри возникают без видимой причины. Со временем кожа покрывается рубцами, пальцы срастаются, ногти искажаются. Болезнь неизлечима. Больной избегает прикосновений, ибо всякое касание причиняет ему страдания. В народе её называют „оспа, что не проходит“». Феликс перечитал абзац три раза. Потом четвёртый. Потом закрыл глаза. Он знал, что это оно. Те же симптомы, та же кожа, те же рубцы, та же боль. Он не знал, как называется эта болезнь. Не знал, откуда она берётся. Знал только, что она не проходит. Никогда. Он открыл глаза. Посмотрел на книгу. На потрёпанный переплёт, на выцветшие страницы, на буквы, которые складывались в слова, которые складывались в приговор. Он прошептал: — Это оно. Он перелистнул страницу. И ещё. И ещё. Он искал лекарство. Искал способ облегчить боль. Искал хоть что-то, что могло бы помочь. Но ничего не было. Только описание. Только диагноз. Только приговор. Феликс листал другие книги. Снова и снова. Он уже не понимал, что читает. Глаза слипались, буквы плыли перед глазами, но он не мог остановиться. Не мог. Потому что если он остановится, то признает, что ничего не может сделать. А он не мог этого признать. Он не заметил, как погасла лампа. Масло кончилось, фитиль догорел. Он сидел в темноте, сжимая в руках книгу, и смотрел в никуда. За окном начинало светать. Первые серые полосы рассвета пробивались сквозь щели в ставнях, ложась на пол тонкими, дрожащими линиями. Феликс закрыл книгу. Положил на стопку. Потёр лицо руками. Пальцы были холодными, глаза — сухими. Он не знал, сколько просидел здесь. Час, два, всю ночь. Не знал, что будет дальше. Знал только, что должен найти способ помочь Хенджину. Даже если болезнь неизлечима. Даже если никто не может её вылечить. Он поднялся. Ноги затекли, спина болела. Он пошёл к выходу, не оглядываясь. Оставил книги на столе. Пусть лежат. Он вернётся. Обязательно. В коридоре было тихо. Лампы ещё не зажгли, только редкие слуги начинали свой день. Феликс шёл медленно, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в висках. Он думал о Хенджине. О его руках, которые он держал в своих. О его глазах, которые смотрели на него с такой надеждой, когда он спросил: «Можно, я сам?». О том, как Хенджин позволил ему прикоснуться. Впервые. Он не знал, что делать. Не знал, как помочь. Знал только, что не может оставить его. Никогда. Феликс прошептал: — Я найду способ. Никто не ответил. Только эхо от его шагов разносилось по пустым коридорам.

***

Время в столице текло иначе, чем в деревне. Здесь дни не отличались один от другого: утро, обед, вечер, ночь. Феликс вставал затемно, шёл в библиотеку, возвращался к себе, снова шёл в библиотеку. Он почти не видел Хенджина. Только мельком — в коридорах, в саду, иногда за ужином. Они перебрасывались парой фраз, и Феликс снова исчезал за стопками книг. Хенджин не обижался. У него и самого было дел по горло. Бесконечные встречи с советниками, бумаги, которые нужно было подписывать, люди, с которыми нужно было говорить. Он почти не бывал в мастерской, почти не рисовал. Феликс знал это. И всё равно чувствовал вину. Когда у них выдавалось свободное время, они проводили его вместе. Сидели в саду под старой яблоней, молчали, смотрели на облака. Иногда Феликс читал вслух — стихи, которые находил в библиотеке, или отрывки из медицинских книг, стараясь не касаться страшных тем. Хенджин слушал, иногда засыпал. Феликс тогда замолкал, смотрел на него и думал о том, как хрупок этот человек. Как он боится его потерять. Он наблюдал за Хенджином постоянно. За его походкой, за движениями рук, за тем, как он дышит, как моргает, как поворачивает голову. Он замечал, когда Хенджин устаёт, когда ему больно, когда он пытается скрыть слабость. Он замечал всё. И с каждым днём его уверенность в «оспе, что не проходит» таяла. Всё началось с мелочи. Феликс коснулся плеча Хенджина, когда тот споткнулся на лестнице. Просто придержал, на мгновение. Хенджин не вздрогнул. Не отдёрнулся. Даже не посмотрел на него. Феликс тогда не придал значения. Подумал, что Хенджин просто не заметил. Потом был случай в саду. Феликс протянул Хенджину яблоко. Их пальцы встретились. Хенджин не отвёл руку. Не отдёрнул. Не показал, что ему больно. Феликс тогда замер. Смотрел, как Хенджин берёт яблоко, подносит к губам, откусывает. Никакой боли. Никакой реакции. Он начал проверять. Осторожно, стараясь не привлекать внимания. Клал руку на плечо Хенджина, когда они шли по коридору. Касался его запястья, когда передавал книги. Однажды, когда Хенджин задремал в кресле, Феликс взял его за руку. Держал долго. Смотрел на его лицо, скрытое вуалью. Хенджин не проснулся. Не дёрнулся. Не показал, что чувствует боль. Феликс не понимал. При «оспе, что не проходит» любое прикосновение должно было причинять страдания. Любое касание — ранить. А Хенджин не чувствовал ничего. Или делал вид. Или его болезнь была другой. Феликс снова ушёл в библиотеку. Перерыл все книги, которые мог найти. Искал другие симптомы. Другие болезни. Но ничего не подходило. Он вспомнил руки Хенджина — те, которые держал в своих. Кожа была сухой, шершавой, горячей. Но не чувствительной. Он сжимал их, а Хенджин не морщился. Не дёргался. Не показывал, что ему больно. Феликс закрыл книгу. Откинулся на спинку стула. Закрыл глаза. В голове шумело. Он не знал, что думать. Не знал, чему верить. Хенджин не боялся прикосновений. Хенджин не чувствовал боли. Тогда почему он прятал руки? Почему носил перчатки? Почему отстранялся, когда я пытался помочь? Почему его кожа была такой? Почему он врал про пожар? Вопросов становилось всё больше. Ответов не было. Феликс открыл глаза. Посмотрел на стопку книг, которые так и не смогли ему помочь: — Что с тобой? Никто не ответил. Только лампы тихо потрескивали, догорая, и где-то в коридоре слышались шаги. Он не знал, что будет дальше. Не знал, сможет ли узнать правду. Знал только, что не может оставить Хенджина. Даже если никогда не поймёт, что с ним. Даже если никогда не сможет помочь. Он встал. Пошёл к выходу. Оставил книги на столе. Вернётся завтра. И послезавтра. И каждый день, пока не найдёт ответ. В коридоре было темно. Лампы уже погасли. Феликс шёл на ощупь, чувствуя, как холодный камень отдаёт холодом сквозь подошвы. В голове крутились мысли. Хенджин не чувствует боли. Хенджин не боится прикосновений. Значит, он боялся не боли. Чего-то другого. Чего? Феликс не знал. И боялся узнать. Потому что если Хенджин врал про пожар, то, возможно, врал и про всё остальное. А если врал, значит, правда была страшнее. Он вышел из библиотеки. Закрыл за собой дверь. Прислонился к ней спиной. Закрыл глаза, в ушах стучала кровь. Он повторил: — Что с тобой? Никто не ответил. Только тишина. Только темнота. Только он сам.

***

Король умер в начале зимы, когда первые заморозки сковали землю, а листья с деревьев давно облетели. Болезнь, которая долгие годы точила его изнутри, наконец одержала верх. Он угас за несколько дней — перестал есть, перестал говорить, перестал узнавать окружающих. Лекари, включая Минхо, ничего не могли сделать. Только облегчать страдания. Только ждать. Феликс узнал о смерти короля от слуги, который прибежал в лечебное крыло с красными глазами и дрожащими губами. Он не плакал. Не мог. Король был ему чужим человеком, которого он видел всего несколько раз издалека. Но он знал, что этот день изменит всё. Для Хенджина. Для страны. Для них обоих. Похороны в королевской семье были торжественными и долгими. Траурные процессии тянулись через весь город, люди в белых одеждах шли за гробом, плакали, причитали. Говорят, в такие дни души умерших покидают этот мир и уходят в небо, чтобы наблюдать за живущими. Феликс стоял в толпе придворных, далеко от центра. Он видел гроб, покрытый белой тканью, видел королеву-мать, которая шла, не проронив ни слезинки, с прямой спиной и каменным лицом. Видел советников, чиновников, военачальников. Все они были в белом. Все они молчали. Хенджин стоял у гроба отца. Один. В белых одеждах, с повязкой на лице, с перчатками на руках. Он не плакал. Не причитал. Не показывал эмоций. Просто стоял, глядя на лицо отца, который когда-то брал его с собой в город, показывал людям, улыбался. Теперь это лицо было спокойным. Мёртвым. Феликс смотрел на Хенджина и не мог отвести взгляд. Он видел, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки в перчатках, как он дышит — ровно, глубоко, стараясь не показывать слабости. И вдруг заметил кровь. Тонкая струйка текла из носа, падала на белую ткань одежды, оставляя тёмные, влажные пятна. Хенджин не замечал. Или не обращал внимания. Или ему было всё равно. Феликс хотел подойти. Хотел вытереть кровь. Хотел обнять его, успокоить, сказать, что всё будет хорошо. Но не мог. Слишком много людей. Слишком много глаз. Он стоял на месте, сжимая кулаки, и чувствовал, как бессилие душит его. Король умер. Других наследников не было. Трон переходил к Хенджину. Это знали все. Придворные шептались, обсуждали, что будет дальше. Кто-то боялся, кто-то надеялся. Феликс боялся. Он знал, что Хенджин болен. Знал, что его тело не выдерживает нагрузок. Знал, что трон — это не только власть, но и обязанности, встречи, приёмы, бесконечные часы на ногах. Как он сможет? Как выдержит? Феликс не знал. И боялся думать об этом. Хенджин сам не хотел становиться королём. Он никогда не говорил об этом прямо, но Феликс видел. В том, как он смотрел на отца. В том, как он замирал перед портретами предков. В том, как он молчал, когда советники обсуждали коронацию. Он не хотел. Но должен был. В последующие дни они виделись всё реже. Хенджин готовился к коронации. Встречи с портными, с церемониймейстерами, с советниками. Бесконечные репетиции, примерки, обсуждения. Он возвращался поздно, уставший, и сразу уходил в свои покои. Феликс не хотел мешать. Не хотел быть лишним. Он проводил время в библиотеке. Листал книги, читал трактаты, искал хоть что-то, что могло бы помочь. Он не знал, что ищет. Не знал, что найдёт. Знал только, что должен найти. Ради Хенджина. Ради их будущего. Иногда они встречались в коридорах. Перебрасывались парой фраз. Хенджин выглядел уставшим, но держался. Феликс не спрашивал, как он. Боялся услышать правду. Боялся, что правда окажется страшнее его предположений. Так и проходили последние дни перед коронацией. Хенджин готовился к трону. Феликс искал лекарство. Они были рядом, но далеко друг от друга. Каждый в своей клетке. Каждый со своей болью. Феликс часто думал о том, что будет после коронации. Сможет ли Хенджин править? Сможет ли он скрывать свою болезнь? Сможет ли он быть счастлив? Он не знал. И боялся узнать. Иногда по ночам, когда во дворце затихало, Феликс выходил в сад. Садился под старой яблоней, смотрел на звёзды. Вспоминал детство. Их игры, их смех, их мечты. И думал о том, как всё изменилось. Как далеко они ушли от тех беззаботных дней. Он не знал, что будет дальше. Не знал, сможет ли помочь. Знал только, что не оставит Хенджина. Никогда. Даже если тот станет королём. Даже если болезнь сожрёт его заживо. Даже если останется только пепел. Он сидел в темноте, смотрел на звёзды и ждал. Чего — сам не знал. Может, чуда. Может, ответа. Может, конца. Накануне коронации они встретились во дворе. Солнце уже садилось, тени от старых сосен вытянулись, и двор погрузился в золотистый полумрак. Феликс нашёл Хенджина на ступенях, ведущих в сад. Тот сидел, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку. Лицо его, скрытое вуалью, было обращено к закату. Феликс сел рядом. Не спрашивал, как дела. Не говорил лишних слов. Просто сел и стал смотреть туда же — на небо, которое медленно темнело, на звёзды, которые начинали загораться одна за другой. Хенджин был вымотан. Феликс видел это по его плечам — напряжённым, опущенным. По его дыханию — глубокому, усталому. По тому, как он иногда закрывал глаза, чтобы отдохнуть хоть на мгновение. Феликс не заметил, когда Хенджин уснул. Сначала просто почувствовал, как его плечо стало тяжелее. Потом услышал ровное дыхание. Потом понял — Хенджин склонил голову ему на плечо и провалился в сон. Феликс замер. Боялся пошевелиться, чтобы не разбудить. Смотрел на его макушку, на тёмные волосы, на вуаль, которая чуть колыхалась от дыхания. Ему было тепло. И страшно. И грустно. И радостно — всё одновременно. Он сидел так долго. Смотрел на звёзды, которые становились всё ярче, слушал, как Хенджин дышит. И думал о том, что завтра этот человек станет королём. Что его жизнь изменится навсегда. Что их жизнь изменится навсегда. А потом он вспомнил об игле. Он подготовил её заранее. Маленькую, тонкую, острую. Она лежала в рукаве его одежды, завёрнутая в кусок чистой ткани. Феликс достал её. Посмотрел на остриё, которое блестело в свете луны. Руки дрожали. Он не знал, правильно ли то, что он собирается сделать. Не знал, имеет ли право. Но он должен был узнать. Должен был понять. Должен был проверить. Он взял руку Хенджина. Осторожно, стараясь не разбудить. Сквозь бинты нащупал место между пальцами — там, где кожа была тоньше, где игла войдёт легче. Он вонзил её. Глубоко и резко, в одно движение. Хенджин не проснулся. Даже не дёрнулся, даже не вздохнул. Спал, как раньше, положив голову на плечо Феликса. Феликс вынул иглу. Из ранки показалась кровь — сначала капля, потом тонкая струйка. Она стекала по бинтам, пачкала их, впитывалась в ткань. Хенджин не чувствовал ничего. Феликс смотрел на кровь, на бинты, на руку, которая лежала в его ладони. Внутри всё похолодело. Он вдруг понял. Понял, что это не оспа и не ожоги. Не то, что он думал. Это было что-то другое. Что-то, что крадёт чувства. Что-то, что забирает боль. Что-то, что не лечится. Он знал, как это называется, но не знал, откуда оно берётся. Знал только, что Хенджин болен. И что он, Феликс, не может ему помочь. Он убрал иглу. Вытер кровь краем своей одежды, поправил бинты. Хенджин всё спал. Не чувствовал, не знал. Они просидели так ещё немного. Феликс смотрел на звёзды. Хенджин спал. А потом Феликс осторожно, боясь разбудить, переложил голову Хенджина на своё плечо поудобнее. И закрыл глаза. Время шло. Луна поднялась высоко. Двор погрузился в темноту, только редкие фонари освещали ступени. Феликс знал, что скоро нужно будет расходиться. Завтра важный день. Завтра коронация. Феликс тихо позвал: — Хенджин, просыпайся. Хенджин открыл глаза. Посмотрел на него. В его взгляде не было удивления. Только усталость: — Я уснул. Феликс: — Да. Хенджин: — Прости. Феликс: — Не извиняйся. Хенджин поднялся. Поправил вуаль. Посмотрел на свои руки — на бинты, которые пропитались кровью. Феликс не знал, заметил ли он. Не спросил. Хенджин: — Мне пора. Феликс: — Да. Хенджин: — Завтра... завтра будет тяжёлый день. Феликс: — Я знаю. Хенджин посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах было что-то, чего Феликс не мог прочитать. Благодарность? Боль? Страх? Хенджин: — Спокойной ночи. Феликс: — Спокойной ночи. Хенджин ушёл. Феликс остался один. Он сидел на ступенях, смотрел на звёзды и чувствовал, как внутри всё холодеет. Он должен был узнать. Должен был проверить. Теперь он знал. Теперь он не мог сделать вид, что ничего не случилось. Он поднялся. Пошёл в лечебное крыло. Минхо сидел за столом, перебирая бумаги. Лампы горели тускло, отбрасывая на стены длинные тени. Феликс влетел без стука, не поздоровался, не извинился: — Это проказа? Минхо поднял голову. Посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Не удивился, не спросил, откуда он знает: — Да. Феликс замер. Минхо продолжил: — Неизлечимая форма. Слова упали в тишину, тяжёлые, как камни. Феликс смотрел на Минхо, не видя его. Перед глазами стоял Хенджин. Его руки в бинтах. Его лицо, скрытое вуалью. Его глаза, которые смотрели на Феликса с такой надеждой. Голос Феликса дрожал: — Как долго? Минхо: — С детства, болезнь прогрессирует медленно. Но необратимо. Феликс сел. Не почувствовал, как. Просто оказался на стуле, сжимая край стола побелевшими пальцами: — Он знает? Минхо: — Всё знает. С самого начала. Феликс: — Почему вы не сказали мне? Минхо долго молчал: — Он не хотел. Боялся, что вы уйдёте. Или что останетесь из жалости. Он не знал, что хуже. Феликс закрыл глаза. В голове шумело. Внутри всё сжималось — боль, страх, отчаяние. Он думал о том, как Хенджин отстранялся, когда он пытался помочь. Как он говорил «не надо». Как прятал руки, как прятал лицо. Он не боялся боли. Он боялся за него. Боялся, что Феликс узнает. Боялся, что Феликс заразится. Боялся, что Феликс останется. Феликс: — Что теперь? Минхо: — Ничего. Ничего не изменится. Он станет королём. Будет править. Будет скрывать свою болезнь. Будет умирать медленно, день за днём. Феликс: — А я? Минхо: — Вы можете остаться. Или уйти. Решать вам. Феликс открыл глаза. Посмотрел на Минхо. В его глазах не было жалости. Только правда. Феликс произнес: — Я останусь. И вышел. Коридоры были пусты. Лампы горели тускло, отбрасывая на стены длинные тени. Феликс шёл медленно, не чувствуя ног. В голове крутились мысли. Хенджин болен. Неизлечим. Будет умирать. А он ничего не может сделать. Он остановился у окна. Посмотрел на звёзды, которые светили так же ярко, как в детстве. Вспомнил сад, старую яблоню, Хенджина, который протягивал ему руку. «Приходи ещё. Я буду здесь». Он пришёл. Спустя столько лет. Но уже ничего не изменить. Завтра Хенджин станет королём. Наденет корону, сядет на трон. Будет править. А Феликс будет рядом. Смотреть. Ждать. Надеяться. Он не знал, сколько ему осталось. Не знал, сколько боли впереди. Знал только, что не уйдёт. Не сможет. Не захочет. Он посмотрел на свои руки. На пальцы, которые держали иглу. На ладони, которые помнили тепло Хенджина. — Я останусь, — прошептал он. Никто не ответил. Только ветер шумел за окном, и где-то вдалеке кричали чайки. А в небе загорались новые звёзды. Холодные. Далекие. Вечные.