Вторая страница биографии

В архиве статистического учреждения всегда пахло одинаково. Это была густая, почти осязаемая смесь запахов старой бумаги, тяжелого переплётного клея и какого-то особенного, застоявшегося спокойствия. Людмила Прокофьевна не любила это место. Вернее, она годами убеждала себя, что ей здесь попросту скучно, хотя на самом деле её пугала эта мертвенная тишина. В архиве было множество забытого: и досье юных работников, которые жаждали вносить нечто новое в свое дело, а сейчас выполняют рутинные обязанности, и множество отчётов, ставшие уже как пару лет назад макулатурой, и прочего ненужного бытового хлама, который не вмещается в кладовой. Она пришла сюда по делу. Ей нужно было во всех подробностях изучить личное дело Новосельцева, чтобы окончательно понять, что это за человек, которому вчера хватило наглости и хамства сказать ей такие оскорбительные слова. И как раз Людмиле Прокофьевне вспомнилось, как Юрий Григорьевич настаивал взять на освободившуюся должность начальника отдела именно Анатолий Ефремовича, что насторожило её ещё больше. Калугина доверяла лишь одному способу проверки своих работников - изучению личного дела, в котором не будет лишних комментариев коллег и не подтвержденной информации, навеянной от левых источников. В архиве было невыносимо душно. Пыль здесь, казалось, не выветривалась со времен основания Москвы, она висела в воздухе, искрясь в тонком луче света, пробивающемся сквозь маленькое окно под потолком. Людмила Прокофьевна медленно шла вдоль бесконечных стеллажей. На кончиках пальцев быстро собрался тонкий серый налет, но она даже не поморщилась. Она искала букву «Н», но рука сама собой замерла чуть раньше. Глаза зацепились за корешок, который не должен был её волновать. «Калугина Л. П. Начало деятельности: 1964 год». Людмила Прокофьевна помедлила, оглянулась на закрытую дверь архива и осторожно вытянула папку. На первой же странице была вклеена фотография. С пожелтевшего снимка на неё смотрела девушка, которую она почти забыла. Это была Люся. У неё были короткие, но мягкие, словно сотканные из пуха, волосы, напоминавшие чистые солнечные облачка. Отец всегда смеялся, когда она в очередное утро тщетно пыталась их расчесать или хоть как-то усмирить перед зеркалом. Он говорил, что это её характер лезет наружу, такой же упрямый и непокорный, как эти завитки. На фотографии Люся улыбалась. В её глазах светилось то самое глупое и прекрасное ожидание счастья, которое бывает только в молодости, когда кажется, что весь мир лежит у твоих ног. А потом в её жизни появился тот человек. Его звали... впрочем, имя теперь действительно не имело никакого значения. Людмила Прокофьевна вычеркнула его из своей памяти так же безжалостно и окончательно, как вычёркивала грубые ошибки в годовом отчёте. Но сердце, в отличие от архива, помнило все. Этот молодой человек был удивительно красив и умел быть пугающе убедительным. Он шептал ей сладкие слова, обещал светлое спокойное будущее, уверял, что на свете женщины милее, красивее, умнее чем она нет. А потом всё резко оборвалось: нашлась и милее, и красивее и умнее. И ей стала её лучшая подруга. Это было так банально, что от осознания этой простоты становилось тошно. Предательство оказалось не огромной трагедией, а мелким, грязным эпизодом, который, тем не менее, выжег внутри Людмилы всё живое, оставляя лишь мертвую основу, пропитанную одной лишь ненавистью к любви. Именно тогда, тринадцать лет назад, Людмила Прокофьевна приняла решение больше никогда не быть беззащитной. Она начала методично вытравливать из себя Люсю. Первым делом она взялась за волосы. Те самые солнечные облака, которые так любил отец, были безжалостно залиты тяжелым воском и прижаты к голове жесткой щеткой. Она хотела, чтобы ни один волосок не смел выбиться из строгой укладки, как не смела выбиться из-под контроля ни одна её эмоция. Она купила этот ужасный коричневый костюм, который сидел на ней как панцирь, скрывая любую намек на женственность. Она надела огромные очки в роговой оправе, превратив их в стеклянную стену между собой и окружающим миром. Стоя сейчас в полумраке архива, Людмила Прокофьевна вдруг с пугающей, болезненной ясностью поняла одну вещь. Она все эти годы строила вовсе не крепость, как ей казалось. Она построила склеп. И сама же замуровала там ту девочку с кудрями. Все эти тринадцать лет она была всего лишь черствым директором. Она не жила по-настоящему, не дышала полной грудью, а просто исправно функционировала. Она была эффективным механизмом, который вовремя выдавал показатели, составлял графики и распекал подчинённых. – Я же сама себя... - Эта мысль пронеслась в голове, горькая и острая, как красный перец. Она посмотрела на свои руки, испачканные архивной пылью. Эти руки никогда не обнимали никого все эти годы, они подписывали указы и перекладывали бумаги, но не чувствовали ни секунды человеческого. Она вспоминала запах и шум моря, как же она его любила, но сейчас ей оставалось лишь касаться воспоминаний о нём, каждый день вдыхая только запах типографской краски. Её жизнь превратилась в сплошные отчеты и посещение министерства, где не было места для случайной радости или спонтанного смеха. Она вспомнила, как отец проводил рукой по её голове, запутываясь пальцами в её кудряшках. —Характер наружу лезет, — снова прозвучал в памяти его голос.А где теперь этот характер? Он превратился в холодную исполнительность и суровость, которую все вокруг принимали за черствость. Людмила Прокофьевна почувствовала, как под слоем воска на её волосах зудит кожа, словно те старые кудри пытались пробиться сквозь химический плен, требуя свободы. В коридоре послышался какой-то шум. Кабинетный мир снова заявлял о своих правах. Калугина вздрогнула и резким, почти испуганным жестом захлопнула папку со своим делом. Она быстро засунула её обратно на полку, в самый дальний угол, где было побольше пыли. Лицо её мгновенно преобразилось. В одну секунду оно стало привычно каменным, взгляд приобрел ту самую свинцовую тяжесть, от которой сотрудники учреждения невольно втягивали голову в плечи.Она снова была Калугиной. Директором. Мымрой.Она нашла папку Новосельцева. Схватила её почти грубо. Тяжёлая папка привычно легла в руки.Людмила Прокофьевна поправила очки, которые снова стали её надёжной броней. — Идёмте, Анатолий Ефремович, — пробормотала она под нос своим обычным голосом. — Будем изучать вашу... некомпетентность. Она вышла из архива, держа спину неестественно прямой.