Пока никто не видит

Темные коридоры, освещаемые тусклым светом, знакомым и незнакомым отзываются внутри, проносясь далеко вперед. Оттуда же негромким эхом возвращается шарканье шагов: ни звука больше в густой тишине, и даже вой ветра гасится толстыми стенами. Сокка знал дирижабли Народа Огня разными и, возможно, все еще не может привыкнуть к молчаливому умиротворению и отсутствию охраны. Особенно на столь важном судне – самого Лорда Огня. Особенно у дверей в каюту – самого Лорда Огня. Сокка толкает приоткрытую дверь и заглядывает внутрь. Зуко, потерявшийся на долгие минуты и взволновавший этим любопытство – на корабле особо нечем заняться последние пару часов, кроме обсуждения облаков за бортом, – оборачивается к выходу. В его руках – темная мантия, наверняка одна из всей коллекции. – Что ты тут делаешь? Когда-то, много лет назад, вопрос звучал бы угрозой и подозрением. Сейчас Зуко умеет как-то по-особенному вскидывать бровь: заинтересованностью и неким участием. – Не переживай – Катара за штурвалом, – говорит Сокка, опираясь плечом о косяк. – Не то чтобы там нужно сильно напрягаться: у нас там за бортом два сильнейших мага воздуха. – Легко быть сильнейшим, когда и конкуренции-то нет особой. Зуко сворачивает ткань в руках, и в голосе его – пустота. Сокка не берется препарировать его интонации и – тем более – копаться в старых сожалениях, хотя понимает, что они всегда будут присутствовать. Поэтому – какая разница? Вместо этого он набирается моральных сил для себя и произносит: – Говоря про конкуренцию… – Сокка сужает глаза и смотрит на Зуко пристально, – мне нужно беспокоиться? – Ты о чем это? – О нашем новом знакомом, горе мышц с привлекательным лицом. И вся смелость Сокки уходит на эту фразу. Он долго ее взращивал: терял, снова начинал, опять отчаивался, – и за последние сутки вновь накопил, чтобы вот так явиться – с глазу на глаз и без лишних ушей. Зуко застывает на месте, а потом фыркает, улыбаясь. Давно можно было привыкнуть к этому, но Сокке кажется, что Зуко с каждым годом становится мягче. – Зайди, – просит он. Сокка переступает порог и, подумав, прикрывает за собой дверь. Зуко убирает мантию в стопку с другой одеждой и поворачивается всем телом. Всполохи огня краснеют на костюме и золотым отражаются на ушитом воротнике, груди и плечах. Завораживает. Сокка не знает, куда деть руки – всего себя. – Милая комнатка. Комнатка – огромные покои, красно-черные полотнища, свечи под потолком и богато расшитое покрывало на кровати. Зуко оглядывается вокруг себя: – Ну, скуповато, конечно, согласен, – говорит, и Сокка дергает бровью вверх, вспоминая действительно скупые каюты, которые выделили остальным в команде, – с личными покоями во Дворце не сравнится, знаешь. Сокка вздрагивает и поднимает взгляд на Зуко – тот смотрит в ответ осторожным и внимательным. Сокка знаком с личными покоями Лорда Огня во Дворце. Тяжелые шторы, блестящий пол, огонь, окружающий со всех сторон, но кое-где все же потушенный до полумрака. Зуко, тянущий за руку к кровати и туда же заваливающий. Мягкость перин и томность полога. Вес на собственных бедрах. Пьяные и обжигающие поцелуи. – Да уж, не думал, что скажу, что знаю. Они смотрят друг на друга долгую неловкую секунду, а потом отводят взгляды, точно нашкодившие ученики, которых поймали с поличным. Сокке кажется, что он от смущения падает куда-то вниз, но это он всего лишь делает шаг вперед – неожиданный для самого себя. – Так значит… – начинает он, сам не зная, зачем вообще открывает рот: механизмы в голове все вышли из строя, мысли – чистый белый лист, – дела нынче у Народа хорошо идут? Занят, наверное, законами и указами? Движение цепляет взгляд: Зуко поднимает руку и потирает шею. – Ну да. То есть нет. Не особо, в общем-то. Их в основном совет решает, я так – тут согласовать, здесь подписать. – Но времени совсем нет, пожалуй? – Сокка движется внутрь комнаты, рассматривает ближайший стол. Тот завален всяким барахлом: свечи, шкатулка, чернильница, несколько свертков – рабочее место школьника, не иначе. Сокке такое знакомо: у самого хуже в разы – все в планах и схемах. – Ну, знаешь, написать пару строк друзьям? Шуршат ткани – это Зуко поворачивается. А потом они снова смотрят друг на друга, интенсивнее на этот раз, и кажется, что свечи разгораются чуть сильнее. Возможно, Сокке просто чудится. Возможно, у него жар сам по себе. – Я писал… тебе. – Ты про рекомендации усилить блокпосты на неосвоенных границах и приглашение на юбилей Айро? Нестройно играют тени на скулах Зуко. – Ты не пришел, кстати. – Потому что, – Сокка снова делает шаг ближе, – я поплыл усилить блокпосты на неосвоенных границах. Зуко вздыхает, но на выдохе фыркает, прикрывая глаза. Можно даже представить, как из носа дым валит – как у настоящего маленького дракона. Скулы скрываются теперь за челкой, отросшей и густой. – Моя вина, полагаю. Они не виделись два месяца с последней встречи и столько же не общались. А значит – ничего не обсуждали и оставили все произошедшее висеть между ними. Сокка думал об этом часто, особенно в первые дни: искал предпосылки и объяснения, вспоминал детально и в подробностях. Понял лишь, что не может об этом размышлять рационально. Это сложно, когда смотришь на это лишь со своей стороны – и даже в ней не можешь разобраться. – Ну, если кто-то нас и может собрать, то это Аанг, – говорит Сокка, все щупая и щупая почву. Наматывая круги вокруг костра – не смея приблизиться. – Быстро и беспрепятственно. – Надо будет его поблагодарить. – Надо будет. Сокка встает в шаге от Зуко и держит тело на месте, пока изнутри ему кажется, что оно все бьется в ритм сердечных ударов. Громко и гулко. Он не помнит, как оно произошло в тот раз. Тогда они были пьяные на празднике и не особо думали о том, что творят на самом деле. Им просто было хорошо, и сначала они веселились как обычно: с Зуко и правда можно смеяться и расслабиться, это пришло с годами и стало важной частью в их дружбе, – а потом Сокка помнит лишь вот этот взгляд. Он словно просил у него все самое драгоценное, искал все самое запрятанное и хотел всего самого запретного. Где они начали целоваться – он не знает. Но помнит, где продолжили и что делали. Сейчас Зуко смотрит на него так же. В своих вот этих одеждах благородных и с волосами длинными. Шрам на лице давно ощущается частью его, да и никогда по-настоящему не пугал. Взгляд под ним все равно – живой и говорящий. – Слушай, то, что произошло… – все-таки решается Сокка. – Это было плохо, да? – Зуко перебивает, кривя губы. – Нам не надо было?.. – Что? Нет. Нет, это было хорошо, это… – Это было хорошо? Во рту сохнет резко – не хуже пустыни Ши Вонг, и Сокка не справляется с голосом. Кивает лишь мелко, облизывая губы. Потому что это было больше, чем просто хорошо. Это было необычно, по-особенному и въелось в память на долгие недели. Сокка этого не произносит вслух, но смотрит, еле сдерживаясь. Зуко сам шагает к нему. Хватает ладонями за лицо и наконец – спустя два месяца – снова целует. Все утро и весь день Сокки прошли в какой-то невесомости: сознание работало, когда нужно было сосредоточиться на делах и всем постороннем, но стоило Зуко появиться в метре от него – ноги угрожали отказать, да и земля чувствовалась слишком желейной, чтобы держать на себе. Сейчас этим накрывает с головой, и – будь Сокка магом воздуха – он бы воспарил к потолку. Но он всего лишь человек, тело которого прошибает разве что легкой волнительной дрожью. Он чувствует, как Зуко уступает, как отдает инициативу, позволяя кусать себя за губы, и совсем-совсем плавится, стоит запустить пальцы в волосы и потянуть их слегка. Он выше совсем немного, но куда шире в плечах – и все равно передает все в руки Сокке. В руки, которые оглаживают шею, спускаются вниз по лопаткам и прижимают к себе, держа за пояс. Дорогие, плотные ткани приятны на ощупь, но еще приятнее жар тела, который сквозь них чувствуется. Магия ли это его или нет – но Зуко горит весь изнутри и снаружи. Повышает температуру вокруг – и самого Сокки тоже: язык плавится в жаре чужого рта, кожа горит красным и волнительным, и даже без дыма и гари – дышится с трудом и суматошно. Торопливо и суетливо. Долгожданно. Зуко тоже ждал, и это – в тепле его ладоней на шее и щеке, в зажмуренных глазах и нахмуренной брови, в маленьких шагах, которыми он наступает и наступает, приводя их в движение, создавая неравновесие, путая пол, стены и потолок. Сокка закрывает глаза, и огонь в комнате красным горит сквозь веки: играет и дрожит, растревоженный и распаленный. Одной лишь силой мысли – и это что-то тяжело и гулко шевелит в груди Сокки. В тот раз было так же: надавишь сильнее, или прижмешься крепче, или толкнешься глубже – огонь на стенах вздрагивал, словно был частью Зуко. Чувствовал его и каждое изменение в его теле. Поэтому Сокка поворачивается, стоит лопатками ощутить стену, – и прижимает туда уже Зуко. Налегает всей грудью, с силой оглаживая бедра, и огонь вспыхивает там, где даже не горел: становится вдруг светло, точно солнце заглядывает в окна. Зуко шумно выдыхает, откидывая голову назад. – Ты специально. – Вы все чудики со своими стихиями, – машет головой Сокка. Тянется и царапает зубами шею. – А если спалишь нас и весь корабль? – Тебе надо будет о-очень, – с дрожью вылетает протяжное «о», когда Сокка опускает руки ниже, – постараться. И Сокка правда хочет, правда готов – он вжимается всем телом до сладкого полустона из губ Зуко… – Но чуть позже. Тот вновь опускает взгляд и за подбородок тянет ближе, чтобы поцеловать: прихватить отдельно верхнюю губу, а затем – нижнюю. Плавит, воском плавит: Сокка – одна из свеч в этой спальне. – Обещай, – просит он, завороженный и запутанный в чувствах. Стало легче: просто потому что это снова повторилось – стало легче. Но чтобы совсем-совсем понятно – ни разу. Сокке ведь по полочкам все надо, схематично и четко по плану. – Мне не нужно обещать, чтобы сделать то, чего я сам хочу. Не то чтобы все его планы всегда идут по пунктам. – Не через два месяца, – единственное условие Сокки. – Два часа максимум, – уверяет Зуко. Понятный срок, известное место, говорящий взгляд – вот и весь план. Что там за бортом – тоже становится неважным. Здесь и сейчас – жар и духота. Сокке, выросшему в Южном племени среди льдов, таять – нравится. Он снова тянется вперед и по касательной лишь ведет губами по коже. – Катара справится, – последней попыткой. – Катара шкуры с нас сдерет, – непреложной истиной. – Ты прав. Нам надо идти.