tears and flowers

Эдельвейс вылетает из горла вместе с двумя каплями крови, которые пачкают грязный ободок унитаза в клубном туалете. За ним Тилл выкашивает ещё пару лепестков и вытирает влажные губы тыльной стороной ладони. Он поднимает голову и смотрит на хмурое и уставшее лицо. Подводка чуть потекла, но это не то чтобы критично, да и Тиллу вполне подходит — развязный солист и гитарист рок-группы должен выглядеть именно так. Ладонь сама лезет поправлять прилипшую ко лбу чёлку, но это не особо имеет вес — шапка всё равно всё скроет. Иван ненавидит эту шапку. А Тилл ненавидит угождать. Поэтому натягивает шапочку бини назло и выходит из туалета, поджигая сигарету прямо по пути. Горло всё ещё ссаднит после кашля цветами, и дым вот точно не делает ситуацию лучше, но на это плевать. Если получать боль, то от всего сразу: от чувств, от их последствий и от попыток заглушить растущую обиду и злость. — Здесь нельзя курить, Тилл. Выйди на улицу. Блядина. Тварь. Мразь. Сука. Тилл может придумывать оскорбления ещё долго — словарный запас вполне позволяет, но вместо этого просто кидает злобный взгляд на Ивана и с трудом сдерживает себя, чтобы не потушить сигарету прямо об него. — Иди нахуй. Они должны сказать нам спасибо, что мы приехали в их жалкий клубешник. Хочу курить и буду. Лицо Ивана привычно невозмутимое, что злит ещё сильнее. Его губы не давят даже подобие ухмылки, а брови не сводятся к переносице. Нечитаемый придурок. — Я не буду оплачивать штраф. Мне хватило того раза, когда ты кинул микрофон в люстру, и она разбилась. Ты хоть понимаешь, что больше нас не пустят в этот бар в том городе? А во втором нормальном клубе там нас кинули в черный список из-за того, что ты подрался с охранником, когда тот якобы косо на тебя посмотрел. Такими темпами никаких туров нам не светит. «Unknown Sorrow» в чёрных списках во всех чёрных списках всех… Закончить Ивану не дают. Тилл тушит сигарету подошвой и яростно плюется словами: — Да отъебись уже! Понял я, блять! Доволен? Пойдем на сцену уже. Выражение лица Ивана не меняется и остаётся привычно спокойным и безэмоциональным, что точно не сравнится с бурей внутри Тилла, которая видна невооружённым взглядом. Они быстрым шагом доходят до гримёрки, где остаётся лишь взять гитару Тилла, а потом выйти на сцену. Там чувствуется свобода. Самая настоящая свобода. Медиатор буквально носится по струнам, Тилл не поёт, а скорее орёт в микрофон, пока мягкий, но низкий голос Ивана не сменяет его, подхватывая строчки песни. Толпа в восторге. Они подпевают, в большинстве случаев перекрикивая дуэт, но от этого только лучше. Тилл в восторге, мешающимся с натуральным экстазом от того, какие эмоции вызывает их музыка. Конечно, тексты пишет он, как и большую часть мелодии, но забирать все лавры себе не хочется. Вклад Ивана имеет огромный вес. Никто кроме него никогда не сможет так грамотно подправить лирику, заменив буквально пару слов, а минусовку сделать более гармоничной. Но настоящую гармонию создаёт дуэт их голосов. Основной вокал Тилла — хриплый, громкий и крикливый. Бэк-вокал Ивана — звучный, чарующий и, если бы не шумный минус, почти усыпляющий. Конечно, по отдельности они звучат неплохо. Даже хорошо. Но вместе это что-то большее, чем обычный рок-дуэт. Будто бы солисты буквально чувствуют друг друга. Будто бы буквально рождены, чтобы петь вместе. Будто бы их голоса созданы, чтобы иногда сливаться в один. Так говорят все: продюсеры, общие знакомые, фанаты, случайные слушатели. И, как бы Тилл не отрицал, ему нравится это осознавать. Вот только гармония есть только на сцене и на студии. Вне неё сложнее. Близость, которая была исключительно в начале, когда Тилл был амбициозным костлявым уже-почти-не-подростком, а Ивану совершенно не нравились перспективы становления музыкальным критиком после успешного окончания консерватории, испаряется с каждым днём. Они ссорятся чаще, чем разговаривают нормально. Вернее, ссорится в основном Тилл. Иван же продолжает гордо держать лицо и стоят на своём так, будто его не пробивает ни одно оскорбление «друга». На деле ему, конечно, больно. Вот только Тилл не должен знать об этом. Это лишь окончательно сломает и без того нестабильные дружески-деловые отношения. Иван тот, кто обязан быть сильным и нерушимым, будто это правда поможет удержать то, что ускользает как песок сквозь пальцы. «Гармоничный» дуэт должен балансировать хоть как-то. Последняя песня на концерте всегда должна производить фурор и окончательно добивать толпу, заставляя визжать от восторга. Медиатор в руке Тилла скользит по странам гитары почти отчаянно, пока пальцы другой руки зажимают аккорды. Его голос вторит толпе, вижза в ответ строчки песни из самого популярного альбома, пока вокал Ивана не заменяет его своим низким тембром. И Тилл уже не смотрит на толпу. Он смотрит на то, как Иван сжимает обеими руками микрофон, как своим блядским ртом буквально влюбляет зрителей в себя, и понимает, что ничуть не лучше всех придурков в зале. Стоит просто отвести взгляд. Не смотреть. Не пялиться. Заставить себя сосредоточиться на музыке. Но Тилл не может. Просто не может. Иван поёт настолько блядски красиво, что хочется либо кончить, либо убить себя. Тилл хватает гитару, новую — подарок от одного из менеджеров, и резко ударяет её об пол. Иван бросает короткий взгляд возвращается к пению, пока толпа то удивлённо кричит, то тупо подпевает. И Тилл не останавливается, а несколько раз размахивает гитарой так, будто бы надеется сломать её. А после спокойно возвращается к игре, словно ничего и не произошло. Словно и не было никакого срыва. Последний аккорд пронзает зал, и Тилл криво кланяется и сразу же смывается за кулисы, оставив гитару прямо на сцене. Горло снова сдавливает, и он готов выкашлять целый букет прямо здесь, но успевает добежать до туалета. Замок быстро защёлкивается, и ситуация повторяется: Тилл скрючивается над унитазом, пытаясь достать цветок из горла. Эдельвейс почти распустился, видимо, ругань перед концертом помогла болезни усугубится. Вслед за цветком лезут лепестки в таком количестве, что задышать нормально получается только спустя пару минут. Тилл с горечью смотрит на то, что остаётся в унитазе. В туалетной воде плавают три бутона, один цветок и куча белых лепестков. Так и умереть от цветочного удушья недолго. Залиться кашлем прямо на концерте, начать задыхаться, упасть, закрыть глаза и больше никогда их не открывать. Звучит как план на следующий тур. Тилл выходит из туалета и идёт на задний двор, надеясь скоротать время хотя бы там. Гримёрка у них общая, и наткнуться сейчас на Ивана совсем не хочется. Не хочется слушать очередную лекцию о том, что курение вредно для голоса, а выкид на сцене был верхом безрассудства, не хочется давиться собственными чувствами на грани любви и абсолютной ненависти, не хочется давать себе надежды от секундной близости и нежности. Когда всё это начиналось, счастье в виде сопливой любовной истории, от которой фанаты будут хлюпать ночами, было реально. А сейчас они слишком чужды друг другу, чтобы позволить случиться чему-то кроме грязного секса лишь бы «выпустить пар». Проще закрутить интрижку с фанаткой или кем-то из менеджеров. Тилл крутит колёсико зажигалки и наконец-то закуривает в спокойствии, зная, что не услышит раздражающих наставлений и упрёков. Дым растворяется в воздухе вместе с навязчивыми мыслями в голове. Может, Иван никакой не мудак. Просто хороший друг, который искренне беспокоится о том, что дальше будет с их карьерой и самим Тиллом. Может, он забирает рюмки, не потому что зануда, а потому что заботится. Может, он просто слишком ценит Тилла, чтобы позволить ему травить себя. Может, именно поэтому два года он впервые сорвался на крик и мат, когда увидел друга с косяком, который ему сунули в руку на какой-то тусовке со словами: «Просто уже расслабься, чувак. Ты слишком злобный для рокера». И, может, именно эта забота не позволяет разлюбить. Бычок летит на землю, и Тилл тушит его каблуком ботинка, а после идёт в гримёрку. Иван скорее всего сейчас болтается с менеджерами, обсуждая все рабочие моменты, в которые Тилл совсем не хочет лезть, так что гримёрка свободна. Но реальность вот вообще не совпадает с мыслями. Первые несколько секунд Тилл тупо хлопает глазами, стоя на пороге. На диване в углу гримёрки в коленно-локтевой стоит какой-то парень, а лицо Ивана удобно расположилось между ягодиц. Изо рта неизвестного, вероятно, это кто-то из фанатов, льются сладкие стоны, пока Иван вылизывает его задницу. — Блять! — наконец приходит в себя Тилл. — Ты мог, сука, снять номер в отели, перед тем как трахать кого-то своим шлюшьим языком?! Привет, я Тилл, и я тоже состою в этой группе! И мне тоже нужна гримёрка! Но Ивану, кажется, вот совершенно наплевать. Он отстраняется от чужой задницы, неспешно лезет к лубриканту, растирает его по пальцам и заменяет ими язык. И только после этого отвечает, пока парень продолжает стонать, будто бы его ничего не смущает: — Я думал, ты уехал. Извини, Тилл, но если ты уверен, что можешь вести себя так, как захочется тебе, то почему я не могу? Почему ты уверен, что всё должно идти по твоему сценарию? Почему думаешь, что можешь ни с того ни с сего начать бить дорогую гитару об пол, а я не могу заняться хорошим сексом после концерта? Щёки мгновенно заливаются краской. — Делай, блять, что хочешь. Трахайся, где и с кем хочешь. Дай вещи заберу. Тилл быстро хватает куртку и рюкзак и пулей выбегает из гримёрки, а после из клуба. Машина с нанятым заранее водителем ждёт на том же заднем дворе, и, зайдя, Тилл со всей силы хлопает дверью, заставляя мужчину нахмуриться. — В отель, — коротко бросает парень. — А второй музыкант..? — Вам платят за вопросы или за то, что вы нас возите? Больше вопросов не следует. Огни ночного города проносятся за окном, но Тиллу совершенно не хочется смотреть туда. Он тупо рассматривает дырки на своих джинсах и вяло перебирает пальцами ткань, будто пытаясь разорвать её ещё сильнее. Чувству, спирающему горлу, Тилл давно нашёл название, но озвучивать его просто отвратительно. Ревность. Ревность, пожирающая с головой и уничтоющая абсолютно всё внутри. То, что Иван смазливый и нравится аудитории, признать было несложно. То, что на концертах его буквально раздевают глазами, — немного труднее. То, что иногда он ненавязчиво флиртует с фанатами, укладывалось в голове с огромной болью. Но это добивает. И смириться кажется чем-то нереальным. Тилл вероятно просто такое же развлечение, к которому проявляют чуть больше заботы из-за своеобразной привязанности. Машина тормозит у отеля в самом центре города, и парень коротко прощается с водителем и в качестве извинений за свою грубость оставляет пару купюр чаевых. Он быстро преодолевает расстояние в виде пары этажей и уже через пять минут расправляется с мини-баром в своем номере. Пускай это люкс, коньяк здесь отвратительный. Маленькая бутылочка осушается за считанные минуты, и за ней следует отвратно горькая водка. Алкоголь бежит по горлу, но желанное расслабление не приходит. Только сильное желание выкашлять ещё пару эдельвейсов. Тилл пулей бежит в туалет и склоняется над унитазом. Бутоны идут легко в отличии от распустившихся цветов, которые встают поперек горла. Приходится залиться хриплым кашлем, чтобы ебучий эдельвейс наконец вышел. Не красивый, а помятый и заляпанный кровью. Мерзость. Кнопка слива не помогает уничтожить улики, и приходится с руками лезть в унитаз, а потом нести всё в мусорку. Тилл валится на мягкую двухспальную кровать и допивает водку, которая буквально обжигает разодранные кашлем и цветами стенки горла. Нужно пережить эту ночь, а утром сделать вид, что всё в порядке, и поехать в следующий город. Дверь распахивается. Тилл поворачивает голову слишком вяло: прекрасно знает, кто будет на пороге. — Чего тебе? Иван не выглядит раздраженным, да и строго говоря он никогда так не выглядит, а во взгляде нет ни капли строгости. Только странное беспокойство. На плече висит чехол с гитарой Тилла, той, которую он так усиленно пытался сломать на концерте. Его губы, обычно пухлые, сейчас поджаты, будто бы он за что ужасно волнуется. — Ревнуешь? Блядство. Иван читает Тилла так, будто он не просто открытая книга, а огромная вывеска посреди улицы. Хочется драться и наброситься с очередными обвинениями, но Тилл держится и просто молчит. В их взаимоотношениях молчание всегда говорит в сотню раз громче любых криков. Иван делает несколько широких, но почему-то неуверенных шагов в сторону кровати и просто встает рядом, нависая над Тиллом. — Тот парень — один из сотрудников клуба. Хотел познакомиться с тобой через меня. Вот как. Тилл недоверчиво вскидывает брови, будто бы услышал самую бредовую вещь на свете. И по факту это действительно самая бредовая вещь на свете. Кто в здравом уме будет вылизывать задницу человеку, который просит номер твоего друга? — Чего?! Хотя, Иван не особо тянет на человека в здравом уме. — Он просил твой номер. — И ты решил вылизать его задницу, а потом трахнуть? Ты понимаешь, что ты несешь, Иван?! Секунда молчания, и Иван с видом провинившегося щенка резко меняет тему: — Ты пил? Ты всё-таки ревнуешь? Тилл буквально уничтожает его взглядом, а после чуть приподнимается на локтях и хватает чужое запястье. Он тянет на себя с какой-то неведомой силой и заставляет Ивана нависнуть над собой. — А ты? Ты, блять, ревнуешь?! Может, бесишься? Скажи, Иван, тебя ведь всё-таки вывело из себя то, что я творил на сцене? Хватит уже строить из себя образ непоколебимой каменной стены, которой на все наплевать! Хватит делать вид, что тебе нормально отдуваться за каждый мой выебон! Тилл знает, что провоцирует. Знает, что ведет себя как пубертатный подросток, которому не хватает внимания. И ему до ужаса хочется, чтобы Иван наконец-то повелся. Тот лишь захватывает чужие запястья и поднимает руки над головой, прижимая к кровати. Черный густые брови наконец-то хмурятся, и Иван маниакально облизывает губы. — Ты так хочешь побыть «плохим мальчиком», Тилл? Так жаждешь наказания за всё это? — голос звучит глухо и немного хрипло, а зрачки так расширяются, что глаза становятся полностью черными. А Тилл хочет. До ужаса, до дрожи в коленках, до спертого дыхания и узла в животе. Их отношения никогда не придут в здоровый вид — так уж сложились обстоятельства, так почему нельзя просто, блять, грязно потрахаться и забыть обо всем на утро, продолжив собачиться? И нет ни одного аргумента «против». — Ну же, Иван. Я знаю, что ты хочешь этого так же сильно, — вообще-то не знает, а просто хранит надежду, — трахни меня так грубо, как только можешь. И они целуются. В поцелуе вместе с привычной развязностью таится какое-то отчаяние. Тилл сходу толкается языком в рот Ивана, обхватывая его талию ногами, пока тот просто отвечает: проходится своим языком по кромке зубов, по металлической штанге и по нёбу. Они целуются с такой жадностью, будто делают это в последний раз и пытается просто проглотить языки друг друга. Пока одна ладонь Ивана сжимает запястья, вторая лезет под майку и оглаживает каждую часть тела: плоский живот, ребра, грудь и соски. Тонкие длинные пальцы сжимают один и крутят металлическую штангу туда-сюда, заставляя Тилла тихо простонать в поцелуй. Он на секунду дергает запястьями от резкого желания схватить черные волосы, но Иван лишь отстраняется и отрицательно качает головой, пока губы наконец-то складываются в хитрую ухмылку. — Ты же хотел наказания. Раз так, то мы играем по моим правилам, милый. Да. Тилл хотел именно этого. Своим отчаянным молчаливым криком он добивался именно такого отношения Ивана к нему. Не привычного холодного спокойствия, в котором не было ничего кроме болезненной отстраненности. Не этой надменности. Не этих колких замечаний о том, в чём Тилл снова ошибся. В их взаимоотношениях больше нет места дружеской атмосфере, а тем более любви. Зато есть место этой порочности с открытым финалом — точка между ними вряд ли будет поставлена. И между тем холодные пальцы развязывают галстук, стаскивают майку и подбираются к ширинке джинс. Языком Иван проводит по шее и тут же прикусывает, буквально откусывая кусочек кожи, словно желая забрать его себе. Он не просто всасывает кожу, а оставляет метку — багровую и яркую. И Тиллу даже нравится. Нравится орать своим видом, что что-то между ними да есть. — Сними свою блядскую водолазку, — не просит — приказывает, — думаешь, один тут можешь засосы ставить, а? Иван повинуется с какой-то собачьей верностью. Без лишних вопросов отпускает запястья и стягивает чёрную водолазку, оголяя грудь. Живот и часть ребер обвивает татуировка из сороконожки, и Тилл её абсолютно обожает. Он впивается глазами в каждую черную деталь на коже, рассматривая так, будто никогда не видел не то что татуировку, а самого Ивана. — Так нравится? — хмыкает тот, снова смыкая запястья Тилла своей ладонью над головой. — Пф-ф, — усмехается он, — не впечатляет. Ты сотню раз светил передо мной своим торсом. И Ивана явно не устраивает эта реакция. Он резко прижимает согнутое колено к чужому паху и не только надавливает, но ещё и двигает им вперед-назад. Тилл резко стонет от такого неожиданного давления, нетерпеливо дергает ногой, которую снова закинул партнеру на талию, и смотрит почти умоляюще. Эти игры полностью сводят с ума. — А так? Всё ещё не впечатляет, милый? — Блять! — шипит Тилл. Иван плавно опускается к его уху, облизывает раковину, прикусывает мочку и томно шепчет: — Отвратительно, Тилл. Тебе самому не стыдно? Ты столько ругаешься, а просто попросить не можешь. И это всё ещё часть сводящей с ума игры. Тилл жмурит глаза, уже натурально стыдясь не столько собственной ругани, сколько того, что ему придется просить. Он затеял всё это сам: сам привлёк внимание, сам глупо заревновал, сам уехал в отель и сам начал провоцировать. Но когда дело дошло до реальных действий, стыд накрыл с головой. А вот Иван, кажется, целиком и полностью наслаждается красными щеками и поджатыми губами. — Открой глаза, Тилл, — снова обжигающий шёпот, — я не сделаю ничего как минимум до тех пор, пока ты не будешь смотреть на меня. И Тилл всё ещё сам виноват в том, что устроил это. Он открывает глаза и смотрит ужасно стыдливо. Весь озорной настрой, наглость и приказной тон пропадают, оставляя только смущение, которое мешается с бесконечным желанием, перебивающим всё. Тилл слабо выдыхает и пытается приготовить себя к такой просьбе. — Сделай, сука, уже что-то, Иван! Заебешь оттягивать! — Тилл, я же сказал, что ты ужасно много ругаешься. Просто попроси меня. Культурно. Блядство. Он что садист ебучий?! — Иван, — Тилл делает глубокий вздох, — пожалуйста, ты можешь просто взять и трахнуть меня прямо сейчас? Возможно, слово «трахнуть» звучит не слишком культурно, но Ивана, кажется, всё устраивает, раз он с блаженной улыбкой расстегивает молнию на джинсах и снимает их, оставляя Тилла в одном белье. Действовать одной рукой явно не слишком удобно, судя по медлительности, хотя, возможно она была намеренной, но отпускать запястья он явно не хочет, наслаждаясь скованностью Тилла. Тот мог бы злиться, бить ногами и истерить, если бы ему самому до ужаса не нравилось свое положение сейчас. Он не тот, кто может подчиняться в жизни. Но постель — совсем другая история. Губы Ивана обхватывают проколотый сосок, язык теребит штангу, пока сам Тилл выдает сдавленный стон, на что Иван лишь хмыкает и прикусывает кожу рядом, оставляя засос. Будто бы, блять, метит. Он продолжает играть с сосками, заставляя снова и снова тихо мычать. Язык то приятно мажет, оставляя после себя холод на коже, то зубы кусают чуть грубо ровно так, как нравиться самому Тиллу. За столько лет Иван отлично изучил его сексуальные предпочтения и точно так же отлично научился их удовлетворять и подстраиваться под них. Тилл любит резкость, грубость и ненавидит подчиняться до тех пор, пока сам не попросит об этом. И угадать в каком настроении он сегодня почти невозможно. А сам Тилл научился разве что прямо озвучивать свои желания, а не ждать пока Иван догадается. И сейчас ему откровенно надоели эти прелюдии. Тилл слабо пинает партнера ногой и недовольно бормочет, почти приказывая — Давай, сука, быстрее. Мне надоели твои телячьи нежности. Иван поднимает голову, ухмыляется и в отместку кусает ключицу чуть сильнее, а потом всё-таки отпускает запястья и лениво встает с кровати, чтобы порыться в собственной сумке. Презервативы и смазка лежат там всегда. Набор порядочного джентельмена. Одна минута, и он сидит между разведенных ног Тилла, который предварительно закинул себе на плечи. Смазка льется на длинные тонкие пальцы, и Иван растирает её, разогревая. Средний палец он подставляет ко входу и кружит им пару секунд, словно предупреждает, а потом тот толкается внутрь. Тилл жмурит глаза, пытаясь привыкнуть к почти забытым ощущениям, и слабо кивает, давая знак, что можно продолжать. И, боже блять, то, насколько правильно действует Иван, сложно описать не самым широким словарным запасом Тилла. Он сгибает палец и сходу давит на простату, выбивая вот вообще не тихий стон, к которому Тилл не особо был готов. Тот вообще не успевает заметить, как в нем оказывается два пальца, которые скорее не растягивают его, а очень методично трахают так, что он вполне может кончить только от них. Стоны предательски громкие, а зубы впиваются в нижнюю губу, чтобы хоть кто-то заглушить этот хаос. — Тебе так хорошо от одних моих пальцев? — самодовольно хмыкает Иван. — Неужели ты так давно не трахался? Тилл пытается кинуть хмурый и недовольный взгляд, но получается слабо. Ему слишком хорошо прямо сейчас. — А тебе что? Даёт каждый мальчик из слэма? Ухмылка Ивана становится только шире. — Завидуешь? — Замолчи и трахни меня, блять, своим членом, а не пальцами. Иван повинуется. Будто бы хоть раз не делал этого. Он быстро снимает брюки вместе с бельем, раскатывает презерватив по члену, и спустя словно пару секунд Тилл чувствует головку у своего анального отверстия. Входит Иван, конечно же, плавно и с новой щедрой порцией смазки. Это не ощущается болезненно, разве что немного неприятно с самого начала, но привыкнуть к ощущению заполненности не составляет много времени. Тилл смотрит с неким вызовом, будто полноценно трахнуть его для Ивана это что-то, что может напугать. И вся нежность тут же кончается. Толчки набирают почти что невыносимый темп сразу, а весь вызов исчезает из взгляда. Стоны, шлепки кожи об кожу и бормотание Тилла, которое тут же срывается на крик, да и по большей части он просто ругается, будучи не особо в силах сообразить что-то внятное: — Блять, Иван! Сука, сука, сука! Но в глазах Ивана не читается привычная насмешка. Только тревога и страх, что Тиллу больно в худшем смысле этого слова. Он резко замедляется и прижимается лбом к лбу. — Тилл… Тебе плохо? Я слишком груб? — голос буквально дрожит. — Нет. Всё… Нормально. Мне просто очень хорошо. Просто, блять, продолжай вести себя так. И, слава богу, на губы Ивана возвращается та ухмылка, а толчки набирают прежний темп. Тилл вцепляется ногтями в его спину, оставляя следы-полумесяцы там, пока стонет до отвратительного громко. Ему хочется зажать рот ладонью: то ли от странного позора из-за собственного шума, то ли чтобы гости соседних номеров не начались жаловаться. Хотя, в таких отелях хорошая шумоизоляция. Тилл проверял. Но странный акт заботы не выходит из головы, пускай Иван и трахает его сейчас словно сумасшедший и шепчет прямо на ухо о том, как Тилл отвратительно и вызывающе себя вёл на концерте, какой он «плохой мальчик», как хорошо внутри него и какой он красивый. И ещё примерно сотня пошлостей, которые вылетают из мыслей мгновенно. И всё-таки почему Иван так испугался? Почему ему вдруг стало так страшно, что он причиняет боль, если он делает это почти ежедневно любым едким подколом? Почему ему вообще не всё равно?! И Тилл без понятия. Может, он спросит об этом после. Не сейчас, когда ему так хорошо. Рука Тилла будто сама тянется к члену, потому что сейчас до ужаса хочется кончить, но Иван со странной силой хватает за запястье и качает головой. — Если хочешь кончить, просто попроси. Я сам дам тебе это, Тилл. Если бы у того были силы, он бы выгнул бровь и разозлился, но сейчас… Сейчес остается только попросить: — Блять… Иван, просто подрочи мне уже! — Культурнее, милый. Ублюдок. Просто чёртов ублюдок. — Иван! — вспыхивает Тилл на последнем издыхании. — Подрочи мне, пожалуйста! — Хороший мальчик. Ха. Самый, блять, лучший. Рука Ивана опускается на член и дрочит точно так же быстро, как член входит внутрь. Секунда — Тилл чувствует неприятную пустоту, ещё секунда — шлепок кожи об кожу и волна удовольствия по всему телу, которая сопровождается громким хриплым стоном. По щеке начинает течь слеза, и Тилл не совсем понимает от удовольствия или от чувств, которые его переполняют. Он даже не намеренно прижимает Ивана ближе, впиваясь ногтями в его спину с немыслимой силой. И вроде бы это не то чтобы нетипично. Их взаимоотношения, у которых не было особого ярлыка, включали в себя секс сотни раз. Грязный, быстрый и грубый. И, может, Тилл просто никогда не замечал, но даже в такие моменты Иван старается не перебарщивать и искренне заботится. Это до ужаса странно для понимания. И стоит Тиллу посмотреть в чужое лицо, как он видит, что по щекам Ивана тоже текут слезы. И кем бы в какие периоды они друг другу ни были, Тилл ни разу не видел его слез. Будто бы Иван даже не особо способен на такое. Дрожащими руками Тилл пытается стереть эти слезы, пытается схватить лицо Ивана, притянуть ближе, и тот наконец склоняется, чтобы соединить губы в поцелуе, который совершенно не подходит ко всему, что было до. Он непривычно чувственный и будто бы даже нежный, хотя всё такой же отчаянный. Тилл небрежно мнет чужие губы, чувствуя, как их слезы буквально смешиваются. И именно в этот момент его накрывает оргазм, пока Тилл стонет Ивану прямо в рот. Тот, в свою очередь делает ещё пару толчков, которые выходят уже более медленными, пускай и немного мучительными, и кончает в презерватив с глухим стоном. И им точно необходимо минимум полчаса чтобы полностью восстановиться, и только потом можно будет пойти в душ. Но у Ивана другие планы. — Я мыться. Тилл смеряет его хмурым, но уставшим взгляд и недоуменно вскидывает брови. — Серьёзно? — звучать возмущенно нет никаких сил. — Ты не устал? Ты не хочешь отдохнуть? — Нет, Тилл. Мне нужно в душ. — Окей. Мне то что? Наверное, всю заботу Тилл надумал. Наверное, и слезы ему просто показались. Наверное, в этом и правда нет никакого смысла. Не стоит и надеяться, что кроме секса тут что-то может быть. Ха. И, может, Тиллу стоит знать, что прямо сейчас Иван точно так же, как он сам полчаса назад, склоняется над унитазом в попытках выкашлять красный анемон.