За что?

Это было совсем не так, как запишут потом в летописи, как будут рассказывать матери своим детям, как будет петься в красивых балладах. Не было одетого в белое воина с пылающим мечом, не было драконоподобного чудовища, которое напало на небесного рыцаря, своими же уродливыми лапами рушащего собственную крепость, не было ликующей армии, приветствовавшей командира, появившегося в лучах света с отрубленной головой монстра в руке. Никому даже не отрубали голову. Истинный Король Арды никогда бы себе не простил, если бы с самопровозглашённым Властелином Мира что-то случилось. В начале этого решающего похода Эонвэ действительно был готов обезглавить Тёмного Владыку. За все злодеяния, совершённые против Арды, за раздор среди нолдор, повлёкший за собой кровавые события в Алквалондэ, за боль и разрушения войны – за то, что ему самому пришлось принести боль и разрушения в чудесный край Белеринда. За то, сколько из-за него страдал Манвэ. За то, сколько из-за его лжи и коварства страдал сам Эонвэ. Но чем дальше вглубь подгорной крепости продвигалась армия, тем меньше у командира оставалось сил на глухую, мстительную злость. После того, как на Тангородрим рухнул поверженный дракон, от некогда устрашающей своим могуществом цитадели остались лишь руины. Майар Тулкаса разбирали завалы, выпуская выживших пленников и рабов, майар Оромэ зачищали бесконечные лабиринты от орков и прочих тварей Моргота. Охотились, как на животных, и вырезали всех без жалости. Эонвэ не думал об этом. Эонвэ делал точно так же, разве что не соревновался с другими солдатами в количестве жертв, как это делали звероловы Оромэ. Один из них на его глазах проломил копытом хребет молодому белому волку, почти щенку, но Эонвэ, кажется, совсем превратился в груду металла, орудующую мечом, так что это его даже не тронуло, хотя когда-то подобное зрелище вызвало бы у него в лучшем случае праведный гнев и оплакивание несчастного зверёныша. Но в тот момент он только бездумно смотрел в затухающие янтарные глаза, пока они не начали до боли напоминать ему того, кого он предпочёл бы забыть навсегда. Слишком осмысленный взгляд. Поход длился много дней, но за завесой дыма и пыли, тяжёлым, удушающим покрывалом накрывшей Белерианд, не было видно Колесниц даже на поверхности. А может, их и не было там. Эта мысль беспокоила Эонвэ, пока его ещё могло беспокоить что-то кроме нужд армии и выполнения задания, но, если бы вдруг Солнце и Луна сверзились с небес, он бы не удивился. Не пережил бы, наверное, но не удивился. Войско, которое он вёл по тоннелям, больше похожим на внутренности гигантской каменной твари, уставало, будто покорённая крепость вытягивала силы из солдат, проклинавших каждый раз, когда им приходилось устроить в ней привал. Эонвэ чувствовал это на себе тоже. Он, всю жизнь проводящий на заснеженных пиках Пелори, впервые чувствовал холод, исходящий от треснувших стен и обрушившихся сводов. Подобие тепла обнаружилось только в том, что осталось от кузниц. Эонвэ провёл всё время привала снаружи, не смыкая глаз и плотнее прижимая крылья к телу. С каждым шагом в крепости становилось всё опаснее. Она будто защищала своего хозяина, швыряя обломки в воинов Света. К тому времени, как они подошли к сердце цитадели – к тронному залу, – отряд поредел. И, кажется, медленно терял рассудок. Но визжащих, рычащих, хрипящих и завывающих на своём отвратительном языке тварей встречалось всё меньше. В тронном зале Моргота не оказалось. Эонвэ выбивал тяжёлые покосившиеся двери, обшаривал каждую комнату: чьи-то покои, разворошённые, брошенные в беспорядке складские помещения, кухни, в которых не осталось ни крошки еды. В одной из бесчисленных комнат посреди богато изукрашенных тканей лежало чьё-то уродливое тело с размозжённым куском потолка черепом. В углу валялась болванка, на которую был надет недоделанный, но когда-то обещавший быть роскошным костюм, расшитый перьями. Эонвэ выбежал из мастерской, пока этот образ не впечатался в его память. Не оказалось Тёмного Вала и в самых ярких, богатых покоях. Там так сильно пахло маслами, вытекшими из разбитых пузырьков, что Эонвэ даже не стал заходить внутрь, ожидая, когда его солдаты закончат обыскивать помещение. От пышности убранства рябило в глазах, а хаос, вызванный землетрясениями, только больше превращал то, что наверняка было спальней Владыки Тьмы, если судить по обилию золота, скорее в пляшущие перед глазами круги, появляющиеся, если пробудешь во владениях Лориэна слишком долго. Единственная живая душа на всю заброшенную в паническом побеге крепость нашлась в блёклой и дотошно симметричной и чистой, по сравнению с этим пёстрым кошмаром, зато достаточно прочной, чтобы выдержать разрушения комнате. Эонвэ даже не сразу понял, кто перед ним. Моргот тоже не сразу осознал, что видит перед собой кого-то настоящего, не говоря уже о том, что в этом ком-то он должен был узнать своего врага. Самый сильный Вала сжался на разворошённой постели, покачиваясь, уставившись куда-то мимо Вестника Света пустыми, чёрными глазами. Он был бледен, как сам Мандос, и до того худ, что Эонвэ подумал, что мог бы сломать его пополам. На нём не было даже доспехов. Покои освещал уродливый, чудовищный искорёженный кусок металла, который представлял собой корону с вправленными в неё проклятыми камнями. От этого слепящего сияния Моргот выглядел ещё болезненнее. На одно мгновение – всего на одно – Эонвэ стало его жалко. Но в следующую же секунду, едва на пергаментно-белом лице проступило какое-то болезненное узнавание, смешанное с ужасом, он повалил Вала на пол, одним движением срывая когтистую перчатку с инстинктивно выброшенной вверх ладони. Моргот застонал от боли и прижал руку к груди. Запоздало воин понял, что вместе с латной перчаткой он стянул ещё одну, бархатную, торчащую теперь из доспеха. На кисти Врага осталась третья (да сколько же их?), шёлковая, когда-то, видимо, белая, но сейчас покрытая отвратительными желтовато-красными пятнами. Эонвэ перехватил вторую руку за запястье и снял перчатку с неё тоже, в этот раз только один слой. Следом пошла корона. Моргот захрипел так, будто попытки снять корону причиняли ему боль. Эонвэ сперва далось это с трудом, но совсем не потому, что Моргот какими-то нелепыми движениями тщетно, но упорно отпихивал вестника от себя тыльными сторонами запястий. Нет, Эонвэ казалось, что металл сросся с головой Вала, и он был готов поклясться, что видел чёрную кровь на бледном лбу, когда наконец сорвал с него ужасный символ власти. А может, Эонвэ случайно оцарапал его. Корона отлетела в сторону вместе с выдранными клоками смолисто-чёрных спутанных волос, и Моргот сипло застонал, в бессилии откидывая голову на пол и тяжело дыша. Эонвэ ещё несколько секунд тупо смотрел вниз, недоумевая, что он такого сделал, чтобы вызвать такую усталость, а потом наконец слез с поверженного врага, предупредительно держась за меч, на случай если Моргот разыгрывает какой-то трюк и, едва освободится, нападёт на генерала армий Света. Но ничего не произошло. Моргот всё так же лежал на полу и даже не шевелился. Эонвэ, не поворачиваясь к нему спиной, разорвал покрывало, подобрал корону и завернул её в получившуюся тряпку. Свет пробивался через ткань, но уже не так сильно слепил и даже Тёмный Вала после этого как будто бы начал дышать легче. Немного подумав, воин подошёл к валявшейся в стороне латной перчатке, вынул из неё бархатную и бросил Морготу практически в лицо. Тот реагировал ужасно медленно, перчатку у него надеть не получалось, да и руки, кажется, совсем не слушались, и Эонвэ это жутко раздражало, но помогать врагу он не собирался. Изуродованное шрамами лицо страдальчески кривилось, и глашатай думал, что ещё немного, и к оставленным орлиными когтями полосам добавится ещё парочка. Когда терпение майа уже подходило к концу, в коридоре раздался грохот, означающий только две вещи – либо им сейчас отрежет путь назад, либо уже отрезало. Не желая быть замурованным в крепости с Морготом (а кто захочет), даже не утруждая себя приказом подняться на ноги, Эонвэ рывком оторвал уже привыкшего к лежачему положению Вала от пола и потянул к выходу, не обращая внимание на болезненные стоны. Враг не успевал за вестником, с трудом подтягивая левую ногу за собой, так что глашатаю пришлось взвалить его на себя – даром что на две головы выше, он был не тяжелее эльфийского воина в полном обмундировании, которых Эонвэ приходилось выносить с поля боя. Схватиться за майа Моргот не мог, как бы ни старался, и потому просто безвольно повис на закованном в доспех плече, не сопротивляясь, но и не совершая уже никаких попыток идти самостоятельно. Когда они добрались до тронного зала, где армия расположилась для привала, Эонвэ сразу отдал приказ завершать поиски и возвращаться. Смысла что-то искать уже не было. Когда-то Эонвэ и сам бы рвался осмотреть каждый уголок, на случай если там ещё остался кто-то живой, но сейчас… Если рабы, то для них быстрая смерть лучше, чем навеки запятнанная этим ужасом жизнь, если предатели Света и порождения Тьмы – они заслужили такую участь. К тому же крепость разрушалась всё быстрее, будто отражая состояние своего хозяина. Как Эонвэ прислонил Моргота к стене, так он и сидел, не реагируя на суетившихся рядом солдат и их презрительные плевки в его сторону, прикрыв глаза. Кто-то хотел связать ему руки, но Эонвэ запретил, поражаясь самому себе. Враг уже достаточно наказал сам себя, чтобы мучить его побоями и унижениями, а если он и хотел сбежать, у него не хватило бы сил даже на то, чтобы встать и пройти пару шагов. В этом воин уже убедился. Сам он сидел у дурно пахнущего костра, в который пошло почти всё найденное, что можно было сжечь, поскольку дерева вокруг не нашлось совсем, ровно, как и воды и пищи. Огонь не помогал избавиться от въевшегося в кожу сквозь доспехи ощущения пронизывающего холода, охватившего весь левый бок и плечо, к которому прижимался всю дорогу Тёмный Вала. Сам Вала неотрывно следил за языками пламени из-под полуопущенных ресниц, словно бы позабыв о своих драгоценных, добытых грязью, кровью и обманом камнях. Корону надо было сложить в специально сделанный для её перевозки сундук, который оказался несколько большим, но Эонвэ и так собирался выстлать дно тряпками, чтобы не повредить ни камни, ни сам сундук, если металл вдруг окажется заговорённым. Он вынул материю из сумки и застыл, глядя внутрь. После медленно, пугающе медленно поднял голову и одним резким движением перевернул сумку, несколько раз встряхнув. По каменному полу с бряцаньем рассыпались самоцветы, выпавшие от удара из украшений или по отдельности – и золото. Золотые изделия. Он знал, что нельзя было набирать отряд из воинов, которых он не знал, как облупленных, которых не тренировал самостоятельно. Бойцов из его личного легиона было совсем немного, ровно столько, сколько может понадобиться на случай битвы с Врагом, остальные же – майар Аулэ, Оромэ, Тулкаса. Эльфы. Им нельзя доверять. ­– Построились, живо! – рявкнул Эонвэ так, что вздрогнул даже апатичный Моргот. Строй вырос перед командиром не так быстро, как хотелось бы, только крылатые воины исполняли приказы достаточно идеально. – Вы понимаете где находитесь? Откуда вы это взяли, из кузниц, из чьих-то покоев, сокровищниц? Вы хоть знаете, кто мог создавать эти кольца? – майа выплюнул последнее слово с презрением и метнул взгляд на кузнецов. Ненадёжные. За всеми майар Аулэ надо было следить лучше. – Вы армия Амана или тупые грязные орки? Думайте головой, вы понимаете, что цена любой вещи отсюда – ваша верность? Заберёте что-то, и это приравняется к предательству, вам ясно? – Там эльфийские изделия, сэр… Эонвэ в два шага оказался перед подавшим голос эльфом и молча ударил его по щеке ладонью. Ещё один удар по ноге, и солдат оказывается на коленях. – Вы говорите только тогда, когда к вам обращаюсь я, – даже шипение командира отдавалось от стен раскатами грома. – По-вашему это сделано руками эльдар? Вы слепые, не умеющие пользоваться даром сознания ослы. Это золото. Наконец он отошёл от оглушённого эльда и снова окинул глазами строй. – Все, кто вынес хоть что-то из крепости, шаг вперёд, – конечно, эльфы и кузнецы, кто бы сомневался. – Обо всём будет доложено. Всё, что вы отсюда взяли – в огонь. Сейчас же. По щеке царапнул упавший с потолка крошечный камень. Всё ещё тяжело дыша от бешенства, Эонвэ резко развернулся к падшему Вала, скрючившемуся ещё больше, сорвал золотые пуговицы с рукавов и швырнул их в костёр.   К выходу из подземных развалин и без света Сильмариллов Моргот будто бы ожил, корчил рожи в ответ на плевки и ругательства от солдат, обходя, впрочем, таким вниманием командира, и даже самостоятельно передвигался, правда Эонвэ всё равно приходилось нести его на себе большую часть пути. Каждую секунду, проведённую с Врагом, вестник молился Эру, чтобы отправленного вперёд гонца не придавило каменной плитой по дороге, и весть о пленении Моргота дошла до Манвэ раньше, чем сам Моргот окажется в лагере. По прибытии к остальной армии, Вала был немедленно передан под стражу самых доверенных воинов Стального Крыла, а Сильмариллы были вынуты из короны под присмотром Эонвэ и переложены в специальную шкатулку. И корона, и камни остались у командира на столе и немедленно были завалены отчётами, которые тот зачитывал и выслушивал, пока какой-то оруженосец пытался снять с него доспех. Кажется, это даже был его оруженосец, но Эонвэ так редко его видел, что всё время забывал его имя. Едва успев переодеться из промёрзлого поддоспешника в свежий дублет и кое-как отогреть чуть не отмершую от постоянного холода Тьмы руку, глашатай разбирался с последствиями землетрясений, расползавшихся по всему Белерианду, информацией, полученной от пленённых генералов, вести об уже мало что значащих победах и новых освобождённых рабах. Услышав самое главное послание – из Валинора о скором прибытии Манвэ – и в третий раз отклонив прошение о встрече с оставшимися феанорингами, причём в третий раз он просто выгнал из шатра кого-то из близнецов, едва о него не споткнувшись, Эонвэ объявил, что должен охранять пленного Вала, забрал с собой корону и шкатулку, отозвал Сталекрылых и наконец обессиленно опустился прямо на землю рядом со связанным Морготом, не заботясь даже о том, что перед врагом не пристало показывать слабость. Моргот не обратил внимания. Он вообще ни на что не обращал внимания, кроме своих запястий, и беспрестанно ёрзал и шевелил руками. Эонвэ молча вынул из ножен кинжал и разрезал верёвку. Моргот так же ничего не сказал, продолжая держать руки приподнятыми, чтобы ничего не касаться. Ко всему привыкший Эонвэ даже не сразу заметил, что Вала был без перчаток. Гноящиеся, с почерневшей кожей, стянутой шрамами от ожогов, они, на самом деле, выглядели ещё отвратительнее, чем Эонвэ думал. Спустя несколько секунд молчания, Эонвэ со вздохом встал и поймал выглядящего наименее занятым майа за локоть. — Найди кого-нибудь из Сталекрылых, передай, что я велел найти его перчатки, — глашатай кивнул на Мелькора, который выглядел так же потерянно, как и пойманный майа. — Не найдут, вели сшить. Самые простые. Майа кивнул и исчез, едва Эонвэ его отпустил. Эонвэ снова уселся рядом с Морготом, скрестив ноги и устало потерев лицо руками. Поразительно, что только рядом с Врагом он может хотя бы на некоторое время расслабиться. Никто не хотел подходить к Тёмному близко, и поэтому внезапно Эонвэ перестал быть всем так сильно нужен. – Что там? Воин не сразу понял, что обращаются к нему, тем более что обращается Моргот. Вала с любопытством, какое только могло ещё остаться на его измождённом, изувеченном лице смотрел на шкатулку. – Кандалы, – огрызнулся Эонвэ, но Моргота, похоже, такой ответ устроил, и он удовлетворённо отвернулся. В лагере было опасно произносить слово Сильмариллы, так что это была ложь во благо, успокаивал себя вестник. Морготу так вообще противопоказано их видеть. Видимо, ему становилось плохо от любого света. Проще было назвать от чего ему не становилось плохо, но Эонвэ не был уверен, что такие вещи ещё существуют. Наконец пришёл крылатый майа – пёстрый канюк с чёрными пятнами вставленных перьев в подранном левом крыле – и передал Эонвэ завёрнутые в тряпицу перчатки, золотые пуговицы и ещё какие-то оторванные от одеяния Вала украшения. Эонвэ обернулся. На месте пуговиц ничего не было, одежду Моргота зашили прямо на нём. – Золото выкиньте. Мне не важно, куда, хоть в море, главное, чтобы его не нашли, – он взял двумя пальцами испачканную шёлковую перчатку и приподнял бровь. – Мы только забрали его вещи, но не чистили. Нужно? – Тогда они будут мокрые, – вставил Моргот, но Эонвэ обернулся и одарил его таким холодным взглядом, что возражать ему расхотелось. – Обойдётся. Больше ничего не нужно. Свободен. Майа улетел, очевидно, выбрасывать золото, и воин отдал Тёмному перчатки. Обе пары. Моргот поднял нижнюю перчатку самыми кончиками пальцев и с тихим шипением начал втискивать в неё руку. Эонвэ вернулся на своё место, но надолго выпасть из реальности не получилось. – Зачем? Вестник вопрошающе посмотрел на Моргота, и тот показательно понял ладонь в перчатке. После того, как он справился с одной, остальные надеть ему было проще. – Не знаю, как было у вас, – презрительно начал Эонвэ, – но воинство Амана не относится к пленным, как в вещам. У вас есть ранение, значит с этим необходимо что-то сделать. Пусть даже просто прикрыть. А ещё Манвэ хотел бы знать, что о его брате позаботились. Но этого Эонвэ не сказал. Моргот неопределённо промычал и отвернулся, возобновляя борьбу с перчатками. Потом вдруг остановился и снова заговорил. – Можно мне пахлавы? – Что? Эонвэ уставился на Моргота, явно сомневаясь в его умственных способностях. Можно ли вообще ему отвечать на Суде? – Пахлавы. – За что? – майа долго смотрел на Врага, с каждой секундой теряясь всё больше. Ему начало казаться, что они друг друга не понимают. Наконец, он очень неуверенно сказал. – Молодец? – Что? – теперь потерянно и удивлённо выглядел Моргот. – Пахлава. Сладость. Орехи в сиропе. Эонвэ сложил пальцы домиком, прижав их к губам, и с очень сложным выражением лица уставился в никуда. Абсурд, достойный Лориэна. – Зачем? – Я голоден. – Ты?! – на секунду маска спокойствия и отстранённости треснула, выдавая крайнюю степень изумления. – Прошу прощения, вы голодны? Моргот пожал плечами и кивнул. – Хочу сладкого. – Распоряжусь, – пробубнил Эонвэ и отвернулся, твёрдо решив не реагировать больше ни на что. Морготу, очевидно, не понравилось, что его просьба не выполняется сию же секунду, поскольку Эонвэ чувствовал этот недовольный взгляд, но Вала пришлось смириться и наконец разобраться с перчатками. Воцарилось молчание и тишина, о которой Эонвэ, как он сам думал, мечтал всё это время. Врага пленили, и этот кошмар должен закончиться. Скоро. Совсем скоро. Придёт Манвэ, заберёт это чудовище в теле его брата. Эонвэ хотелось, чтобы Владыка забрал и его тоже. Чтобы больше не видеть руины некогда прекрасных эльфийских городов, изуродованных солдат, кровь и гниющие раны у людей, взрытую лапами драконов землю, словно тоже покрытую ранами – разрушающийся Белерианд. То, что он сам сделал с Белериандом. Он сидел и думал, можно ли было этого избежать. Как? Никогда не выпускать тогда ещё Мелькора из заключения? Выпустить, но следить за ним пристальнее? Почему, о, почему ему тогда поверили так легко, почему он сам не попытался ничего сделать? Может, если бы он тогда что-то сказал, Манвэ бы прислушался? Или надо было взять дело в свои руки, есть же птицы, птицы увидят, птицы расскажут… Эонвэ подтянул колени к груди и упёрся в них лбом. Ведь этого нельзя было избежать, так определено Всевышним. Но почему Всевышний решил именно так? – Зачем это всё было? – не своим, хриплым голосом спросил глашатай, посмотрев вверх на Моргота. – Зачем вы это делали? Моргот молчал. Долго. – Меня таким спел Отец.