письмо №...

-Я обязательно вернусь, только жди меня! — донёсся голос Чана сквозь гул толпы на вокзале. — «Пиши мне, обязательно!» Под тёплым июльским солнцем на моих глазах сверкали слёзы. Чан осторожно, почти трепетно, стирал их с моих щёк обветренными руками — так, будто боялся нечаянно ранить. — Я всегда жду тебя… Всегда, — прошептал я. — Смотри, что я взял с собой, — он порывисто полез в нагрудный карман и достал небольшую бумажку. — Вот, с ней я буду ощущать себя рядом с тобой. Боже мой, какой же ты всё‑таки красивый у меня! Он протянул мне мою фотографию — ту самую, что сделал на заднем дворе моего дома. На ней я держу на руках маленького щенка и широко улыбаюсь, не подозревая, какие испытания готовит нам судьба через несколько недель… Чан бережно убрал снимок на место и крепко обнял меня. Впервые эти объятия показались мне тяжёлыми, полными горечи. Я знал: они могут оказаться последними. Раздался протяжный гудок отправляющегося поезда. В тот же миг Чан отстранился, наклонился ко мне, нежно поцеловал в лоб, улыбнулся — и бросился к вагону. Я стоял и смотрел ему вслед, пока его фигура не растворилась в толпе.

***

С того дня прошёл уже целый год. Я пишу ему раз в две недели — мог бы и чаще, но почта в нашу деревню приходит не так регулярно. Иногда приходят ответные письма, и после них я долго не могу успокоиться: слёзы сами катятся по щекам. В своих строках Чан уверяет, что у него всё в порядке, что он сыт и пока в безопасности. Но сердце не обманешь: я знаю, что на самом деле всё далеко не так гладко. Соседка, чей муж тоже на фронте, шепчет, что солдаты едва сводят концы с концами — еды катастрофически не хватает, а взрывы бомб раздаются так часто, что кажется, будто сама земля содрогается от ужаса. Я волнуюсь безмерно. Не могу даже представить себе жизнь без Чана. Мы вместе уже второй год. Познакомились, когда мне было шестнадцать, а ему — девятнадцать. В памяти оживают сотни мгновений: его улыбка, наши прогулки, тихие вечера… Всё это так дорого мне, что слова кажутся лишними — лучше оставить эти воспоминания в сердце. Мама не одобряет наших отношений. Она старается этого не показывать, но я всё чувствую. А Чан всегда был рядом — помогал нам по хозяйству: то воды принесёт, то грядки поможет вспахать. Он стал не просто любимым — опорой для всей нашей семьи. Уже три месяца от Чана нет ни строчки. Эти месяцы тянутся, как вечность. Я не нахожу себе места: слёзы подступают сами собой, ничто не радует, даже привычные мелочи потеряли вкус. Мама всё чаще хмурится, видя моё состояние. — Минхо, пойми же наконец: это война, — однажды не выдержала она, голос её дрожал от тревоги. — На войне всякое случается. Они там в окопах, под обстрелами — одна случайная бомба, и… Может, Чан в госпитале, может, контужен или потерял память… Хватит лить слёзы! Надо жить дальше. У тебя есть мы — я и Чонин. — Мам, как ты можешь так говорить… — всхлипываю я, чувствуя, как комок подступает к горлу. — Я люблю вас, правда люблю. Но Чан — он часть меня. Я так боюсь его потерять…