Спасение

Тюремная жизнь в Корее — это не всегда крики и драки, как показывают в кино. Это, прежде всего, оглушительная, монотонная тишина и строжайший порядок, который медленно стирает в человеке всё индивидуальное. Для Феликса, чья жизнь раньше состояла из звуков музыки и запаха выпечки, это стало настоящим сенсорным адом. __ Первое, что Феликс запомнил навсегда — это холодный, стерильный запах дезинфекции, который пропитал всё вокруг. Его личную одежду, ту самую, которая еще хранила аромат их с Хёнджином комнаты на крыше, забрали. Вместо неё выдали грубую синюю робу с номером на груди. Теперь он больше не был "Ликсом", он был цифрами, которые надзиратели выкрикивали во время перекличек. Жизнь превратилась в бесконечный цикл. Подъем в 06:00 под резкий звук сирены, который каждый раз напоминал ему ту ночь в порту. Заправка матраса (футона) по линейке. Завтрак из пластикового подноса: рис, кимчи, пресный суп из соевой пасты и иногда кусочек рыбы. Феликс ел механически, не чувствуя вкуса. ​Его камера была крошечной. Ему повезло — его распределили в общую камеру, где сидело еще трое, но Феликс всё равно чувствовал себя в абсолютном одиночестве. Он почти не разговаривал. Другие заключенные смотрели на него с подозрением: слишком хрупкий, слишком тихий, с веснушками, которые казались в этих серых стенах чем-то неуместным, почти вызывающим. Днем их выводили на принудительные работы. Феликса отправили в цех по сборке мелких электронных деталей или склейке коробок. Это была самая горькая ирония его новой жизни. Его длинные, музыкальные пальцы, которые когда-то летали по клавишам рояля, теперь выполняли монотонные, грубые движения. ​К вечеру кончики пальцев немели и трескались от картона и клея. Феликс смотрел на них в полумраке камеры и чувствовал, как внутри что-то умирает. Каждый день без практики отдалял его от музыки. Он пытался проигрывать симфонии в уме, отстукивая ритм по колену, но с каждым месяцем звуки в его голове становились всё тише, вытесняемые лязгом железных засовов. Но самым тяжелым было не отсутствие свободы, а неведение. Феликс не получал писем. Он знал, что Хёнджину опасно выходить на связь — это могло навести полицию на след. Но по ночам, когда камера погружалась в тяжелый сон, прерываемый чьим-то храпом, Феликс сворачивался калачиком на своем матрасе и прижимал ладони к груди. ​В эти моменты в нем просыпалась та самая болезненная нежность, которая была его единственным спасением. ​"Где ты сейчас, Джинни? Нашел ли ты те краски? Рисуешь ли ты?" — эти вопросы он задавал пустоте каждую ночь. ​Его любовь в тюрьме стала почти религиозной. Он не злился на Хёнджина за то, что тот не пришел, не сдался, не спас его. Напротив, Феликс чувствовал пугающее облегчение от того, что Хёнджин не видит его таким — в этой унизительной робе, с потухшим взглядом. Феликс защищал его даже на расстоянии, своим молчанием и своим отсутствием в жизни художника. Конечно, ему было страшно. В тюрьме не прощали слабость. Пару раз его задирали старшие заключенные, проверяя на прочность. Феликс не вступал в драки — он просто смотрел сквозь них, словно его здесь и не было. Его тело было в камере, но его сознание блуждало по крышам Мапхо. ​Однажды, когда он чистил пол в коридоре, он увидел свое отражение в начищенной металлической пластине. Из него смотрел незнакомец: осунувшееся лицо, острые скулы, потускневшие глаза. Феликс едва не вскрикнул. Он понял, что эта система начала медленно переваривать его. Единственное, что не давало ему окончательно сломаться — это память о последнем объятии. Он закрывал глаза и чувствовал запах кожи Хёнджина, слышал его прерывистое дыхание. Это было его сокровище, которое у него не могли отобрать ни обыски, ни надзиратели. ​Феликс жил ради одного: мысли о том, что где-то в Сеуле, под тем же небом, Хёнджин свободен. __ Переломный момент для Феликса наступил на исходе восьмого месяца его заключения. Он ждал этого. Каждый раз, когда он заходил в общую душевую или проходил по темным коридорам промышленного блока, он кожей чувствовал сальные взгляды тех, кто видел в нем не человека, а хрупкую игрушку. Его внешность — эти веснушки, мягкие черты лица и голос - в мире бетона была клеймом. В тот день в прачечной стоял тяжелый, влажный пар. Гул огромных стиральных машин перекрывал любые звуки, создавая идеальный вакуум для того, что должно было случиться. Тяжелый засов за спиной лязгнул с таким звуком, будто в гроб забили последний гвоздь. В прачечной стоял удушливый, влажный жар. Гул стиральных машин вибрировал в самом полу, отдаваясь в подошвах дешевых тюремных тапочек Феликса. ​Он не оборачивался. Он чувствовал их присутствие кожей — запах немытых тел, дешевого табака и той специфической, животной агрессии, которая копится в запертых мужчинах месяцами. Их было трое. Его рывком развернули за плечо. Пальцы "старшего" впились в предплечье Феликса, оставляя мгновенные багровые следы на бледной, почти прозрачной коже.​ Первый удар пришелся под дых — методичный, короткий, профессиональный. Феликс не смог даже вскрикнуть, из легких просто выбило весь воздух, оставив в горле лишь хриплый, сухой звук. Он сложился пополам, и в ту же секунду его лицо впечатали в холодный, скользкий кафель. — Слишком красивый для этого места, — прохрипели над самым ухом. Запах гнилых зубов и едкого пота ударил в нос, вызывая рвотный позыв. — И слишком слабый. ​Грубые, мозолистые ладони начали рвать на нем синюю робу. Ткань трещала, обнажая беззащитную спину. Феликс чувствовал на своей коже прикосновение этих рук — липких, грязных, с обломанными ногтями. Они не просто раздевали его, они сдирали с него человеческое достоинство, сантиметр за сантиметром. Его придавили к полу весом чужого, потного тела. Феликс чувствовал, как жесткая ткань чужой униформы царапает его бедра, как горячее, зловонное дыхание обжигает шею. Один из нападавших схватил его за волосы, с силой задирая голову назад, так что в позвоночнике что-то хрустнуло. В этот момент в прачечной не было музыки. Был только мерзкий, влажный звук шлепков, тяжелое сопение и лязг цепей на стиральных машинах. Феликс чувствовал на себе чужую слюну, которая стекала по его плечу, смешиваясь с конденсатом, капающим с потолка. Каждый толчок, каждое грубое движение вжимало его лицо в грязь на полу. Он чувствовал, как по его коже ползает что-то склизкое — то ли мыльная пена, то ли чужая похоть, превратившаяся в осязаемую субстанцию. Это не было похоже на сцены из фильмов. Это было грязно, обыденно и тошнотворно. Феликс чувствовал себя куском сырого мяса на разделочном столе. В какой-то момент его вырвало прямо на кафель перед собой — желчной, горькой массой, но это никого не остановило. Напротив, один из них лишь сильнее надавил ему на горло, заставляя задыхаться в собственных рвотных позывах и запахе хлорки. ​Он перестал быть Ли Феликсом. Он стал просто плотью, которую сминали, пачкали и использовали. Его кожа, которую когда-то нежно касался Хёнджин, теперь была покрыта красными пятнами от пальцев, кровоподтеками и чужими выделениями. А потом, когда они уже почти закончили своё дело, один из них заметил его правую руку, отчаянно вцепившуюся в край сливного трапа. И он будто почувствовал самое уязвимое место Феликса — его руки. ​Тяжелый армейский ботинок с кованым носком поднялся над его кистью. Феликс смотрел на этот ботинок, на налипшую на подошву грязь, и в этот миг время окончательно замерло. ​Раздался сухой, отчетливый хруст — звук ломающегося дерева, только это были его кости. И только тогда, сквозь пелену шока и омерзения, Феликс издал первый звук. Это не был крик. Это был долгий, хриплый выдох, вместе с которым из него навсегда вышла жизнь. # Денег на аренду репетиционной базы не было, а старый синтезатор Феликса в их каморке выдавал лишь плоский, пластмассовый звук, который не мог передать того, что клокотало у него внутри. ​— Пошли, Ликс-а, я нашёл кое-что, — прошептал Хёнджин однажды вечером, заговорщицки подмигнув. ​Он привёл его к старому зданию начальной школы, которую закрыли на реконструкцию в одном из бедных кварталов. Окна были заколочены фанерой, а забор зиял дырами. Они пролезли внутрь, пробираясь через горы строительного мусора и вдыхая запах сырой штукатурки. ​В центре заброшенного актового зала, залитого призрачным лунным светом, стояло оно — старое, почерневшее от времени пианино марки Samick. Его лак потрескался, а на крышке лежали толстые слои пыли. ​— Оно расстроено, Джинни, — вздохнул Феликс, проводя пальцами по клавишам, которые отозвались глухим, дребезжащим звуком. ​— Это неважно, — Хёнджин сел на край сцены, подтянув колени к подбородку. — Для меня оно будет звучать как лучший рояль в мире, если на нём будешь играть ты. ​Феликс сел на колченогий табурет. Он начал играть "Лунную сонату" Бетховена. Инструмент действительно фальшивил, некоторые клавиши западали, издавая жалобный стон вместо чистой ноты, но в акустике пустого, гулкого зала это звучало невероятно — словно сама школа плакала вместе с ними. Хёнджин не сводил с него глаз. В ту ночь он не рисовал — он просто слушал. Он видел, как Феликс преображается: как исчезает его робость, как выпрямляется спина, как его пальцы, еще целые и сильные, уверенно танцуют по клавишам. Для Хёнджина этот момент был моментом абсолютного преклонения перед талантом Феликса. ​— Ты слышишь? — прошептал Феликс, закончив играть. Его дыхание было тяжелым, а глаза сияли. — Оно живое. Оно откликается. Хёнджин подошел к нему сзади и положил руки на плечи, наклонившись к самому уху. — Ты делаешь этот мир живым, Ликс. Наступит день, когда ты будешь играть в главном зале Сеула. И ты не будешь прятаться в заброшенных школах. ​Феликс тогда обернулся и поцеловал его. Это был поцелуй, пропитанный пылью и обещаниями, которые казались тогда незыблемыми.