Могильщик

Здесь, под Сен-Мартеном, на состоящем из трёх кряжистых пиков острове Саба солнце только закатилось под воду, посверкало остаточными лучиками в проломах почвы между пиками и затихло. На склоне одной из гор, из которых состоял этот небольшой клочок суши посреди моря, пристроилась небольшая обитель Пресвятой Девы Марии. Её известняковые стены были подсвечены ровным голубоватым светом последнего дня, отразившимся от морского зеркала и от сочной зелёной травы. Обитель побелела недолго в опускающейся темноте, поголубела и стала совсем синей среди этих холмистых берегов. В ней зажглись и потухли огни. К слову, было в той скромной обители два новиция, восемь монахов и пристарелый, но всё ещё бодрый аббат. Ещё, конечно, жили люди приживальщиками и парочка рабочих. К ночи ложились рано, так как особых дел не имели. Вот и случилось так, что один из самых молодых новициев, даже не новиций, а новицичек, в силу своего сана носившего ещё мирское имя — Пак Чимин, не спал. Он сидел у крохотного, почти скруглённого окошка и, высунув своё хорошенькое личико, глядел в синеву ночи. Своими большими глазами вглядывался он во вздыхающую, неспокойную густоту ночи. Вдруг какой-то мерный, приглушённый хруст привлёк внимание новиция. Там, за стенами, что-то перемещалось с аккуратным, будто настороженным шорохом. Чимин задул лучинку из пальмовой коры, которой освещалась его маленькая келия, закрыл глаза, нажал на них сквозь веки, чтобы те привыкли быстрее к темноте, и так и замер. Тут стоит сказать, что его маленькое, не запирающееся ничем, кроме тяжёлой деревянной ставни, окошко выходило аккурат на монастырское кладбище. Оно было не очень большим, но опрятным и довольно густо «населённым», если так можно выразиться. Только пара окошек выходила на эту сторону, и Чимин только сейчас, затушив единственный свет, осознал, что по сути между ним самим и этим по-суеверному пугающим и неприятным местом находится каменная стена, но только вот окошко, продолбленное сквозь известняк, не имело не то чтобы стекла, но даже какого-нибудь прутика. Так, сразу за ним и слышались эти похрустывания, которым на безлюдном кладбище взяться вовсе неоткуда. Чимин не хотел отнимать руки от лица. Он вслушивался в то, что звучало и двигалось за окном. Хруст прекратился. Всё смолкло, но вдруг в шепчущих звуках колыхания листьев и ночном клике птиц что-то вдалеке шаркнуло. Тихо-тихо, почти не разобрать в шуме ночи, вдруг ставшем таким густым. Новиций отнял руки от лица, по его лбу катился холодный пот. Оказалось, что келия больше не темна, а из окошка заливает её ровный лунный свет. Чимин подошёл к окошку, выглянул. И увидел. В лунном свете кладбище казалось сильно больше, чем днём. И там, в тёмной гуще теней, двигалось и размашисто корчилось тёмное пятно. Чимин замер, голос застыл комком в горле, будто схлопнул гортань изнутри, смял хрящи, с такой силой рухнуло сердце бедного юноши. Он зажмурился, распахнул глаза снова, но, о ужас! Пятно всё ещё колыхалось в дальнем конце кладбища у земли бесформенной фигурой. Мерными движениями оно как будто стукалось об землю, замирало и с лёгким рывком отскакивало. Затем оно припало к самой земле, медленно задвигалось и через какое-то время снова принялось за свой мерный труд, но теперь отчего-то стукалось об землю в другом месте, чуть переваливалось на другой бок и снова и снова и снова. Бедный новиций стоял без движения, с холодным, продирающим до костей ужасом глядел в ту часть кладбища, уже не понимая, там ли это пятно или оно приближается, может, корчится оно уже совсем перед его лицом. Неизвестно, сколько продолжался этот ужас. Но тут пятно действительно задвигалось, перемещаясь по кладбищу, шатнулось к кромке теней, ближе, ближе, замерло на самом краю. Чимин обмер, когда как будто закололи тысячи тончайших иголок. Пятно шагнуло, да-да, именно шагнуло в освещённое луной пространство. Показалась высокая фигура в бесформенном балахоне и с чем-то длинным и тонким в руках. Чимин смежил веки. Могильщик. Это он шагал по кладбищу в лунном свете, тихо преодолел всё кладбище, с уже знакомым хрустом сошёл с его территории на суховатую траву под стенами монастыря и снова скрылся где-то сбоку. Чимин рухнул на постель. Он попытался быть совершенно успокоенным. Просто их монастырский могильщик, ухаживающий за прицерковным кладбищем, чистящий надгробные плиты, копающий ямы, закатывающий, выращивающий иксоры, высаживающий кордилины и сансиверии… Но неумолимый рассудок не желал хозяину покоя и заставил заметить неистово напрашивающуюся мысль: «А что делал монастырский могильщик на кладбище ночью?» И главное тут было именно то, что был могильщик там именно ночью и не просто был, а что-то делал. Копал. Вот что он делал, он ведь и шёл с лопатой. А что он мог копать ночью? Чимин несколько раз выглядывал в окно, пытаясь найти ответ. Запугал себя до того, что начал сомневаться, был ли это в самом деле знакомый могильщик или кто-то совсем другой, поднявшийся ночью оттуда, откуда принято не возвращаться. Проснулся Чимин утром рано, сжавшись калачиком на краю своей постели в неудобной позе. Солнце уже заливалось через окошко на бежевые известняковые стены келии. Утреня, какие-то дела, уборка, чистка облачения — и вот уже настал полдень. А Чимин и не замечал ничего, с утра съедаемый волнениями и потрясениями ночи. Думал он. И думал он не переставая о том, что именно понадобилось могильщику ночью на кладбище, что он там копал с таким усердием. Чимин сидел на низкой лавочке в нартексе. Это что-то вроде предбанника в храме. Новиций и ещё один монашек, чуть старше, сидели во влажной прохладе каменных сводов и кололи орехи, выбрасывая шелуху в плетёный поднос, а ядрышки с глухим стуком падали в расстеленный на полу мешок. Это монотонное занятие только способствовало Чиминовскому накручиванию. Уже невесть какие химеры и приведения кружили в его мозгу, нагнанные сухим сквозняком, прилетевшим из глубин церкви и забравшимся под чёрную сутану. Чимин поёжился, глянул в распахнутые двери храма, где полуденное солнце прямыми лучами упиралось в землю, замершие от жары листья и лениво нагревающийся известняк. Там под солнцепёком стоял человек, облокотившийся подбородком на лопату. Человек, не особо мускулистый, но по-своему завораживающий. Видно было, что в этом жилистом и поджаром теле жила воспитанная не тренировками, а каждодневным трудом сила. Торс его закрывала только мокрая от пота рубаха, закатанная до локтя. В этом труженике Чимин узнал прихрамового могильщика. Красивый молодой мужчина с немонашескими глазами был силён и помогал с хозяйственными работами уже долго. Все привыкли к нему, к его тихой готовности помочь, к его нелюдимости… но, кажется, не все привыкли к его внешности. Чимин отчего-то так и замер, глядя в пышущий жаром проём двери. Могильщик, которого звали Юнги, стоял и с ленивой благосклонностью наблюдал, как старичок объясняет ему что-то, указывая на покосившийся от трухлявости забор из крупных брёвен. Юнги повёл бровями, рукой подвигал сгнившую древесину, без особого усилия выдрал из земли увесистое бревно, поднял. Только лоснящаяся кожа заблистела под солнцем, да сухожилия натянулись струнами. Чимин залип. Юнги же присел на корточки подле изгороди, опёрся на неё плечом, обхватил ближайшее бревно руками у основания так, что от костяшек пролегли впадины, и стал подниматься. Пара чёрных прядей выбились из растрёпанного пучка, упали на лоб, а бревно подавалось вверх, тянуло за собой всю остальную трухлявую часть изгороди. Юнги походил на титана, выдирающего деревья, встал прямо, сбросил брёвна, те с треском рухнули наземь. Но Чимин видел не их, а то, как заизвивались и дрогнули мышцы на спине Юнги под мокрой рубахой, прилипающей к коже. Под его одеждой было будто вовсе не тело, а змеи, оплетающие кости, так играли его мускулы под тяжёлой работой. Чимин поймал себя на том, что какое-то чувство залезло в глаза, заставило улыбаться. Хотелось хныкать от не пойми какой зависти. По крайней мере, он так обозвал это чувство. Чимин вскочил, орехи посыпались с колен, он развернулся, ушёл в глубь храма. Посидел в прохладе, вернулся. И снова, снова в глаза бросился Юнги. Он твёрдо стоя на земле вбивал тяжёлые колья изгороди, прихлопывал их сверху. Его плечи подрагивали с каждым ударом… Чимин сел, уткнулся в орехи, глядел, глядел в них, но глаза ныли, взгляд зудел. Чимин закрыл их вовсе, упёрся локтями в колени, положил лицо в ладони. «Ну куда? Куда ты смотришь?» — уговаривал он себя и удерживал, но руки свело щекотной дрожью. Откинулся, взмахнул кулачками. Нехотя, нехотя повернул он голову в сторону улицы. Отвернулся тут же. Юнги пил, облокотившись одной рукой о только что поставленную им изгородь. Мягкие завитки у затылка прилипли к шее, а рубаха, вовсе разленившись изображать одежду, прилипла уже и к прессу, и только кое-где белела неприлипшая к, о боже, впадинкам между мышцами. «Один, один раз гляну!» — взмолился он, снова скосил глаза. Юнги вымучил его, пока чинил изгородь, а потом подхватил с земли грабли и, насвистывая, пошёл куда-то. Бедный, бедный новиций сидел ни жив ни мёртв, скрестив руки на груди. «Ну нет, нет! Глупости какие!» — зачем-то мысленно накричал он сам на себя, а затем простонал: «Ну нет! Ну нет же!» Попытался сосредоточиться на орехах. Чуть-чуть помогло. Но в голову полезли мысли хуже: о кладбище ночью, о приведениях и чертовщине. Чертовщина, впрочем, приплелась сама собой после лицезрения играющего своею силой и гибкостью Юнги, но в остальном эти богохульные мысли о мистицизме сводились именно к ночному кладбищу. Пытаясь оправдать, объяснить ночные вылазки могильщика рациональными вещами, например, хозяйственными нуждами, Чимин просидел ещё с пару часов, но так и не смог себе выдумать, что за хозяйственная нужда вытащила могильщика ночью ковыряться в земле. Всё поддували мистические мыслишки в голове, елозили, интриговали и пугали своей нагоняющей жуть интересностью. Новиций, шагая под зелёным навесом деревьев с тучными листьями к колодцу за холодной водой, как вдруг снова замер с сердцем, подскочившим и приклеившимся к рёбрам. Могильщик, опершись о колодец, сидел на земле и отдыхал. Уже вовсе распоясался — снял рубашку, перекинул через плечо, обнажив оливковую кожу, поблёскивавшую под уже золотящимися лучиками. Юнги сидел, закрыв глаза, опершись хищной головой о камни колодца, приоткрыв рот, вдыхал, вздымая грудь. А под лопатками на поджарых боках растягивались формой как следы от когтей мышцы на рёбрах. Хотелось дёрнуть с места, да хоть куда-нибудь, да хоть в овражек у тропинки, хоть куда-нибудь, а Чимин вместо этого так и стоит подле колодца. Могильщик напоминал ему картину. «На привале» — можно было бы её назвать. Чимин увёл глаза вверх, прошептав молитву, подошёл к колодцу, стал черпать воду, и, пока вытягивал из хладнодышащих глубин ведро, скосил-таки глаза на могильщика. Сердце чуть не прибило его самого же. Он встретился с теми глазами, в которых святого не было, не было и даже вопроса, просто было, что было в этих чёрных глазах из-под чёрных ресниц, в этих мечом высеченных прорезах на влажном лице. Кожа новиция будто бы раздвоилась, пытаясь сброситься с его тела, будто кто ошпарил его или окатил мёдом, хочется брызнуть по тропинке отсюда, а не двинуться, и ведро всё тянулось из колодца медленно-медленно. Чимин взглотнул, опустил голову в черноту колодца, будто ищет глазами ведро в той темноте, будто очень занят, а сам не соображал, что делает, так и замер, забыв выдохнуть. Ведро вытащилось наконец на поверхность, но ошалелый от эмоций новиций еле сообразил, что с ним делать. Поставил на бортик колодца, наклонил ведро, стал переливать звенящую ледяную воду в то ведро, что принёс с собой, а самому казалось, что делает он абсолютную чушь. Обычные действия не склеивались в голове, не отпускало ощущение, что они не связны и неправильны, что держит ведро он не так, что льёт неправильно и можно было бы делать это совсем по-другому, но голова не соображала в страхе сделать глупость, выдать себя, уличить непойми в чём на глазах могильщика, всё так же спокойно сидящего на земле. Только вот мелькнули-таки бесовские искорки в чёрных глазах отдыхающего труженика, скользнули-таки две чёрные бездны по чёрной сутане. Могильщик вытянул шею, удобнее устраиваясь, приподнял голову, глядя на интересного новиция. — Будь милостив, сын божий, — прозвучал вдруг по-гадски смиренный голос могильщика, — дай мне напиться, устал я, жарко. Чимин ничего не ответил или ответил, он сам не понял. Ему казалось, что он ослышался, что могильщик сказал вовсе другое или вообще ничего не говорил. Казалось, что у новиция в голове помутилось, слова Юнги он слушал, но не был уверен в этом, а если и правда слышал, то будто бы совсем не то понял, запутался в значении слов, перепутал последовательность, да что угодно. Всё мешалось в голове новиция. Боясь, что делает совсем не то, о чём просили, он взял небольшой черпачок, всегда лежавший у колодца на случай, если кому-нибудь захочется напиться, зачерпнул из ведра холодной воды. Она со звоном впустила в массу свою черпачок, потрескивая от холода, залилась в него. Новиций присел рядом с могильщиком, протянул черпачок, надеясь, что тот именно об этом просил и что он, Чимин, сделал именно то, что ему сказали. Юнги смотрел на него непойми как: то ли удивлённо, то ли с интересом, то ли просто смотрел как на какой-нибудь пень. Непонятно было новицию выражение этих глаз. Юнги, не переводя взгляда на протянутый ему черпачок, приоткрыл рот, приподнял подбородок, будто прося: «напои меня, страждущего». Чимин явно, совершенно явно увидел это, сказал себе, что ему решительно всё равно, опустился на одно колено сбоку от отдыхающего могильщика, поднёс черпачок к его приоткрытым губам, подставил тому под подбородок ладошку, чтобы ледяные капли не пролились. Чимин стал аккуратно наклонять черпачок, глядя, как вода подступает к губам Юнги, а сам прогонял в голове постулат о бескорыстии, помощи ближнему, и ещё о чём-то таком праведном, пытаясь оправдать то, что поит не очень-то уставшего, как подсказывала логика, неприлично будоражащего могильщика. Вода коснулась приоткрытых губ Юнги, он жадно начал глотать её, так и сидя в неподвижности, только кадык скользил по гортани. Пара холодных капель, упавших с губ могильщика, капнули в ладошку Чимина. Это оторвало его от подрагивающей шеи могильщика. Только сейчас дошло, что он снова загляделся. А потом он совершил ещё большую глупость — глянул в лицо могильщика. Юнги смотрел на него в упор. Не на ковшик, не куда бы то ни было, а на изо всех сил старающегося держать лицо новиция. Чимин, не говоря ни слова, спокойно, боясь резко двигаться, отнял ковшик от губ Юнги, положил его на край колодца, встал, не глядя больше на могильщика, взял своё ведро и пошёл прочь по тропинке. Что-то грызлось и кусалось, заставляло обернуться, глянуть на реакцию, глянуть хоть на то, пошевелился ли он наконец, или, может быть, повернулся ему вслед, но нет. А что, если повернулся, то увидит, как Чимин обернётся, и тогда тот точно умрёт на месте. Чимин ровным, выдержанным шагом дошёл до обители, отнёс ведро к монастырской кухоньке, молча поставил у входа, ушёл. Завернул за угол в тень, пошёл вдоль беловатой известняковой стены, дотопал до середины стены, где втиснут был между камнями образок Богоматери под небольшим козырьком. Новиций развернулся лицом к стене под образком, ткнулся в неё лбом. — Всего один взгляд! И в ушах звенит! — свистящим шёпотом взмолился он Богородице, — только один ещё взгляд! И я всё забываю! Боже милостивый! И всё начинается снова! — как нетерпеливый ребёнок, замотал он плечами, — Боже, боже. Как я могу сопротивляться ему? Просто теряю контроль! У меня что-то внутри просто горит! Почему, почему? — Чимин замотал головой, опустился на корточки у стены, взъерошил волосы, вскочил, — Всего один взгляд… и в ушах звенит! — вздёрнул лицо вверх, прижал руки к груди, неся бессвязную, вымученную чушь, — Один ещё только взгляд… и я всё забываю! О Боже, Боже милостивый! Как отведу взгляд, сразу скучаю! Как, как это, Боже? — Взмахнул руками как раненая птица, — может, мне быть грустно или скучно, не знаю, как долго… но когда он появляется… я ведь вовсе не так терпелив! — новиций прижался к стене, стукнув по ней кулачком, — Всего один взгляд! Всё! В голове звон… ещё один, один всего взгляд! И я всё забываю! Боже милостивый! И всё начинается снова… как я могу его вынести? — Один только взгляд? — послышался откуда-то удивлённый голос. Чимин подумал, что это ему так Богородица отвечает, удивился, что мужским тенором, не понимая ничего, в каком-то расфокусе, глянул вверх. Но тут что-то горячее обожгло кожу чуть ниже левого уха. Новиций на секунду замер, всё ещё глядя вверх, заполошно посмотрел налево. Боже, боже милостивый, хоть бы померещилось. В сантиметре от него встретились два чёрных глаза с бесовскими огнями. Ещё не доконца повернув голову, тем же движением Чимин отвернулся обратно к стене, вжался в неё, пытаясь стать куском песчаника. Кожа шеи, где, кажется, по безумно смелому предположению, осталось воспоминание губ Юнги, горела и зудела. Новиция жгло оцепенение ужаса и безысходности. А могильщик, видно, был из тех, что понаглее, бесшумно приблизился к нему, с уверенным самодовольством положил руку на тыльную сторону гибкой шеи новиция, зачёсывая вверх нежные завитки на затылке, провёл пальцами второй руки по позвоночнику от впадинки под черепом до самого воротника сутаны, скользнул чуть ниже пальцами, благо ткань позволила. Чимин же умер, умер, не понимая ничего, чувствуя твёрдые руки на своей пылающей от прилива крови шее. Могильщик оглядел новиция, ухватил за талию, сжимая руками бока, как бывает, сжимают, когда хотят напугать, снова уместил свою шельмовскую голову над плечом аж подскочившего новиция, весело хмыкнул: «Ишь какой смелый. Чего только не бывает… с тобой мы ещё попробуем…», перестал держать, как волна отхлынул от новиция, затерялся где-то. Загадочный конец фразы заставил новиция чуть ли не растечься по стене, превратиться в бесформенную лужу ощущений. Не ослышался ли он? Точно ли это был Юнги? Что он вообще сказал, что сделал? К ночи какое-то всеобъемлющее самобичевание поглотило новиция. Что он делал сегодня? Что он будет делать сегодня? Что вообще происходит? Ни на один из этих монотонно, по очереди заданных себе же вопросов он не нашёл ответа. Обозлился страшно на себя, выдернул из подставки лучинку, утопил в пепле от предыдущих. Она шикнула и утухла. Зря. Очень зря затушил Чимин лучинку. Ночь, про которую он и думать забыл, напомнила тишиной, темнотой и колыханием лунного света на стенах. Чимин обозлился на себя и на ночь, зарылся в свою скромную постель, стал пытаться закрыть глаза, но вдруг интерес прошлой ночи нагнал его. Бездумный мальчишеский азарт дал о себе знать, любопытство начало подкалывать в бока. Мало того, что могильщик этот какую-то дикость с ним делает, так он ещё и ночью что-то вытворяет на кладбище. Да… именно что вытворяет… а не плохо было бы узнать, что именно… Движимый досадой, обидой, азартом и чудовищным любопытством, Чимин изобрёл для своего потерявшегося в эмоциях рассудка хоть какую-нибудь понятную, хоть и абсолютно необоснованную, цель и задачу. Он слез на пол. Обулся, накинул поверх ночной рубахи сутану без отложного воротника, пелерину даже не пытался найти, выскользнул из келии чёрной тенью и тихо-тихо пошёл по коридорам. Здание жило своей ночной жизнью. Где-то подвывало и поскрипывало. В гробовой тишине, перерезаемой полосками лунного света, шёл новиций, и сердце колотилось как в детстве, когда пытаешься стащить что-нибудь со стола. Дошёл до маленькой тяжёлой двери, потянул за кольцо, стараясь не двигать его в петлях. Дверь медленно-медленно поползла навстречу, тихонько гудя, открылась чуть-чуть, но и этого расстояния Чимину хватило, чтобы протиснуться. Он оказался в пустой и молчащей часовне. Выйдя из боковой двери, он попал из узкого, но живого коридора в большое и совершенно тёмное пространство. Только посередине на полу белели три круга лунного света, бившего из маленьких окошек, а вокруг — ничего, темень и пустота. Ступая на авось, Чимин шёл по тёмному полу, не видя его, не видя стен, не видя потолка. Когда мрак вокруг особо сгустился, он вытянул руки вперёд, коснулся резной двери, но не открыл. Она произвела бы слишком много шуму. Вместо этого новиций, ведя руками по стене, дошёл до крохотной боковой дверцы в сад, приоткрыл, выскользнул. Ночь сразу обдала пряными ароматами, заменив собой запах ладана, воска и старого камня. Ночь дышала под светом южной, морской луны. Казалось, в каждой тени, даже самой крохотной тени между травинками, что-то жило и шевелилось. После кромешного мрака часовни Чимину показалась ночь довольно яркой, даже внизу, за кронами деревьев, растущих внизу на склоне, он углядел мельтешащие блики на водной глади и услышал между вздохами ветра шум бескрайнего моря. Азарт его остудился в ночном воздухе, он поёжился, но отступать от задуманного было стыдно перед самим собой. Он тихо-тихо двинулся вперёд, стараясь смотреть и под ноги, и вокруг, пытаясь уловить малейший звук, малейшее подозрительное движение. Он прокрался в тени здания до хозяйственного двора, подбежал к углу амбара, обошёл его, затаился в тени виноградных лоз, обрывающих старые стены, и не увидел. Он даже разочаровался, но в следующую секунду задрожал. На кладбище раздавался тихий шкрябующий звук, а видно никого не было. Ничего не двигалось, не шевелилось, а тихое шкрябание мерно раздавалось откуда-то оттуда. Чимин вжался в поросшую виноградом стену, хотелось прилипнуть к ней лицом и не отлипать до самого утра, зарыться в листья винограда и стоять, не оборачиваясь, плевать, какие духи и мертвецы бродят мимо. Но новиций сдержал детский порыв, только судорожно вдохнул, испугался, что если не выдержит, сам не сможет потом себя уважать. Он упрямо вгляделся в то самое место, где вчера видел могильщика, и тут что-то мелькнуло над самой землёй и снова исчезло. Новиций вгляделся получше и выдохнул — лопата, вот что это. Видно, могильщик выкопал яму такой глубины, что залез туда целиком, только мелькающую лопату и видно. Осмелев, Чимин тихо двинулся вдоль стенки и, тихо, замирая на каждом шагу, пошёл по кладбищу между крестами и плитами. Каждый раз, когда лопата почему-то не показывалась над землёй долго, новиций прятался у ближайшего надгробия. Так дошёл он до самой тени деревьев, нырнул в неё, добрался до ямы, тихо, не издав ни звука, приблизился к краю. Яма оказалась странной: по длине как гроб, а в ширину вдвое больше, чем нужно. Он увидел мерно движущуюся в темноте фигуру могильщика. Чимин встал на цыпочки, заглянул в яму получше и непроизвольно ахнул. Посереди ямы стоял гроб, а по бокам от него были навалены тюки, свёртки, сундуки и мешки, на некоторых тускло белели печати. Могильщик стоял ногами в открытом гробу, лопатой расширял одну из стенок, а в гробу по углам были навалены маленькие мешочки. От звука могильщик резко обернулся, в темноте страшно блеснули его глаза. Чимин и отойти не успел, как могильщик сделал какое-то странное движение, разросся в пространстве. Когда сильные руки коснулись новиция, он только понял, что это могильщик выпрыгнул из ямы и схватил его. Для Чимина всё смешалось, он потерял землю, казалось, что провалился куда-то. Через мгновение он распахнул глаза и ничего не увидел, только темноту, посмотрел наверх, увидел, что чуть выше его головы темнота обрывается и начинается трава. Тут он понял, что стоит в яме и смотрит на мир с уровня муравья. Чимин почувствовал горячие руки на своём лице. Могильщик затащил его в могилу, обхватил со спины, закрыл ему рот рукой, прижал. Новиций вскинул руки, пытаясь высвободиться, но напрасно, только схватился за сильные предплечья, такие, что не отпустят. Юнги прижал его сильнее, шикнул. — Ну что, монашек, чего на кладбище ночью-то выскочил? — раздался свистящий, опасный шёпот у уха. Чимин на это только зажмурился. — Ну-ну, — укорил его Юнги, — я же не покойник из могилы, а простой, честный… контрабандист. — Чимин на это вскинул голову, его глаза расширились. Так вот оно что! Вот что это за свёртки и тюки вокруг! Юнги фыркнул: — Ну да-да, раскрыл ты меня, нашёл моё маленькое, скромное предприятие, больше того, нашёл самый узел торговли, передаточное звено… а дальше что? Не подумал? У Чимина по спине так искорками то и забегало. Он и правда не знает, что делать. Он не ожидал обнаружить такое, не ожидал вообще что-либо стоящее обнаружить, а наткнулся на склад контрабандистов. Раз хранят добро в таком относительно небольшом пространстве, значит, каждая маленькая штучка здесь очень ценная. Страшно было и предположить, что в тех мешочках, что лежали в самом гробу. Но тут мысли дёрнулись и смазались. Он ощутил, что Юнги не очень-то его и держит, скорее ощупывает. Пока одна рука зажимала ему рот, вторая длинными пальцами гуляла по его груди, опустилась на живот. Новиций сначала не понял, но как обжигающая сквозь одежду рука скользнула к талии, чуть сжала, до него дошло, и он нечаянно прикрыл глаза. Подумал, что, может быть, Юнги что-то пытается найти в его одеждах, хотя что он мог искать, встрепенулся, пытаясь понять что, но почувствовал, что Юнги прижался сзади, находится совсем близко, что можно почувствовать спиной его сильную грудь. Дыхание обдало кожу, и горячее, мягкое прижалось к тыльной стороне шеи. Новиций с удивлением и замирающим дыханием понял, что это губы могильщика. Горячий шёпот Юнги обжёг разум: «А это за любопытство». Чимин дёрнулся со страху, не соображая, что делает, неожиданно для себя нащупал ногой ступеньку, рванулся вверх, пальцы исчезли с его лица, но он уже снова падал назад в яму. От этого он непроизвольно вскрикнул, видя, как небо, просвечивающее сквозь кроны деревьев сверху, стало прямо напротив, повалился обратно в руки могильщику. Юнги сжал его. Новиций почувствовал, как ладонь прошлась по рёбрам, молниеносным движением сжимая шею. Могильщик надавил на плечи, заставляя упасть, развернул его, давя на спину. Чимин обнаружил себя лежащим в гробу лицом вниз, а сверху навалился на него всем весом Юнги. Стало темно, хоть глаз выколи. Могильщик закрыл крышку гроба. — Тихо, — рыкнул Юнги, практически лежа на Чимине, лишь слегка приподнимаясь на локтях, расставив их по обе стороны от головы новиция, — всех благочестивцев сейчас перебудишь мне тут. Смирно лежи. Как из бочки, а на самом деле из гроба, доносились до Чимина звуки. Его сердце, только что замершее, а сейчас начало биться от азартного страха быть пойманным и от колючего, скользящего по костям горячего ощущения. Где-то там на поверхности послышались голоса, какой-то стук. Пошумело с несколько минут, улеглось. Но все эти несколько минут на Чимине лежал, прислушиваясь, Юнги. Звуки затихли, могильщик ткнулся лицом в затылок Чимина, выдохнул. — Ну вот, пронесло. Хорошо же я придумал в тени копать, яму в темноте-то и незаметно, а? Ты бы тоже её нипочём не нашёл. — Чимин лежит под ним ни жив ни мёртв. Тот, кого он вожделел, оказался разбойником, морским контрабандистом, стало быть пиратом, затащил его в гроб, буквально, и теперь лежит сверху. — Ох, устал я быть вашим могильщиком, скучное прикрытие, — признался Юнги, но голос был обрывист и свистящ, — разве что ямы под контрабанду копать сподручно. А ведь какая идея! Скажи ведь, как славно задумано: стать могильщиком и копай в своё удовольствие, никто и не сунется. — Видно было, что Юнги долго уже молчал на эту тему, не имея возможности поделиться восхищением своей же идеей. Он помолчал, отдышавшись после прилива адреналина, голос стал снова хитрым, тягучим как мёд, — … знаешь ли, храмовый могильщик тоже должен быть немного монахом и аскетом. Но меня это не очень-то устраивает, малыш… — Юнги! — пискнул новиций, впервые вообще когда-либо назвав могильщика по имени. Он почувствовал, как рука мужчины пробирается куда-то вниз. — О, маленький монашек знает, как меня зовут, хорошо… как думаешь, если я захочу преступить правила поведения храмовых могильщиков разок, то наш маленький Чимин позволит мне это? — А как я… — прошептал новиций непонятно, пытаясь повернуть голову вбок, чтобы поглядеть на Юнги. — М? — спросил могильщик, опускаясь к шее Чимина, потираясь об неё носом, пока рука его соскользнула по спине, повторяя изгиб, продавливая, обдавая жгучей остротой, и начала медленно задирать сутану, — ну так что? Маленький монашек из христианского милосердия даст мне? — могильщик впился в шею Чимина, облизнул, стал выцеловывать кожу рядом с аккуратным ушком новиция. Юнги локтем толкнул крышку гроба, откидывая её, чтобы не задохнуться и получить чуть больше места. Он задрал полы сутаны почти полностью обнажив ноги Чимина, пододвинулся ближе к лицу замершего новиция, остановился в сантиметрах. — Ну так что? — глаза бесовски заблестели в темноте, — поцелуешь сам — возьму тебя. На что рассчитывал Чимин, прижавшись к губам могильщика, — непонятно. Однако Юнги тут же налился пылом, губами, зубами, языком переливая этот пыл в тело новиция, раскаляя его почти добела, чтобы гнуть потом как накалённое железо. Чимину казалось, что он — камешек, который стирают волны, — с такой силой и яростью набросился на него Юнги, выплёскивая накопившееся за долгое время аскетства желание. Он рычал и кусал, сжимая Чимина, обвивая того своими сильными, будто сотканными из змей, руками. Когда расправился с верхними пуговицами его сутаны, содрал её с плеч. Припал к впадинке позвоночника между лопаток, к плечам и верхним, чуть выпирающим косточкам позвоночника под шеей. А руки его тем временем разминали и растягивали то место, до которого он наконец дорвался в своей «монашеской» жизни. Чимина будто пытались пригвоздить к деревянному полу гроба, так быстро на него обрушилась куча ощущений и вдруг проснувшихся сил любить. Истомлённое праведностью тело, переживающее своё цветение в строгости и неприкосновенности, подавалось навстречу чужой пылкости. Новиций сжался, зашипел, беспорядочно шаря руками по стенкам гроба. Внутри были неприятные покалывания, но и они быстро сошли на нет после размеренных движений назад-вперёд. Юнги делал всё аккуратно, стараясь не причинить никакой боли, уговаривал себя потерпеть ещё три, две, одну минуту. Через какое-то время могильщик провёл головкой вдоль ложбинки между ягодицами, медленно приближаясь к колечку мышц. Чимин замер в ожидании, как вдруг Юнги проталкивает внутрь головку. Чимин дёрнулся, зашипел было, но, упёршись руками в стенку гроба, вернул своё тело в исходное положение, под могильщика. Ответом ему был тихий, грудной смех и развратный звук поцелуев, которыми Юнги прошёлся по его спине. Новиций постарался слегка расслабиться, чтобы Юнги смог сделать это. Когда в него вошли, Чимин чуть было не вскрикнул, но зажал себе рот рукой, боясь шуметь. Юнги замер, надрывно дыша где-то над ним, через несколько минут подрагивающий Чимин почувствовал, как на него навалились всем весом. Юнги подбадривал и успокаивал, целуя в шею, плечи, добираясь к губам своим развязным языком, и наконец отстранившись грудью от спины новиция, двинул бёдрами. — Вот и перестал ты быть новицием, малыш Чимин. Ты стал… — он подумал, опаляя горячим дыханием загривок Чимина, — … юношей. — Юнги, ты… будешь это делать дальше? — Не сомневайся, — зловеще рассмеялся Юнги, начав входить в тело юноши, сминать свободной рукой его бока, гулять по бёдрам и ягодицам, загоняя себя всё глубже. Шлепки от двух тел разносились негромко, ударяясь о земляные стены ямы. Чимин упёрся руками в стенки гроба, чтобы ненароком не удариться о них — с такой силой его брали. Каждый раз, когда Юнги входил, Чимина чуть ли не толкало вперёд, поэтому лучше было бы придерживаться. Каждый раз он чувствовал, как к его ягодицам снизу прижимаются сильные бёдра, как скользит по коже между половинок член Юнги. Когда могильщик рывком снял с бортиков гроба ладошки Чимина, прижал их к полу, хватая за запястья, новиций глухо и рвано постанывал, скулил, лёжа щекой на полу гроба. Не верилось и не казалось возможным, что такой, как Юнги, сейчас делает это, наплевав на ночь, кладбище, яму, лежащие вокруг свёртки и тюки, ларчики, мешочки с драгоценными камнями, судя по позвякиванию и пощёлкиванию, в этих бархатных кисетах сложены были именно эти сокровища. Но это было и было здесь, почти под землёй, за спиной Чимина, на нём и в нём. Юнги вдалбливался грубее и резче в податливое тело. Сжав руки Чимина, могильщик резко и быстро двигал бёдрами. Чимин со сдавленным писком излился куда-то на деревянный пол, вздрагивая после этого ещё несколько секунд. Могильщик, сделав несколько больших и размашистых рывков, вгоняясь в тело снизу, кончил внутрь, прижался к плечу юноши, несколько раз ещё толкнулся, почти не выходя, только мягкая плоть Чимина слегка отпружинила под натиском. Глухо прохрипел что-то, почти ложась на Чимина. Тот лежал смирно, как будто накрытый большим одеялом, и, прижавшись щекой ко дну гроба, глядел на чёрную копну волос Юнги и на себя за плечом. Мужчина отдышался, лёгкое оцепенение после разрядки спало. Он поднял своё хищное лицо, глядя в упор, потёрся носом об изогнутую шею Чимина. — Знаешь, — охрипшим голосом сказал могильщик-контрабандист, — у тебя глаза, как у арабских лошадей, за которых платят состояния, — такие чёрные, влажные, совершенно южные… человек с такими глазами не может быть монашком. — Я… я вроде уже и не совсем монашек… — Да? — усмехнулся Юнги, поднимаясь с Чимина, накинул на него свой же плащ, — ты не останешься в обители теперь? — Не знаю, — Чимин сел на дно гроба, запахнулся плащом Юнги, прикрыл оголённые ноги полами сутаны. И плащ, и сутана были черны как ночь. Руки его и лицо белели в блёклости и мрачности предутренней ночи, когда в последний миг небо становится из тёмно-синего совсем чёрным, — а ты… ты уйдёшь? — Не знаю, — в тон ему ответил могильщик-контрабандист, облокачиваясь на стенку гроба и на тюки за ней, — но, думаю, ты не сдашь моё предприятие. — Не сдам, пусть… будет, — рассеянно сказал Чимин. Небо посерело перед утром, они так и просидели, тихо переговариваясь, в яме. Когда сумеречные контуры начали скучно и холодно проступать вокруг, Юнги схватился руками за край ямы, подтянулся, вылез, сел на корточки, потянулся к Чимину. Могильщик перекинул руку юноши через свою шею, подхватил помышками и легко, одим рывком поднял, вытащил из могилы, поставил на земь. Пошарил в траве, накрыл яму сверху каким-то очень гигантским пластом дёрна. — Пойдём, а? — спросил могильщик-контрабандист, отряхивая руки после дёрна. — Куда? — спросил Чимин, стоя у него за спиной, увидел, как тот вздёрнул голову к небу, чёрные волосы рассыпались и чётко прорисовались на светлеющем фоне. Ночь уступала влажному тропическому утру с лёгким туманом и запахом мокрой земли и свежести моря. — Рассвет скоро займётся… — прошелестел Юнги, — пойдём… да хоть бы и к морю