Loose lips

Их свидания быстро перешли из ранга невинных поцелуев в не совсем невинные тискания по углам (ладно, в квартире Ильи, в комнате общежития Шейна). Розанов довольно быстро раскусил ненасытную натуру Холландера, когда впервые ему отсосал. Теперь Шейн требовал поцелуев и объятий, требовал, чтобы Илья не отлипал от него, когда они оставались одни, требовал, чтобы поцелуи переходили в касания и оргазмы. Единственное, что не устраивало Шейна — Илья Розанов был недотрогой. Типа, серьёзно? Вот так сюрприз. Это проявлялось в странной форме: Розанов позволял себе касаться Шейна везде, типа, вообще повсюду, особенно удивив Шейна тем, как Илья решил, что дрочить ему и одновременно разминать мышцы ануса — отличная идея. Ну, идея-то и правда была отличная, которая довела Шейна до сиплых, жаждущих стонов, кончившихся белыми каплями на его животе... Так вот, Илья касался Шейна везде, но не давался в руки Шейна. Сначала это было непонятно, всё-таки ему предстояло чуть-чуть исследовать свою сексуальность, а потом начало вызывать определённые мысли. А вдруг, думал Шейн, я ему не нравлюсь. А вдруг, прикидывал он перед сном, мои касания для него мерзкие. А вдруг, размышлял Шейн утром перед зеркалом, он просто играется со мной. Мысли становились всё тревожнее и тревожнее, а поговорить с Ильёй напрямую мешали два фактора. Во-первых, он совершенно по-мужски, брутально не хотел уязвить свою гордость. Во-вторых, уже по-человечески, ему было пиздец страшно. Разные мысли гуляли у него в голове, поэтому он становился беспокойным, невовлечённым, отвлекался на свои мысли; не заметить этого у Ильи попросту не было возможности. Попытавшись аккуратно выспросить у Шейна причину его смурного настроения, Илья чуть не добился того, что Шейн, взвинченный своими думами, убежал от него в один из их вечеров. Розанов остановил его в двери, пока Шейн безуспешно пытался обуться, и поставил вопрос ребром: — Какого хуя, Холландер? На грани панической атаки Шейн в свою очередь вылил ведро своих мыслей на ошеломлённого Илью и действительно собрался убраться из его квартиры, когда тот просто рассмеялся. Просто. Нахуй. Рассмеялся. — Так ты просто хочешь потрогать мой член? — Невыносимый гондон, — прошипел в ответ Шейн, собираясь босиком выйти из квартиры, но Илья переступил ему дорогу, прижимая его всем телом к стене прихожей. — Просто отвратительный долбоёб, с дороги! — Нет, — промурчал Илья, заведённый такой вспышкой ярости со стороны объекта своей симпатии. «Ого, — думал Илья, притираясь всем телом к нему, — так бы и трахнул, вытрахал всю злость, все слова и всю душу». Очевидно, такое сказать Холландеру прямо сейчас — точно довести до точки кипения и, возможно, лишиться всех конечностей, включая ту самую, которую так хотел потрогать Шейн. — Шейн, — выдохнул он в губы парня, кусая его за нижнюю. — Шейн... Взгляд Холландера ожидаемо поплыл, как и каждый раз, когда Илья называл его по имени. Супермен неуязвим, Железный Человек железен и гениален, а Илья Розанов невыносим и горяч, у каждого свои суперспособности, как говорится. Вот у Розанова она была более чем полезная. Стоило назвать Шейна по имени, взгляд карих глаз плыл, смотря на мир в расфокусе. Черты лица становились расслабленными, а брови сводились домиком, демонстрируя Илье, что он на правильном пути. Не все герои носят плащи! Некоторые даже трусы не носят, особенно когда спасают свой мир от неудовлетворённости. — Шейн, — Илья шепнул ещё раз, утягивая всё ещё необутого Холландера в комнату. — Шейн, на колени. Холландер и сам не понял, как рухнул перед Ильёй на колени, судорожно вцепившись в его бёдра. Он посмотрел наверх, где алчное лицо озарилось похотью, а горящие глаза следили за его движениями с жадностью. Сглотнув вязкий ком в горле, он вопросительно взглянул на него и, прочитав в голубых глазах молчаливое согласие, осторожно приступил к тому, чего так долго ждал. С трепетом он расшнуровал и спустил штаны, а затем медленно избавился и от белья. Он знал, что люди делают пирсинг не только ушей: пупок, соски, даже язык. Однако самым большим для него шоком стали виды пирсинга члена. Члена. Это кем надо быть? Разве это не больно? Неужели боль и дискомфорт стоят того? Шейн просто прокрутил то порновидео после двадцатиминутного детального изучения чужого пениса и забыл об этом на долгое время. Но сейчас, когда он стоял перед Ильёй Розановым на коленях и воочию рассматривал бликующие в свете торшеров металлические шарики, Шейн Холландер вновь пересмотрел свои взгляды на жизнь. Во-первых, надо быть Ильёй Розановым. Абсолютно точно только этим безбашенным, даже ебанутым, русским пареньком без последнего кирпича, которого ему точно не достаёт. Во-вторых, это совершенно точно было больно, но... но как же это горячо выглядело. Из этого вытекало «в-третьих»: да, определённо, все мучения Ильи стоили того. Боль, дискомфорт, неспособность без слёз трогать собственную плоть? Не так важно, как то, что Шейн может пальцами, губами, языком изучать это колечко. Трогать, катать между большим и указательным пальцами, зацепить и потянуть до грудного, низкого урчания, которое он по крупицам вырывал из горла Ильи. Тяжёлые выдохи над головой, большие тёплые ладони в волосах и тихие, полные удовольствия стоны были для Шейна наградой. Но он никогда и никому не признается в этом, он унесёт эту тайну с собой в загробный мир. И даже там он не откроет свою тёмную, полнящуюся похотью и желанием душу. Итак, член. Вставший на него девятидюймовый член, который был перебит пирсингом на головке. «Принц Альберт» — вроде так он назывался — гордо сверкал своим серебряным боком перед лицом Шейна и сразу был облизан, чтобы попробовать, вообще, что это такое. Оральная фиксация, держите это в уме. Следом, если языком спуститься чуть ниже по стволу — ещё несколько штанг вдоль уздечки, которые спускаются вниз подобно лесенке. Они очень странно и маняще перекатываются по поверхности языка, поверьте опыту Шейна, он ручается за свои слова. Они тёплые и специфичные: металлическая штанга под натянутой кожицей ощущается интересно, а маленькие бусинки на её концах заставляют язык буксовать на каждой из них, чтобы определить, такие ли они гладкие, как предыдущие две. Каждое его касание и ласка языком сопровождается стоном, хриплым дыханием или ругательством. Шейн не чувствовал такую силу даже когда контролировал тренировки или уверенно выступал перед жюри, будучи без сомнения правым в том, что вот сейчас они выиграют эти соревнования. Прямо здесь и сейчас не было ни жюри, ни команды, ни соревнований, но он ощущал что-то сродни той власти, которая была при нём в самые удачные выступления. Розанов давал ему такую власть над собой, над своим телом, над перебитым пирсингом пенисом, и это было... Это было сродни катарсису, сродни перерождению в свою лучшую версию жизни. Это было как выиграть сразу сто смотров, поймать в свои сети золотую рыбку, найти настоящие пиратские сокровища. В общем, круто это было. Пальцы, которые сжимают член Ильи за основание, тоже натыкаются на проколы, на этот раз полукружия колец, которые не смыкаются между собой. Одно над членом у основания и параллельно ему, точно такое же — уже в основании, там, где твёрдый, горячий, пульсирующий в его руках член переходил в нежную кожицу мошонки. Этот полукруг тоже не остался без его внимания, теперь блестел ещё и от его слюны. Подняв твёрдый ствол вверх, Шейн припал к мошонке и вылизал каждое яичко, с удовольствием вслушиваясь в стоны Ильи, который сильнее вцепился в его многострадальную шевелюру. Наверное, от уложенных волос не осталось и следа. Что ж, Шейна всё вполне устраивало. Колени затекли, и его повело в сторону, когда он закончил перебирать кольцо у основания и широким мокрым мазком вновь поднялся к «принцу» этого вечера. Альберт вновь подмигнул своим сиянием и исчез в жадном и похотливом рту Холландера, который медленно и аккуратно насадился на головку, языком вновь прослеживая весь пирсинг вдоль ствола. В ушах шумел бешеный пульс, сердце стучало уже в висках, но даже эти гулкие удары прямо в мозг ещё не лишили его слух способности воспринимать громкие стоны Ильи. Подбодрённый такой искренней реакцией, Шейн с удвоенным усилием начал сосать то, ради чего они тут собрались: слюна капала по подбородку вниз, на языке ощущалась очередная бусинка пирсинга, губами и горлом он сжимался на члене, достигнув самого основания. Нос уткнулся кончиком в волосы на лобке Ильи, а сам их обладатель, уже не стесняясь в выражениях и громкости, начал материться, дрожа всем телом. Когда горячий и влажный металл впился во все ткани внутри, Шейн не удержался от низкого, заглушённого стона, пуская вибрацию по всему телу Розанова, который вторил ему вновь. Рука ложится ему на горло, чуть сжимая. В недоумении он пытается сняться с члена, но вторая ладонь, которая всё это время лежала в его волосах, давит и не даёт отстраниться. Шейн ощущает удушение и внутри, и снаружи, чувствует, как капля смазки прорезает себе дорогу, чтобы капнуть на ткань трусов. Мягкие хлопковые, но сейчас, когда он был перевозбуждён, а они давили на чувствительную головку, таковыми не казались. Ему хотелось снять всё, взять член в руку и пару раз грубо провести по всей длине, трахнуть свою руку, но ладони не отнимаются, не отлипают от тела Ильи. Они будто приклеились намертво. Одна на бедре, сжимающая кожу до красных пятен, другая на основании его члена. — Блядь, Господи, Шейн, — вновь стонет наверху Илья, подстёгивая его двигаться дальше. Вверх до самой головки, пососать, поиграть языком с Альбертом, вниз до основания, перебирая каждую штангу, ощущая, как они почти царапают поверхность языка, чувствуя, как бусинка за бусинкой движется к месту, где находится полукольцо. Слышать, как Илья хрипло дышит и на каждом выдохе выдавливает очередной стон, зовёт его по имени и рукой удерживает Шейна за горло. — Шейн, — тихо бормочет Илья, оттягивая волосы парня и пытаясь привлечь его внимание, — Шейн, я сейчас кончу. Холландер открывает глаза и мутным, расфокусированным взглядом смотрит на Илью, пытаясь вникнуть в то, что ему пытаются донести. Это становится последней каплей: горячая, упругая струя спермы бьёт по нёбу, заставив Шейна в испуге сомкнуть губы и рефлекторно сглотнуть. Капля за каплей исчезают в глотке Холландера, который уже начал давиться: слёзы текут по его щекам, пока Илья плотно прижимает его голову к себе, находясь в объятиях горячего, жаркого оргазма. Когда он приходит в себя и открывает глаза, Шейн умоляющим взглядом смотрит снизу вверх. Всё ещё нанизанный на его член, всё ещё растянутый губами на стволе, с подтёками спермы по уголкам губ и мокрыми щеками. Сантиметр за сантиметром член движется из горла Шейна, он с сожалением выпускает твёрдые, гладкие металлические шарики и глубоко, судорожно вздыхает, пытаясь не закашляться. У него всё ещё стоит, боль в коленях отдаётся куда-то под мошонку приятной истомой, а Илья падает перед ним на колени и залезает ладонью под трусы, вовлекая его в глубокий, грязный поцелуй. Холландеру хватает пары движений, и в голове взрываются фейерверки оргазма, когда член наконец-то получает своё. Илья всё ещё его целует, пока вытаскивает ладонь из штанов Шейна: — Такой хороший, — шепчет он в губы Шейна, маленькими поцелуями сдвигаясь к уху. — Такой умница, — притягивает его к себе, усаживая на себя, пока Шейн пытается отдышаться. — Ты такой молодец, Холландер. И этого успокаивающего шёпота хватает, чтобы дыхание выровнялось, а губы перестали дрожать.