Часть 1
17 апреля 2026 г., 16:12
Дождь в Хогсмиде пах иначе, чем в Хогвартсе. Здесь, между низкими каменными домами с соломенными крышами и узкими улочками, вымощенными брусчаткой, которая блестела, как спина мокрого слизня, влага смешивалась с дымом из печных труб, запахом жареных каштанов из тележки у входа в «Сладкое королевство» и сладковатой прелью падающих листьев, которые ветер сгребал в сырые, шуршащие кучи у порогов.
Гермиона Грейнджер шла по Главной улице, засунув руки в карманы своей тёмно-синей куртке, и чувствовала, как капли дождя оседают на её ресницах, превращая мир в мягкую, акварельную картинку — туманные силуэты, размытые огни витрин, золотые буквы вывесок, плывущие в серой пелене. Рядом, почти касаясь плечом её плеча, шагала Гвен Уизли, и даже в этом унылом, промозглом октябрьском свете она умудрялась выглядеть так, будто только что выскочила из камина — растрёпанная, румяная, с выбившимися из-под капюшона рыжими кудрями, которые влажность тут же превратила в мелкие, тугие колечки.
— Ну и погода, — сказала Гвен, не столько жалуясь, сколько констатируя факт, и её голос — звонкий, чуть хрипловатый — перекрывал шум дождя и приглушённый гул голосов, доносившийся из распахнутых дверей пабов. — Мерлин бы поторопился с весной.
— Ещё только октябрь, — напомнила Гермиона, хотя сама тоже зябко повела плечами. Её мантия промокла насквозь — шерсть впитала влагу, как губка, и теперь тяжело облегала спину, вызывая желание залезть под одеяло с кружкой горячего какао и не высовываться до апреля. — И потом, ты сама хотела в Хогсмид. Я предлагала остаться в замке.
— Ага, и слушать, как Рон снова ноет и жалуется? — Гвен усмехнулась, и в её усмешке не было злости — только та лёгкая, привычная усталость старшей сестры, которая давно перестала удивляться идиотизму младших братьев. — Нет уж, спасибо. Я лучше промокну до нитки, но подальше от этого бедлама.
Гермиона улыбнулась уголками губ. Она понимала Гвен — может быть, не полностью, не так, как понимала книгу по трансфигурации или алгоритм заклинания, но тем особым, женским пониманием, которое не нуждается в словах. Они подружились на третьем курсе — не вдруг, не с первого взгляда, а постепенно, через общие дебаты в библиотеке, совместные вздохи над сочинением по истории магии и редкие, но честные разговоры в пустых классах, когда Гарри и Рон носились по коридорам со своими мальчишескими проблемами, а им, девочкам, нужно было просто посидеть в тишине и понять, что они не одни.
Гвен не была похожа на тех подруг, которые у Гермионы были до Хогвартса — их она почти не помнила, потому что в начальной школе её считали «странной» и «всезнайкой», а её тяга к знаниям вызывала скорее насмешки, чем желание дружить. Гвен была другой: она не завидовала ее уму, не боялась её острых формулировок и не обижалась, когда та поправляла её произношение или объясняла, почему тот или иной способ варки зелья — идиотизм. Она просто принимала её как есть — с вьющимися волосами, с завышенными требованиями к себе и с той въевшейся в кожу привычкой всё контролировать, которая иногда сводила с ума даже Рона, а Рон, как известно, был существом невероятно терпимым.
— Идём в «Три метлы», — предложила Гермиона, когда очередной порыв ветра бросил в лицо горсть холодных капель. — Я замёрзла, и мои туфли промокли насквозь. Если я сейчас же не выпью чего-нибудь горячего, я превращусь в ледышку.
— А я — в сосульку, — добавила Гвен, поправляя капюшон, который норовил сползти на затылок, открывая её рыжие кудри безжалостному октябрьскому ветру. — Идём.
Они свернули на площадь, где высилось массивное здание «Трёх мётел» — почерневшее от времени, с коптящей трубой и окнами, запотевшими изнутри, за которыми угадывались силуэты людей, шум голосов и тепло, которое почти можно было попробовать на вкус: жареное мясо, свежий хлеб, что-то сладкое и, конечно, сливочное пиво — пенистое, янтарное, сбивающее с ног своей простотой и уютом.
Внутри было людно — воскресный день собрал под одной крышей студентов всех факультетов, от третьекурсников, которые смотрели на всё вокруг круглыми от восторга глазами, до семикурсников, которые пили огневиски в углу и хмуро обсуждали экзамены ЖАБА. Гермиона нашла свободный столик у окна — маленький, круглый, с клеёнчатой скатертью, на которой кто-то вывел чернилами «Слизерин — говно», и плюхнулась на деревянную скамью, чувствуя, как её замёрзшие ноги начинают потихоньку оттаивать.
— Две порции сливочного пива, — сказала она подошедшей мадам Розмерте, чьи белокурые волосы и вечная, чуть насмешливая улыбка, кажется, не менялись со дня начала работы. — И, пожалуй, ещё один кусок пирога с мясом. На двоих.
Гвен кивнула, снимая джемпер и вешая его на спинку стула. Под мантией на ней была старая, вылинявшая футболка — серая, с выцветшим принтом «Киллинский квиддичный клуб», — и джинсы, потёртые на коленях, которые когда-то были синими, а теперь отливали грязно-голубым. Гермиона, как всегда, была одета аккуратнее — её куртка была чистой и выглаженной, под ней виднелся тонкий кашемировый свитер, рождественский подарок от родителей, а на ногах — кожаные ботинки на низком ходу, которые, правда, уже успели промокнуть и потеряли форму.
— Как прошёл отбор? — спросила Гермиона, когда перед ними поставили две высокие кружки с пенящимся напитком и тарелку с пирогом, от которого шёл пар, пахнущий мясом, луком и чем-то ещё, тем самым, что делало «Три метлы» лучшим местом в Хогсмиде. — Рон, наверное, нервничал?
Гвен отхлебнула сливочное пиво — маленький глоток, почти детский, — и её веснушчатое лицо на секунду стало мечтательным, потому что тепло, разливавшееся по пищеводу, было почти таким же приятным, как ощущение сухих носков после долгой прогулки под дождём.
— Рон нервничал, — подтвердила она, ставя кружку на стол и обхватывая её ладонями. — Это было даже забавно. Гарри сказал, что он капитан и не будет делать поблажек, даже если это его лучший друг. Рон покраснел так, что я думала, он сейчас лопнет. Но он справился. Поймал несколько мячей, не упал с метлы — уже успех.
— А ты? — Гермиона отломила кусочек пирога и отправила в рот, чувствуя, как горячая, пряная начинка обжигает язык. — Ты же тоже пробовалась, чтобы остаться в команде.
Гвен пожала плечами — тем особенным, уклончивым жестом, который означал «не хочу хвастаться, но да, я молодец».
— Меня взяли, — сказала она, и в её голосе проскользнула тень гордости, которую она тут же замаскировала очередным глотком сливочного пива. — Гарри сказал, что я быстрая и непредсказуемая, а это то, что нужно охотнику. Особенно если вратарь — Рон. Придётся тащить на себе всю команду.
Они обе засмеялись — негромко, но искренне, потому что шутки о брате, который только учился, были их общим, семейным юмором, который не требовал пояснений. Рон действительно был не самым лучшим вратарём — он паниковал, когда мяч летел прямо в лицо, и иногда забывал, что у него есть руки, но Гарри почему-то верил в него, и этой веры хватало, чтобы Рон не сдавался и продолжал тренировки до седьмого пота.
— А Гарри? — спросила Гермиона, делая вид, что вопрос совершенно случаен, что она просто поддерживает разговор, а не пытается выудить информацию. — Он как? Нервничал из-за отбора?
Гвен на секунду замерла, ровно настолько, чтобы Гермиона заметила, если бы была невнимательна, но Гермиона была внимательна всегда, и эта пауза, длиной в одно дыхание, сказала ей больше, чем любой ответ.
— Он в порядке, — ответила Гвен, и её голос стал чуть мягче, чуть теплее, так разговаривают о том, кто дорог, но о ком не хотят говорить слишком открыто. — Волнуется, конечно. Капитанство — это ответственность, но он справляется. Он всегда справляется.
Гермиона кивнула и не стала задавать уточняющих вопросов. Она знала о них — о Гарри и Гвен — уже несколько месяцев, с того самого лета в Норе, когда случайно застала их целующимися в кладовке за мешками с картошкой. Это был шок — не потому, что Гарри целовался с девушкой, а потому, что этой девушкой оказалась Гвен, которую Гермиона привыкла считать «просто подругой» и «сестрой Рона». Но шок быстро прошёл, сменившись пониманием: да, это было странно, да, это было неожиданно, но если посмотреть на них — на то, как Гарри смягчался рядом с Гвен, как она переставала быть «шумной девчонкой Уизли» и превращалась в кого-то внимательного, заботливого, почти нежного, — то становилось очевидно: они подходят друг другу. Странно, неправильно, но идеально.
— Он дал мне денег, — вдруг сказала Гвен, и Гермиона поперхнулась сливочным пивом. — На карманные расходы. Сказал, что не хочет, чтобы я сидела в Хогсмиде с пустыми карманами, пока он может себе позволить купить мне хоть весь магазин.
— Что? — выдохнула Гермиона, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Гарри дал тебе денег?
— Тш-ш-ш! — Гвен прижала палец к губам, и её глаза — ярко-синие, с искорками паники — метнулись к соседним столикам, но никто, кажется, не обратил на них внимания. — Не кричи, Грейнджер. Я никому не говорила. И ты не говори. Это… это наши дела.
Гермиона закрыла рот и заставила себя сделать глубокий вдох. С одной стороны, это было возмутительно — Гарри Поттер, который сам вырос в чулане под лестницей, где ему не давали даже сломанного пенса на лакричные палочки, теперь раздаёт деньги направо и налево. С другой стороны, Гермиона понимала: Гарри делал это не из высокомерия, а из любви. Из той самой, глупой, всё сметающей любви, которая заставляла его рисковать жизнью ради друзей и тратить последние галлеоны на тех, кто был ему дорог.
— Сколько? — спросила она, понизив голос до шёпота.
— Не важно, — отрезала Гвен, но потом, вздохнув, добавила: — Достаточно. Он сунул мне мешочек и сказал: «Трать на себя. Я не хочу, чтобы ты отказывала себе в чём-то из-за того, что твои родители не могут дать больше». Я пыталась вернуть, но он… ты же знаешь Гарри. Когда он что-то решил, его не переубедить.
Гермиона знала. Она знала это лучше, чем кто-либо, потому что видела, как Гарри упрямо лез в драконье логово, как отказывался слушать разумные доводы и шёл напролом, даже когда все вокруг кричали: «Стой, это смертельно!».
— И ты не потратила? — спросила Гермиона, отламывая ещё кусочек пирога. — Совсем?
Гвен отвела взгляд. Её пальцы — длинные, с обкусанными ногтями, привыкшие к метле, а не к пергаменту — теребили край скатерти.
— Потратила немного, — призналась она. — Но в основном лежат. Я не привыкла… не привыкла, чтобы мне дарили деньги. В Норе мы делили всё. А тут… это его. Не моё. Я чувствую себя воровкой.
— Ты не воровка, — твёрдо сказала Гермиона, и в её голосе появились те нотки, которые она обычно использовала на заседаниях Отряда Дамблдора, когда нужно было убедить кого-то, что он способен на большее. — Он дал их тебе, потому что заботится о тебе. Это нормально, принимать помощь от тех, кто тебя любит.
Гвен посмотрела на неё — долго, с той смесью благодарности и стыда, которая появляется на лице, когда кто-то произносит вслух то, что ты боялся сказать себе сам.
— Спасибо, — сказала она тихо. — За то, что не осуждаешь.
— Осуждать? — Гермиона фыркнула. — Я последняя, кто будет осуждать кого-то за карманные расходы. Я же трачу свои на книги. Ты видела, сколько стоят фолианты по древним рунам?
Гвен улыбнулась — той самой кривоватой улыбкой, которая делала её лицо почти красивым, — и отпила ещё сливочного пива.
— Ладно, — сказала она, ставя кружку на стол. — Давай дожуём этот пирог и пойдём куда-нибудь в тепло. Может, в лавку мадам Блум? Я слышала, у неё новые бальзамы для волос. А мои после этого дождя можно будет резать ножницами.
— Идём, — согласилась Гермиона, и они доели пирог в молчании — не неловком, а том, которое бывает между людьми, которым не нужно говорить, чтобы понимать друг друга.
***
Лавка мадам Блум пряталась в конце Горизонтальной аллеи, там, где туристический поток иссякал, уступая место тихим, специализированным магазинчикам. Снаружи она выглядела неприметно — тёмная деревянная дверь, маленькое окно, за которым виднелись бледно-розовые свечи и бархатные подушечки с вышитыми рунами. Но внутри оказалось целое царство. Пахло здесь лавандой, розовой водой и ещё чем-то сладким — ванилью, или миндалём, или тем неуловимым ароматом, который называют «женским», и от которого у Гермионы всегда щипало в носу, потому что её мама пользовалась похожими духами, когда они жили в Лондоне и она была маленькой. Полки вдоль стен ломились от разнообразия: пузырьки с зельями для волос, которые светились мягким золотистым светом; коробочки с тенями для век, которые меняли цвет в зависимости от настроения; баночки с кремами, обещавшими «вечную молодость и сияющую кожу»; а в дальнем углу, за бархатной занавеской, угадывались стеллажи с товарами, о которых не принято говорить вслух — прокладки, тампоны, травяные сборы от месячных болей и прочие необходимые, но почему-то вызывающие смущение вещи. — Нам туда, — кивнула Гермиона в сторону занавески, и Гвен, которая в этой лавке была впервые, послушно поплелась за ней. За занавеской было тише и темнее — мягкий магический свет струился с потолка, окрашивая всё вокруг в тёплые, персиковые тона. Гермиона уверенно прошла к дальней полке, где в аккуратных стопках лежали коробки с травяными прокладками, по три кната за штуку — грабеж, но что поделать, в Хогсмиде не было выбора, и взяла три пачки. — У меня почти закончились, — пояснила она, заметив удивлённый взгляд Гвен. — А у тебя? Гвен замялась. Её щёки, и без того розовые от уличного холода, стали ещё темнее. — Тоже, — призналась она, беря с полки две пачки. — Мама обычно высылает совой, но в последнее время… у них дома свои расходы. Она не договорила, но Гермиона поняла. Война, Орден Феникса, счета за лечение Артура — всё это стоило денег, а Молли Уизли, при всей своей бережливости, не могла тянуть семью из девяти человек на одну зарплату мужа-маглофила. — Возьми три, — сказала Гермиона, протягивая ей ещё одну пачку. — Я добавлю. Потом отдашь. Или не отдашь. Не важно. Гвен хотела возразить, но Гермиона уже повернулась к витрине с шампунями, делая вид, что изучает состав какого-то особенно подозрительного флакона. — Смотри, — сказала она, чтобы сменить тему, — у них есть шампунь для «объёма и блеска». Думаешь, работает? — На моих волосах не работает ничего, — усмехнулась Гвен, убирая прокладки в сумку. — Я пробовала и зелья, и заклинания, и даже магловские кондиционеры, всё равно кудрявятся так, будто в них запустили фейерверк. — А мне нравится, — сказала Гермиона, и это было правдой. Волосы Гвен, дикие, непослушные, вечно выбивающиеся из всех причёсок, казались Гермионе частью её личности, такой же яркой, необузданной и совершенно не желающей подчиняться правилам. Они прошли к стойке, где пожилая ведьма с морщинистым лицом и добрыми глазами, одетая в сиреневую мантию, расшитую серебряными звёздами, пробила покупки и упаковала их в бумажные пакеты с логотипом лавки — цветущей розой, из бутона которой вылетала золотая пыльца. — Это всё? — спросила она, глядя поверх очков на девушек. — Погоди, — Гермиона огляделась. Её взгляд упал на стенд с книгами — маленький, затерянный между баночками с кремом от прыщей и стойкой с заколками для волос. — Что это? Она подошла ближе и взяла с полки тонкую, почти невесомую книжку в глянцевой обложке нежно-розового цвета. На обложке были изображены две влюблённые пары — волшебник и ведьма, которые держались за руки и смотрели на закат, — и крупные, мерцающие золотом буквы: «1001 совет для юной ведьмы в любви. Как завоевать сердце избранника и сохранить огонь страсти на долгие годы». — О Мерлин, — выдохнула Гвен, заглядывая Гермионе через плечо. — Это же… это же любовный гайд. — Я вижу, — сухо сказала Гермиона, но книгу не положила. Вместо этого она открыла её на первой странице и начала листать. Содержание было столь же сногсшибательным, сколь и нелепым: — «Глава 1: Как понять, что он тот самый? 10 признаков, что вы встретили свою судьбу». — «Глава 2: Искусство флирта: взгляды, жесты и правильные слова». — «Глава 3: Первое свидание в Хогсмиде — что надеть, о чём говорить и когда поцеловать». — «Глава 4: Магия прикосновений: заклинания для нежных объятий». — «Глава 5: Ревность — друг или враг? Как обратить её себе на пользу». — «Глава 6: Ссоры и примирения: 20 способов сказать «прости» без слов». — «Глава 7: Интимная магия: от поцелуев до… (для ведьм от 16 лет)». — Это ужасно, — сказала Гермиона, но не убрала книгу. — Это глупо, — добавила Гвен, но её пальцы уже тянулись к странице с главой о флирте. — Тут написано, что нужно смотреть в глаза не дольше трёх секунд, иначе это выглядит как угроза, — прочитала Гермиона вслух и фыркнула. — Чушь. Я смотрела в глаза профессору Снейпу целых пять секунд, и он не выглядел испуганно, он выглядел так, будто хочет меня отравить. — А ты попробуй смотреть на Рона три секунды, — сказала Гвен, и в её голосе проскользнула усмешка. — Посмотрим, что у тебя получится. Гермиона покраснела, не от того, что Гвен намекала на что-то между ней и Роном, этого не было и быть не могло, они были просто друзьями, и она напоминала себе об этом каждый раз, когда её сердце начинало биться быстрее при виде его растрёпанных волос, а от того, что в словах Гвен было что-то… провокационное. Вызывающее. — Ты думаешь, это работает? — спросила Гермиона, перелистывая страницу с картинкой: ведьма в облегающем платье стреляла глазами в волшебника, который таял на глазах, превращаясь в лужицу шоколада. — Эти… советы? Гвен пожала плечами. — Не знаю. Я никогда не пользовалась чем-то подобным. Со Стефаном всё как-то само получилось. А с Гарри… — Она замолчала, и её лицо стало серьёзным, почти уязвимым. — С Гарри всё по-другому. Я не умею с ним флиртовать. Я просто… я просто с ним. И этого, кажется, достаточно. Гермиона посмотрела на неё — на эту девушку, которая была старше её на год, но при этом иногда казалась такой юной, такой растерянной, такой непохожей на ту шумную, уверенную в себе Гвен, которую знали все остальные. И вдруг она поняла, что эта книга — дурацкая, пошлая, написанная явно не профессором магической психологии, а какой-нибудь предприимчивой ведьмой, которая хотела заработать на сердечных делах подростков, — эта книга могла бы быть полезной. Не для неё, конечно. Для Гвен. Для той, кто не знала, как быть в отношениях с мальчиком, который нёс на плечах мир. — Давай купим, — сказала Гермиона, и Гвен вытаращилась на неё так, будто она предложила прыгнуть с Астрономической башни. — Что? Зачем? Это же… — Глупо, я знаю, — перебила Гермиона. — Но смешно. Мы почитаем в гостиной, посмеёмся. А если там окажется хоть один дельный совет… ну, может, пригодится. Не мне, конечно. А тебе. Она выделила последнее слово так, что Гвен покраснела — густо, до корней волос, и её веснушки на этом розовом фоне стали почти незаметны. — Не надо, — сказала Гвен, но голос её дрогнул. — У меня нет лишних денег. Я и так потратилась на прокладки. — Я заплачу, — сказала Гермиона и, не дожидаясь возражений, повернулась к продавщице. — Сколько стоит эта книга? — Два галеона, — пропела старушка, и у Гермионы отвисла челюсть. — Два галеона? За книжку в мягкой обложке, которая, судя по запаху, печаталась где-то под лестницей? — Это магическая литература, милочка, — ничуть не смутилась продавщица. — Каждый совет проверен на практике. У нас есть отзывы от благодарных клиенток. — Я заплачу половину, — сказала Гвен, открывая кошелёк. — У меня есть… у меня есть свои деньги. — Гарри дал, — понимающе кивнула Гермиона, но без осуждения. Просто констатируя факт. — Да, — выдохнула Гвен, и это «да» прозвучало как признание, как снятие тяжести с плеч. — Он дал. И я… я думаю, он не будет против, если я потрачу часть на книгу. Которая, возможно, поможет мне не облажаться в отношениях с ним. — Ты и так не облажаешься, — сказала Гермиона, отсчитывая галлеоны. — Но книга — на всякий случай. Они скинулись пополам — Гермиона выложила один галлеон, Гвен — второй, и старушка, довольно улыбаясь, упаковала книгу в розовый пакет с бантиком. — Удачной любви, девочки, — пожелала она им вслед, когда они выходили из лавки. На улице дождь почти закончился, оставив после себя чистое, промытое небо и запах мокрой листвы, который смешивался с дымом из труб и ароматами выпечки, доносившимися из ближайших кафе. Гермиона и Гвен шли к воротам Хогсмида, где их уже ждал каретный экипаж, и молчали — не потому, что им не о чем было говорить, а потому, что всё важное уже было сказано. — Гермиона, — вдруг сказала Гвен, когда они уже садились в карету, и её голос был тихим, почти неслышным. — Спасибо. За книгу. И за то, что ты… что ты есть. — Не благодари, — ответила Гермиона, и в её улыбке было что-то тёплое, почти материнское. — Что за подруги, если не помогают друг друге не облажаться в любви? Карета тронулась, и Хогсмид остался позади — маленький, уютный, спрятанный в холмах, где даже война казалась далёкой и нереальной. А в розовом пакете, который Гвен держала на коленях, лежала книга с дурацким названием, и внутри этой книги были советы — глупые, смешные, а может, и мудрые, — которые они с Гермионой прочитают сегодня вечером в гостиной Гриффиндора, сидя у камина, попивая горячее какао и хихикая над главами об «искусстве флирта» и «20 способах сказать «прости» без слов».***
Спальня девочек на шестом курсе Гриффиндора находилась в восточной башне, в самом конце длинного, извилистого коридора, где каменные стены теряли свою суровую монументальность и становились почти уютными — покрытые гобеленами с изображениями танцующих нимф и пасторальных сцен, которые, впрочем, при ближайшем рассмотрении оказывались не такими уж невинными: в углах одного из них, например, сатир с явно недвусмысленной улыбкой тянул руку к груди дриады, и Гвен, заметив это в первый день заселения к Гермионе, только покачала головой и сказала: «Хогвартс, ты чего?» Сегодня в спальне было тихо. Не той вынужденной тишиной, которая бывает во время экзаменов или после разноса профессора Макгонагалл, а добровольной, почти домашней, той, что наступает, когда все дела сделаны, уроки выучены, а соседки, которым вечно нужно что-то рассказывать, сплетничать или жаловаться, куда-то исчезли. Парвати Патил и Лаванда Браун, две главные сплетницы факультета, сегодня угостились приглашением в гостиную Хаффлпаффа — к друзьям, к знакомым, к мальчикам, Гвен не вникала, ей было всё равно, она была просто рада, что их нет. Потому что когда Парвати и Лаванда рядом, невозможно ни поговорить по душам, ни почитать спокойно, ни даже расчесать волосы без того, чтобы не получить комментарий о «новой стрижке» или «цвете мантии». Камин в спальне горел ровно, уютно, отбрасывая на потолок пляшущие золотистые блики, похожие на маленьких фей, которые танцевали вальс в такт потрескиванию дров. Пол был устлан толстым шерстяным ковром, кто-то из бывших учениц, наверное, поколдовала, потому что стандартные хогвартские полы были каменными и ледяными, а над кроватями висели балдахины — тяжёлые, бордовые, с золотой бахромой, которые делали каждую кровать маленьким отдельным миром, крепостью, убежищем от суеты большого замка. Гермиона сидела на своей кровати, поджав под себя ноги, и в руках у неё была та самая книга — «1001 совет для юной ведьмы в любви», — которую они с Гвен купили сегодня в Хогсмиде за бешеные два галлеона, от которых до сих пор щемило сердце. Обложка поблёскивала в свете камина, и влюблённые пары, изображённые на ней, казались почти живыми — они двигались, переглядывались, улыбались, и одна парочка даже поцеловалась, когда Гермиона перевернула книгу в руках, проверяя, не магический ли это бонус. — Ты уверена, что мы не зря потратили деньги? — спросила Гвен, сидя у туалетного столика в углу комнаты. Она была после душа — её волосы, ещё влажные, тяжёлые от воды, темнели, превращаясь из огненно-рыжих в глубокий, почти медный оттенок, и она медленно, с терпением, которого от неё никто не ожидал, проводила расчёской по каждой пряди, распутывая узлы, которые октябрьский дождь и ветер завязали в её кудрях. На ней была старая, вылинявшая пижама — хлопковая, в мелкий цветочек. Пижама была слишком короткой в рукавах и чуть узковатой в груди, но Гвен было плевать, она любила эту пижаму за то, что та была мягкой, как старая тряпка, и пахла домом, Норой, мылом, которое Молли варила сама из золы и трав. — Не зря, — уверенно сказала Гермиона, раскрывая книгу на первой странице. — Информация — это сила. Даже если эта информация, о том, как правильно смотреть на мальчиков, чтобы они падали к твоим ногам. — Мои мальчики и так падают, — усмехнулась Гвен, и в зеркале отразилась её кривоватая, чуть самоуверенная улыбка. — В прямом смысле. Рон вчера споткнулся о мою метлу и приложился лбом о косяк. — Рон не в счёт, — отмахнулась Гермиона. — Рон твой брат. Он обязан падать. Это часть братского кодекса. Она прокашлялась, поправила очки и начала читать вслух, громко, с выражением, как будто выступала на уроке магической литературы. — «Глава первая. Как понять, что он — тот самый? Десять признаков, что вы встретили свою судьбу». Признак первый: «Вы чувствуете его присутствие ещё до того, как он войдёт в комнату». Ну, это ерунда. Просто магия. Некоторые ведьмы чувствуют магические поля. Я, например, всегда чувствую, когда профессор Снейп рядом, потому что в воздухе появляется запах горелых пиявок. Гвен фыркнула, не переставая расчёсывать волосы. Её рука двигалась медленно, от корней к кончикам, и влажные пряди послушно ложились на плечи, блестя в свете камина. — Если я чувствую Гарри до того, как он войдёт в комнату, это не магия, — сказала она. — Это его одеколон. Он им поливается так, будто собрался нырять в чан с духами. — Какой у него одеколон? — невинно спросила Гермиона. — Понятия не имею. Но пахнет чем-то вроде… леса. И дыма. И ещё… — Гвен запнулась, потому что поняла, что сейчас скажет что-то слишком личное, слишком откровенное, то, что не предназначено для чужих ушей. — Ладно, не важно. Читай дальше. Гермиона, к счастью, не настаивала. Она перелистнула страницу и продолжила. — Признак второй: «Вы замечаете мелочи, которые другие не видят — как он улыбается, когда никто не смотрит, или как он поправляет волосы, когда нервничает». — Она подняла глаза на Гвен. — Гарри нервничает? — Постоянно, — ответила Гвен, и в её голосе появилась тёплая, почти нежная нотка. — Он теребит мантию, когда злится. Или сжимает палочку так, что костяшки белеют. А ещё он кусает губу, когда думает, что никто не видит. Это смешно. И мило. Гермиона улыбнулась и сделала мысленную пометку. Не для себя — для Гвен. Чтобы потом, когда та будет сомневаться, напомнить ей, что она знает о Гарри больше, чем кто-либо. Они пролистали ещё несколько глав — о флирте, о первом свидании, о том, что надеть, а что не надеть, — и каждая новая страница вызывала либо смех, либо недоумение, либо то и другое вместе. — «Никогда не носите слишком много макияжа на первом свидании, — прочитала Гермиона, имитируя голос светской львицы. — Ваша натуральная красота — лучшее украшение». Ага, как же. Попробуй быть натуральной, когда у тебя прыщ на носу размером с бладжер. — У тебя никогда не было прыщей, — заметила Гвен. — Были. Просто ты не видела, потому что я маскировала их заклинаниями. Есть одно хорошее, от мадам Помфри. Если хочешь, поделюсь рецептом. — Не надо, — Гвен провела рукой по своему лицу, по щекам, усыпанным веснушками, которые она никогда не пыталась скрыть. — Мне и так нормально. Веснушки — это часть меня. Гарри говорит, что они похожи на звёзды. Гермиона замерла. Не потому, что это было что-то невероятное, а потому, что Гвен произнесла это так просто, так обыденно, как будто говорить «Гарри говорит» было самым естественным делом на свете. И в этой простоте была такая глубина, такая интимность, что Гермиона вдруг почувствовала себя почти лишней. — Он романтик, — сказала она, чтобы что-то сказать. — Он идиот, — поправила Гвен, но в её голосе не было злости. Только любовь. Та самая, которую невозможно спрятать, даже если очень стараться. Книга становилась всё интереснее. Или, может быть, интереснее становилось им — потому что часы приближались к полуночи, камин догорал, а они обе, уставшие после долгого дня, после Хогсмида, после дождя и смеха, сидели в своей пижаме и чувствовали, как исчезают последние барьеры между ними, как спальня превращается в маленький девичий мирок, где можно говорить о чём угодно, не боясь осуждения. — Глава двенадцатая, — прочитала Гермиона, и её голос вдруг стал чуть тише, чуть осторожнее. — «Искусство поцелуя. Десять правил, которые сделают ваш первый поцелуй незабываемым». Гвен отложила расчёску. Её волосы были уже почти сухими — мягкие, пушистые, они рассыпались по плечам, и она заправила прядь за ухо, чтобы лучше слышать. — Это интересно, — сказала она, и в её голосе появилось любопытство. — Читай. Гермиона прокашлялась. — «Правило первое: ваши губы должны быть мягкими. Используйте бальзам за час до поцелуя. Правило второе: не открывайте рот слишком широко — это выглядит неэстетично. Правило третье: язык — это инструмент, а не оружие. Используйте его аккуратно, не пытайтесь проникнуть в горло партнёру, если только он не просил об этом». — О Мерлин, — простонала Гвен, закрывая лицо руками. — Зачем я согласилась на эту книгу? Зачем мы её вообще купили? — Потому что Лиора Винсент сказала, что это спасло её брак, — напомнила Гермиона, и обе захихикали — сначала тихо, потом всё громче, пока Гвен не сползла со стула на ковёр, потому что у неё свело живот от смеха. — Она точно читала эту книгу, — сказала Гермиона, вытирая выступившие от смеха слёзы. — И, судя по количеству детей в ее семье, правила сработали. Гвен замерла, а потом расхохоталась ещё громче — так, что, наверное, было слышно в соседней спальне, если бы соседки не ушли в Хаффлпафф. — Гермиона! — закричала она, хватаясь за грудь. — Ты не могла этого не говорить! — Могла, но не захотела, — довольно ответила Гермиона и перевернула страницу. Следующие главы были ещё откровеннее. О том, как правильно целовать шею, о том, где находятся эрогенные зоны у волшебников и ведьм (спойлер: почти везде, но особенно мочки ушей и запястья), о том, как завязать галстук партнёра так, чтобы потом легко его развязать. Гермиона читала, краснея, но не останавливаясь, потому что в этом было что-то завораживающее — как в запретном зелье, которое нельзя пробовать, но можно нюхать. — «Глава двадцатая, — прочитала она, и голос её сорвался на полуслове, потому что следующее слово было слишком откровенным. — «Интимная близость. Первый раз. Что нужно знать каждой юной ведьме». Гвен перестала смеяться. Она сидела на ковре, обхватив колени руками, и её лицо в свете догорающего камина казалось спокойным, почти задумчивым. — Читай, — сказала она. — Я слушаю. Гермиона сглотнула. Ей было уже семнадцать, — и она знала в теории, что такое «первый раз». Она читала магловские книги, медицинские энциклопедии, статьи в журналах, которые её мама иногда оставляла на журнальном столике. Но читать об этом в магической книге, где к каждому совету прилагалась движущаяся картинка, было… странно. — «Первый раз может быть болезненным, — прочитала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У многих девушек в этот момент происходит разрыв девственной плевы, что вызывает неприятные ощущения. Но не пугайтесь — это быстро проходит. Главное — расслабиться и довериться партнёру». Она подняла глаза на Гвен. Та сидела, не двигаясь, и её лицо было спокойным — слишком спокойным, как будто она слышала это уже не в первый раз. — «Довериться партнёру», — повторила Гермиона задумчиво. — Интересно, как это — довериться кому-то настолько, чтобы… ну, ты понимаешь. — Понимаю, — тихо сказала Гвен. — Ты когда-нибудь думала об этом? — спросила Гермиона, откладывая книгу в сторону. — Ну, о первом разе. С Гарри. Гвен посмотрела на неё. В её глазах — ярко-синих, глубоких — было что-то странное, что-то, чего Гермиона не могла прочитать. Не страх. Не смущение. А что-то другое, более сложное, более взрослое. — Думала, — сказала Гвен. — Но… Она не договорила. Вместо этого она встала с ковра, подошла к кровати и села на край, напротив Гермионы. Их разделяло всего несколько футов, и в этом пространстве, наполненном теплом умирающего камина, вдруг стало очень тесно — от слов, которые ещё не были сказаны, но уже висели в воздухе. — Гермиона, — сказала Гвен, и её голос был серьёзным, почти взрослым, — ты веришь, что первый раз всегда болезненный? — Ну, в книге написано… — начала Гермиона, но Гвен перебила её. — А если я скажу тебе, что это не всегда так? Тишина. Гермиона уставилась на подругу, и её мозг, который всегда работал быстро, вдруг заскрипел, как несмазанный механизм. — Что ты имеешь в виду? — осторожно спросила она. Гвен отвела взгляд. Её пальцы — длинные, с обкусанными ногтями — теребили край пижамы, и она вдруг стала похожа на маленькую девочку, которая боится признаться в том, что разбила вазу. — Я просто… — она замолчала, подбирая слова. — Я знаю, что это не всегда больно. Потому что… ну, потому что у меня был опыт. Гермиона замерла. Её сердце — глупое, наивное сердце, которое всё ещё верило, что Гарри и Гвен только целуются и держатся за руки в тёмных коридорах, — пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. — Опыт? — переспросила она, и её голос прозвучал как писк. — Какой опыт? — Тот самый, — сказала Гвен, и её щёки порозовели, не от смущения, а от того, что она наконец-то произнесла это вслух. — Гермиона, я… у меня был секс. С Гарри. Спальня закружилась. Нет, не спальня — просто мир за пределами их маленького круга, освещённого камином. Гермиона почувствовала, как её лицо становится сначала белым, потом красным, потом снова белым, и она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не смогла вымолвить ни слова. — Ты… — наконец выдавила она. — Вы… когда? Как? Почему ты мне не сказала? — Потому что это не то, о чем говорят за завтраком, — ответила Гвен, и в её голосе появилась лёгкая усмешка. — И не то, что можно написать в письме. Особенно когда письма проверяет Амбридж. — Но… но вы же… — Гермиона замахала руками, как будто пыталась поймать ускользающие мысли. — Вы начали встречаться весной! В прошлом году! На пятом курсе! Я думала, вы просто… ну, целуетесь! Сидите вместе! Гуляете! — Всё началось раньше, — сказала Гвен. — На Рождество. В Гриммо. Она замолчала, и в этом молчании было столько всего, и воспоминания, и нежность, и страх, что она сказала лишнее, и облегчение, что наконец-то поделилась с кем-то, кто поймёт. — В Гриммо? — эхом отозвалась Гермиона. — Ты хочешь сказать, что… в ту ночь? Когда мы все легли спать после ужина, а ты сказала, что устала и хочешь отдохнуть? — Да, — тихо сказала Гвен. — В ту ночь. Гарри пришёл ко мне. И мы… мы были вместе. По-настоящему. Гермиона закрыла лицо руками. Она не плакала — с чего бы ей плакать? — но внутри неё всё дрожало, потому что мир, который казался ей таким понятным, таким структурированным, таким «книжным», вдруг оказался сложнее, чем она думала. Её друзья — её близкие друзья — занимались любовью, пока она спала в соседней комнате и видела сны о древних рунах. — И как? — спросила она, отнимая руки от лица. — Я имею в виду… как это было? Больно? Гвен покачала головой. — Не очень. Совсем не очень. Немного непривычно, но не больно. Гарри был очень осторожным. Он… он знал, что это мой первый раз. И он делал всё медленно. Останавливался, спрашивал, в порядке ли я. Даже когда сам был… ну, ты понимаешь. — Я не понимаю, — честно призналась Гермиона. — Я вообще ничего не понимаю. Я читала книги, но… это же не то же самое, что на самом деле, да? — Не то же самое, — подтвердила Гвен. — Книги — это теория. А реальность… реальность она другая. Она живая. Тёплая. Немного пугающая. Но в хорошем смысле. Они замолчали. Камин догорал, и последние угли потрескивали, рассыпаясь красной пыльцой на чугунной решётке. Где-то внизу, в гостиной, часы пробили полночь, и эхо этого боя разнеслось по коридорам, напоминая, что завтра будет новый день, с новыми уроками, новыми заклинаниями, новыми тайнами. — Я никогда не смогу, — вдруг сказала Гермиона, и в её голосе слышалась такая тоска, такая неуверенность, что Гвен подняла голову. — Я имею в виду, раздеться перед кем-то. Показать себя. Я даже перед зеркалом иногда стесняюсь. А тут… другой человек. Который будет смотреть. И трогать. И… — Это нормально, — мягко сказала Гвен, пересаживаясь ближе и кладя руку на плечо подруги. — Это нормально бояться. Я тоже боялась. Но когда человек тебя любит — по-настоящему, — он не будет смеяться. Не будет осуждать. Он будет… беречь. Как Гарри бережет меня. — Но ты красивая, — выдохнула Гермиона, и в этом выдохе было столько горечи, столько боли от того, что она никогда не считала себя красивой — только умной, только старательной, только «лучшей на курсе», но не той, на которую смотрят мальчики. — У тебя красивая фигура, красивые волосы, красивые веснушки. А у меня… у меня большие зубы, вьющиеся волосы, которые никто не может уложить, и я слишком много говорю. Кому я нужна такая? — Рону, — сказала Гвен, и Гермиона вздрогнула. — Что? Рону? Нет, Рон меня терпеть не может. Он вечно спорит, вечно говорит, что я зануда, что я… — Что ты единственная, кто может заставить его замолчать одним взглядом, — перебила Гвен. — Что он краснеет, когда ты на него смотришь. Что он ревнует, когда ты разговариваешь с Кормаком Маклаггеном. Что он… Гермиона, ты слепая? Он же в тебя влюблён по уши. Гермиона открыла рот, чтобы возразить, но не смогла. Потому что где-то глубоко внутри, в том самом месте, где она прятала все свои «нельзя» и «не стоит», она знала — Гвен права. Она знала это по тому, как Рон смотрел на неё в Большом зале, когда думал, что никто не видит. По тому, как он защищал её перед Малфоем. По тому, как он называл её «Миона» — не «Грейнджер», не «заучка», а просто «Миона», и в этом имени было столько тепла, что у неё сжималось сердце. — Но мы даже не обнимались, — сказала она, и это прозвучало как жалоба. — Мы даже не держались за руки. А вы уже… вы уже… — У каждого свой путь, — сказала Гвен, пожимая плечами. — Мы с Гарри не планировали. Просто случилось. И я не жалею. Ни капли. Она помолчала, а потом добавила, чуть тише. — И ты не пожалеешь. Когда придёт время. С Роном или с кем-то другим. Просто… не бойся. И не читай глупых книг, которые говорят, что тебе нужно быть идеальной. Ты уже идеальная. Просто ещё не знаешь об этом. Гермиона посмотрела на неё — на эту рыжую, веснушчатую девушку, которая сидела на кровати в старой пижаме, с мокрыми волосами и горящими глазами, и чувствовала, как внутри неё, в том самом месте, где жил страх, начинает разгораться маленький, слабый огонёк. Надежда. Или, может быть, смелость. Или то и другое вместе. — Ты правда думаешь, что я идеальная? — спросила она, и её голос дрожал. — Нет, — усмехнулась Гвен. — Ты зануда, ты слишком много читаешь, ты вечно поправляешь всех, и у тебя ужасный вкус в музыке. Но Рону это нравится. И, честно говоря, мне тоже. Они обе засмеялись — громко, раскатисто, так, что, наверное, разбудили портрет Полной Дамы двумя этажами ниже. И в этом смехе было столько жизни, столько тепла, столько обещания того, что всё будет хорошо, что Гермиона вдруг перестала бояться. — Ладно, — сказала она, вытирая слёзы — от смеха или от чего-то ещё, она не знала. — Давай дочитаем эту дурацкую книгу. А завтра ты мне расскажешь, какие из этих советов реально работают. — Договорились, — ответила Гвен, и они снова открыли книгу, и снова начали читать, и снова смеяться, и снова краснеть, и снова чувствовать себя девчонками — не воительницами, не спасительницами мира, не «избранными» и не «умницами», а просто теми, кто учится любить и быть любимыми. А за окном, за толстыми каменными стенами Хогвартса, кружил октябрьский дождь, и где-то далеко, в мужской спальне Гриффиндора, Гарри Поттер лежал без сна, смотрел в потолок и думал о том, что завтра он увидит Гвен в Большом зале, и она улыбнётся ему, и эта улыбка будет стоить всех битв, всех потерь, всех войн на свете.
