Кошмар продолжается малая|турбо

Ты стоишь в короткой белой шубе, которая уже немного потерлась на локтях, и куришь, глядя на суету вокруг. Дорогая сигарета почти докурилась. Ты чувствуешь странное облегчение, смешанное с пустотой. Отец мертв, а ты даже не плакала. Ты просто села в первый попавшийся поезд, вспомнив, что где-то здесь твои сводные братья. Марат и Вова. Какими они стали за пять лет? Да и были ли они тебе хоть кем-то? Осмотрела площадь перед вокзалом. Ни адреса, ни телефона. Только смутные детские воспоминания о районе, где они жили. Где-то тут должен быть их «район». Ты достала последнюю сигарету из пачки, закурила и пошла наугад, в сторону, где меньше народа и больше обшарпанных панелек. Через пару кварталов, возле заснеженного сквера, ты заметила группу парней. Человек семь-восемь. Они стояли кучкой, курили, громко смеялись, перебрасывались матом. Один из них, лысый и здоровый, как бык, что-то живо рассказывал, размахивая руками. Другой, чуть поодаль, прислонился к фонарному столбу. У него были темные, чуть вьющиеся волосы из-под шапки и спокойный, изучающий взгляд. Он смотрел не на товарища, а куда-то вдаль, но когда ты появилась в поле зрения, его зеленые глаза медленно перевелись на тебя. Ты прошла мимо, стараясь не смотреть. Но чувствовала их взгляды на спине. — Эй, красава, куда путь держишь? Одна? — крикнул лысый. Ты проигнорировала. В кармане шубы нащупала старый телефон. Может, номер Вовы все же где-то сохранился? — Язык отсох, красивая? — раздался другой голос, спокойный, с легкой усмешкой. Это был тот, у столба. Кудрявый. Ты остановилась, медленно обернулась. Посмотрела прямо на него. На его наглую, оценивающую ухмылку. — Звоню своему таксисту, — холодно бросила ты, глядя на экран телефона, хотя там не было ни одного номера. — Или у тебя есть деловое предложение, кудрявый? В группе наступила тишина, потом сдавленный смешок. Лысый парень присвистнул. — Ого, у девочки яйца из титана, — хрипло произнес он. — Ты с кем ходишь-то, сестренка? Кто тебя на район пустил в таком виде? — Сама с собой хожу, — ответила ты, не отрываясь от телефона, делая вид, что ищешь номер. — И район этот ваш мне как-то похуй. Я мимо. — Мимо? — переспросил «кудрявый», оттолкнувшись от столба. Он сделал пару шагов в твою сторону. Не спеша. — С такой внешностью и таким языком мимо не проходят. Ты или с приколом, или сильно потерялась. Говори, куда звонишь? Может, поможем. В его тоне была не угроза, а скорее любопытство, приправленное абсолютной уверенностью, что здесь он хозяин. — Помощь от незнакомых парней в подворотне? Нет уж, спасибо, — ты фальшиво улыбнулась. — У меня братья есть. Найду их сама. — Братья? — Лысый, которого, как ты позже узнаешь, звали Вахит по кличке Зима, фыркнул. — А как их звать? Может, мы знаем. У нас тут все друг друга знают. Ты замерла. Сказать? Нет. Не дай бог, это какие-то враги. Да и Вова... что он сейчас из себя представляет? — Это не ваше дело, — резко отрезала ты. — А теперь идите своей дорогой, я пойду своей. И не называйте меня «красивая». У меня есть имя. — Но я его не знаем, — парировал кудрявый, все приближаясь. Он был уже близко. Ты видела его глаза. Зеленые, холодные, но с искоркой какого-то дикого интереса. — А так обращаться удобно. Ты же не представилась. Так что пока ты для нас просто наглая красивая девица в белой шубке, которая потерялась в не своем районе. — Валера, не грей мозги, — буркнул Зима. — Че с ней церемониться? Так, Валера. Кудрявый Валера. — Да пусть идет, — сказал Валера, не сводя с тебя глаз. — Если уверена, что найдет. А то ночь близко, красивая. Мороз. Не замерзнуть бы. В его словах была скрытая насмешка, вызов. Ты почувствовала, как от злости сжимаются кулаки в карманах. Этот самоуверенный урод. — Обеспечь себе выживание, кудрявый, — прошипела ты, глядя ему прямо в лицо. — А за меня не переживай. Я не из тех, кто замерзает. Развернулась и пошла прочь, высоко задрав подбородок. Спиной чувствовала их взгляды. Смешки. И долгий, пристальный взгляд того, Валеры. — Турбо, че, отпустил? — донесся голос Зимы. — А могла быть забавной. — Не та, с кем забавно, — ответил голос Валеры, уже тише. — Та, с кем проблемы. Видно за версту, но интересная она. Ты ускорила шаг. Сердце билось глухо и громко. «Турбо». Кличка. Значит, кудрявый Валера — Турбо. А лысый — Зима. Запомнила. Ты свернула за угол, прислонилась к холодной стене дома и выдохнула. Надо было найти хоть какую-то зацепку. Любой ценой. И как можно дальше от этой стаи. Шла по обшарпанному двору, коротко стуча каблуками по мерзлому асфальту. В голове крутилась одна мысль: "Где-то здесь, среди этих серых пятиэтажек, должны быть они". Воздух был холодным и колючим, пахло угольной пылью и чем-то перегоревшим. И вдруг — грохот, ругань, скрежет. Из-за угла гаража вылетели двое. Один, в синей куртке, с размаху ударил другого в живот, тот сложился пополам. Ты замерла в тени подъезда, инстинктивно прижавшись к стене. — Ещё раз увижу, чушпан на районе, нахуй закопаю! — прорычал парень в синей куртке, его голос был хриплым, полным ярости. Он развернулся, чтобы уйти, спиной к упавшему. И в этот момент из темноты швырнули булыжником. Камень со свистом врезался ему в затылок с глухим, мокрым звуком. Он ахнул, споткнулся, но не упал. Рука в синей перчатке мгновенно прижалась к ране. Из-под пальцев тут же просочилась алая нитка. Тот, кто бросил камень, уже смылся в переулке. Ты наблюдала, затаив дыхание. "Блядь, — пронеслось в голове. — В Москве их не так много. А тут... уже вторые за полчаса. Как стаи голодных псов". Решила проскользнуть мимо, пока он приходит в себя. Не твои войны, не твои разборки. Сделала шаг, потом другой, стараясь идти быстро, но не бежать. Проходила мимо него, глядя прямо перед собой. Он стоял, согнувшись, тяжело дыша, кровь капала на снег, оставляя яркие алые точки на грязном белом. И вдруг он поднял голову. Взгляд скользнул по тебе, мимо, и тут же вернулся. Острые, тёмные глаза, полные боли и злости, вдруг округлились. Кровь текла по его виску, но он, казалось, перестал её чувствовать. — Таня... — вырвалось у него хрипло, невероятно. Он даже глазом моргнул, словно стряхивая видение. — Таня? Это... ты? Ты остановилась как вкопанная. Голос. Что-то щемяще знакомое, но ставшее грубым, мужским. Ты вгляделась в его лицо, в эти скулы, в разбитую бровь, в этот взгляд. Под слоями грязи, крови и взрослой, жестокой мужественности проступили черты того мальчишки, который пять лет назад смеялся на даче, пуская кораблики по ручью. Марат. Младший. Твой брат. Сердце упало куда-то в сапоги. Весь твой нарочитый цинизм, вся броня высокомерия дали трещину. Ты стояла перед ним, красивая, наглая незнакомка в белой шубе, а он — избитый, кровоточащий пацан в грязной куртке. И между вами внезапно зияла пропасть этих пяти лет и этого окровавленного снега. Ты не нашлась что сказать. Просто смотрела, а внутри все сжалось в тугой, болезненный комок. Ты стояла, вжавшись в подъезд, и смотрела на этого парня. Кровь медленно сочилась сквозь его пальцы, но его лицо выражало не боль, а абсолютное, оглушающее недоумение. Твои губы сами собой растянулись в кривую, не то чтобы улыбку, а скорее гримасу, в которой смешалось изумление, сарказм и что-то еще, глубоко спрятанное — щемящее. — Ебать, — выдохнула ты наконец, голос звучал приглушенно, но четко. — Тебя не узнать. Совсем. Не похож на того двенадцатилетнего сопляка, которого я помню. Марат моргнул, словно отгоняя туман. Потом, игнорируя боль, резко выпрямился. Его лицо, жесткое и обозленное секунду назад, теперь светилось дикой, мальчишеской радостью, которая странно контрастировала со сбитыми костяшками и текомой из раны. — Танька?! Блядь, Танька! — Он шагнул к тебе, протянул руку, но, увидев кровь на перчатке, замер. — Ты?! Нахуя? Как?! Ты ж в Москве! Он говорил быстро, срываясь, его глаза бегали по твоему лицу, по шубе, по всему твоему виду, словно сверяя с памятью. Да, ты изменилась. Из гадкого угловатого утенка с кудряшками превратилась в... ну, в то, чем стала. С бедрами, грудью, и взглядом, от которого многие отводили глаза. Ты знала это. А он... Он был твоим близнецом, но теперь в нем не осталось ничего от того пацана. Только тень в уголках глаз, да эта манера резко вскидывать голову. Вы были на несколько минут разницей, но сейчас казалось, будто между вами годы. Он выглядел на свои семнадцать — закаленным, потрепанным жизнью. А ты — на все двадцать, и не потому что старее, а потому что в тебе была какая-то опасная, преждевременная зрелость. — Что, не рад? — спросила ты, подняв бровь, стараясь звучать легко, но внутри все переворачивалось. Мой брат. Группировщик. Дерется в подворотнях, ему камни в голову кидают. Блядь. — Да я в ахуе! — Он рассмеялся, хрипло, и снова схватился за голову, но смех не утихал. — Ты ж написала, что с тем козлом все норм! Что он тебя на руках носит! Пауза. Тяжелая. Ты посмотрела куда-то мимо него, на грязный снег, окрашенный его кровью. — Носил, — коротко бросила ты. — Пока не помер. Марат замолчал. Смех с его лица слетел мгновенно. В его темных глазах мелькнуло что-то сложное — не печаль, нет. Скорее понимание. И злость. Та же самая, глухая злость, которую ты носила в себе все эти годы. — Состоял? — спросил он тихо, не уточняя. Но ты поняла. Плечом пожала. — Не до конца. Но правила знаю. Не тронь говно — не воняет. Он кивнул, будто этого было достаточно. Потом его взгляд снова стал живым, лихорадочным. Он огляделся по сторонам, нервно. — Слушай, тут... не место. Пойдем. Ко мне Он тебя вообще-то искал, когда узнал, что ты с тем уродом живешь. Но мама не дала адрес, сказала, не лезь. Интересно. Значит, Вова пытался. Мысль кольнула неожиданно теплом, но ты тут же задавила ее. Сейчас не до этого. — А что с башкой? — кивнула ты на его руку. — Ерунда. Сучонок камень кинул. Разберусь потом, — он махнул рукой, и капли крови брызнули на снег. — Ты главное. Как ты сюда добралась? Надолго? Че молчала? Он засыпал вопросами, идя рядом, и ты чувствовала, как он из стороны в сторону поглядывает, то на тебя, то по округе. Старая привычка — сканировать территорию. Вы и правда когда-то были одним целым. Два маленьких чертенка, которые доводили всех вокруг до белого каления. Вы могли часами говорить на своем тарабарском языке, издеваться над училкой, ставить подножки соседским детям, а потом, дома, сваливать вину друг на друга с таким артистизмом, что родители только руками разводили. Вы были командой. Пока их брак не треснул по швам, и тебя не оторвали с мясом, забрав в Москву. А теперь он здесь. В синей куртке с чужой кровью и своей собственной на затылке. И он «состоял». И, судя по всему, в той же самой банде, что и те наглые типы у вокзала. Мысль засела в мозгу острой занозой. — Просто приехала, — ответила ты уклончиво, шагая рядом. — Надоело. А про башку — это не ерунда. Идиот. Дай посмотрю. — Да не надо, — он отмахнулся, но ты уже резко остановилась и схватила его за подбородок, повернув голову на свет фонаря. Он замер, удивленный. Ты прищурилась. Рана была неглубокая, но рваная, и кровь текла упрямо. Без обработки занесет заразу. — Какой-то конченый тебе памятник на голове решил поставить, — процедила ты, отпуская его. — Ведем в аптеку. Или у вас тут все от грязи лечатся? Марат фыркнул, но в его глазах мелькнула та самая старая, знакомя усмешка. — У нас тут много чего есть. И аптека тоже. Ладно, поведу, царица. Только чур, матери не говори. И Вове... тоже пока не надо. — А почему Вове? — спросила ты, подлавливая его. Он потупился, вдруг смутившись. — Ну... Он старший. Лидер Увидят, что меня так, пока я один был... Неудобно. Разберусь сам сначала. Лидер. Слово прозвучало весомо. Твой сводный брат Вова — лидер этой шайки. Интересно. — Ладно, — согласилась ты. — Молчок. Но ты мне все расскажешь. Про все. Что тут у вас за цирк. — Расскажу, — пообещал он, и снова посмотрел на тебя с тем же ослепленным восхищением. — Блин, Танька... Ты вообще... Охуенная стала. Прям... Не девочка. — Спасибо Маратик — ты толкнула его плечом в сторону узкой улочки. — Веди. И поторапливайся, а то замерзну в этой своей единственной шубе. Он засмеялся, и, прижимая окровавленную руку к затылку, зашагал быстрее. Ты шла рядом, и внутри, под слоем сарказма и показного равнодушия, что-то старое и почти забытое начинало шевелиться. Что-то похожее на чувство дома. Опасного, грязного, кровоточащего дома, который ты сама себе выбрала. И где тебя, как выяснилось, уже поджидали не только братья, но и зеленые глаза какого-то кудрявый, смотрящие с холодным интересом из темноты. Но об этом он узнает позже. Если узнает вообще. Вы шли по темным, засыпанным серым снегом переулкам. Фонари горели через один, отбрасывая длинные, рваные тени. Марат шагал уверенно, знал каждый поворот, каждый сколотый угол бордюра. Он уже достал из кармана грязный носовой платок и прижимал его к затылку, время от времени ворча что-то себе под нос. Твоя первоначальная настороженность и злость постепенно таяли, уступая место странному, почти забытому чувству легкости. С ним. Только с ним. Он был частью тебя, вырванной и потерянной, и теперь эта часть вернулась, пусть и в таком, избитом и окровавленном виде. — Так и живёте тут, среди этой... романтики? — спросила ты, кивнув на облупленную стену дома, исписанную тегами и угрозами. — Ага, — он усмехнулся, и ты уловила в этой усмешке знакомую, хулиганскую нотку. — Воздух свежий, народ приветливый. Особенно когда в бубен получаешь. Ты вообще-то как нашла? Я ж тебе адрес не давал. — Я гений, — парировала ты. — А ещё у меня было острое чувство, что мой брат-близнец где-то тут влип в историю. Видимо, не ошиблась. — Сам бы справился, — буркнул он, но без злобы. — Это тот уёбок не по понятиям, сзади подкрался. Но ладно. Зато тебя нашёл. Блин, Тань, ты правда... Не изменилась. Только выросла. И... ну, виднее стала. — Спасибо, что не сказал «толще», — фыркнула ты. — А то я тут в шубе, как колобок. Он рассмеялся, искренне, и от этого смеха что-то ёкнуло внутри. Это был смех твоего детства. Того самого, который закончился, когда тебя увезли. — Ты не толще, ты... солиднее, — подобрал он слово, и сам, кажется, удивился своей находчивости. — Как мама, только злее. Пауза. Мама. Щемящая. — А мама как? — спросила ты, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Нормально. Работает. Скучает, наверное, — он пожал плечом. — Но не показывает. Ты же знаешь, она у нас крепкий орешек. — А... он? — Ты не назвала имени. Не хотела. Марат помрачнел мгновенно. Веселье слетело с его лица, как маска. — Кирилл? — произнес он имя отчима с плохо скрываемым раздражением. — Работает. Вечно на работе. Или делает вид, что на работе. Инженер, блядь, советский. Думает, если диван купил и холодильник, то он король семьи. — А он не... — ты запнулась, подбирая слова. — Не в курсе, чем ты тут занимаешься? Марат громко, беззлобно фыркнул. — В курсе? Он вообще в курсе, что у него дети есть? Приползет пьяный в сопли, начинает бубнить про любовь, про то, какой он плохой отец. Потом требует, чтобы я с ним «по-мужски» поговорил. А о чём с ним говорить? О том, как сметану в магазине выбирать? Он живёт в каком-то своём мирке, где всё решает должность и партбилет. А тут, на улице, другие законы. Он их не знает. И знать не хочет. Считает нас, пацанов, отбросами. Хотя сам... — Марат замолчал, закусил губу. — Хотя сам что? — Да ничего. Фиговый человек, и всё. Просто... пустой. Как будто в нём батарейка села лет двадцать назад, и он до сих пор на остатках заряда дрыхнет. Для Вовы он отец, но Вова его никогда отцом не считал. И я... я просто его не замечаю. Как мебель. Плохую, неудобную мебель. Ты слушала, и в голове складывался образ. Не монстр, не тиран. Скорее — трагический болван. Человек-призрак, который так и не смог стать ни настоящим отцом, ни хоть кем-то значимым. Который купил любовь диваном и теперь искренне не понимает, почему его сыновья променяли этот диван на окровавленный асфальт и власть в своём районе. — Жалко, — сказала ты неожиданно для себя. Марат резко повернул голову. — Кого? Его? Да не, Тань, ты его не знаешь. Он может такое ляпнуть... Ну, в общем, не жалко. — Не его жалко, — уточнила ты, глядя куда-то в темноту впереди. — Жалко, что вот так вышло. Что он — такой. И что вам пришлось искать... ну, замену. На улице. Марат молчал секунду. Потом ткнул пальцем в сторону. — Аптека там, за углом. Дешёвая. Бинты украдём? — Заплатим, идиот, — ты толкнула его в плечо. — У меня ещё немного денег осталось. С похорон. Он снова замолчал, на сей раз уважительно. В аптеке, пожилая провизорша, бросив взгляд на окровавленный платок и на твоё слишком взрослое, слишком дерзкое лицо, ничего не спросила, просто продала бинты, зелёнку и пластырь. Ты вытащила Марата на улицу и, при свете того же фонаря, начала обрабатывать рану. Он морщился, но сидел смирно, как побитая собака, которой наконец-то уделили внимание. — Так ты надолго? — спросил он снова, когда ты заклеивала пластырь. — Не знаю, — честно ответила ты. — Пока не знаю. — Останься, — выпалил он вдруг, и в его голосе прозвучала та самая детская мольба, которую он тщательно скрывал за всей этой бравадой. — У Вовы место есть. Большая хата. Там и тебе найдётся. Мы... я скучал, блин. Ты посмотрела на него. На его тёмные, серьёзные глаза. На это лицо, которое уже знало боль и злость, но в котором для тебя всё ещё оставалось что-то беззащитное. — Посмотрим, — сказала ты, снова надевая маску безразличия. — Для начала познакомь меня с этим своим лидером. Посмотрю, что за фрукт. А там видно будет. Марат ожил моментально. — Он охуенный! Серьёзный, справедливый. Все его уважают. Он тебе понравится, я уверен! «Уверен, ага», — подумала ты, вспоминая свою мимолётную встречу с теми пацанами у вокзала. С тем, Турбо, с его холодными зелёными глазами. Если они все из одной стаи... то встреча с братом-лидером обещала быть очень, очень интересной. — Веди, — просто сказала ты, поправляя воротник шубы. — Показывай свои владения, король подворотен. Он засмеялся, и, уже не прижимая руку к голове, уверенно зашагал вглубь спального района, к дому, где тебя ждала новая жизнь. Или новая война. Разницы пока не было никакой.