'Cause 6 is not a pretty number

Каждый день, ровно в шесть вечера, без исключений, двери бара распахивались. На улице до сих пор только начинало смеркаться, и люди, покидая рабочие места, направлялись разными путями — кто домой, а кто и в бар. Но цель у всех была одна: отдохнуть и расслабиться после трудового дня. Айван же появлялся в своем заведении около трех часов дня. Ему хватало времени до открытия, чтобы навести порядок: расставить столики, начистить посуду и бокалы, пройтись по полу веником и морально настроиться на еще один вечер. Иногда он даже позволял себе небольшую репетицию перед зеркалом, проверяя, насколько искренней получается его рабочая улыбка. Раньше, когда заведение только открылось, ему не приходилось изображать энтузиазм, но то первое, позабытое чувство радости от встречи с новым посетителем давно ушло. Сердце Айвана сжималось каждый раз, когда он видел своего самого постоянного клиента. Он винил во всем алкоголь, когда думал о знакомстве с Эндрю. Однажды тот просто влетел в бар, мгновенно скупил три бутылки вина, опустошил их почти залпом и вылетел, оставив лишь воспоминание. Айван до сих пор помнил, как тогда из-под худи выбивались непослушные пряди его светлых волос, ложась на плечи. В тот день он впервые и единственный раз в жизни влюбился в мастера своего дела — в клиента. Алкоголь, как ни странно, помог им сблизиться. Айван вспоминал их, кажется, четвертое свидание, которое, разумеется, проходило в стенах бара. Тогда Эндрю рассказал, как мать выгнала его из рушащегося родительского дома, как депрессия привела его к алкогольной зависимости, и как он не собирается останавливаться, ведь это единственное, что приносит ему радость. — А что насчет меня? — промелькнула мысль у Айвана, но он так и не решился ее озвучить. Эндрю бывал в баре Айвана чаще, чем дома. По понедельникам он выпивал три стакана виски, в четверг позволял себе пять банок шампанского, а по пятницам и выходным напивался восемью бокалами красного. Айван, поглощенный своими чувствами, старался не замечать очевидной проблемы и продолжал обслуживать его, прежде всего как клиента, а не как близкого человека. Его привлекали в Эндрю характер, своеобразный юмор, блестящие истории — все это заглушало мысль о том, что их отношения, возможно, обречены. Он упорно игнорировал его вечную апатию, вспышки гнева во время запоев и общее безразличие к нему. Он изо всех сил старался не видеть, что губы Эндрю чаще касались края стакана, чем его собственных, что дыхание его никогда не было свежим, и что все знаки внимания он оказывал ему, будучи подшофе. Но образ Эндрю — жалкого, неопрятного, лежащего без сознания на стойке уже после закрытия бара, такого беспомощного… и обреченного — слишком глубоко врезался в память. За неделю до рокового вечера Айван решил не обслуживать Эндрю. Ему было лень спорить, но взгляд, которым тот его одарил, — полный предательства и непривычного холода — Айван запомнил навсегда. Он помнил, как рыжая макушка мелькнула в переулке. Всю ту неделю Эндрю не появлялся, а затем ввалился к нему домой в три часа ночи с заявлением о расставании. С того дня прошел почти год, но Айван все еще не мог отпустить его. Он до сих пор чувствовал вину, наливая ему очередной бокал, и выдавливал улыбку, совсем не ту, что раньше. Сердце ёкало при виде пьяного, когда-то почти родного человека, но ничего поделать с собой он не мог. Иногда он думал о смене работы, об офисе, о жизни без ответственности за чужие судьбы, но кем был бы Айван без своего бара? Без фирменных коктейлей, без игривых улыбок, без джазовой музыки? Поэтому он продолжал наливать. А Эндрю не собирался останавливаться. Ведь, в конце концов, вечеринка никогда не должна заканчиваться.