Болтушка-хохотушка

Существование Ильи Розанова заключено в одном звуке. Он преследует его повсюду. От него нет спасения ни днём, ни ночью. В нём теряется смысл жизни. Всю свою сознательную жизнь Илья слышит вой сирены… К счастью, данное явление не связано ни с войной, ни с другими страшными событиями. Так звучит пустота в его душе. Так плачет заснеженное сердце в ожидании встречи с родственной душой. Илья не слышит людских голосов. Не может ощутить красоту чужого пения. Лишён возможности чувствовать звенящую прелесть мира. Лишь пронзительный вечный рёв нарушает тишину. Покой только снится. Илья медленно, но верно сходит с ума… Но парень учится с этим жить. Как-никак, ему хочется встретить свою Судьбу. Ведь свято верит он: Найдёт родственную душу, и мир сразу же зазвучит иначе. Взорвётся фейерверком звуков… Нужно только потерпеть… Вечер. На улице отвратительно промозгло. Илья стоит, привалившись к стенке. Судорожно зажимает губами сигарету, вздыхая едкий дым и тщетно пытаясь успокоиться. В голове — невыносимый шум. Так больно, что, кажется, мозги скручиваются в трубочку. С самого утра всё идёт по одному месту. Тренировка срывается. Тренер что-то истошно вопит, гневно размахивая руками. Товарищи выводят из себя своими тупыми выкрутасами. К полудню Розанов мечтает об одном — сдохнуть. Всё. Вдруг… тишина бьёт по голове, заставляя все мысли испуганно разбежаться. Ни звука. В сознании удивительно ясно и тихо. — Эй…, — раздаётся совсем рядом чужой голос. Илья резко вскидывает голову и раздражённо смотрит на нарушителя покоя, не до конца осознавая происходящее. Незнакомец широко улыбается, поднимая ладони в примирительном жесте. — Твоим свирепым взглядом можно пришибить, Розанов! — насмешливо щурится он. — Но тебе меня не напугать! Илья молчит. Завороженно пялится на стоящего перед ним парня. Подмечает задорный огонёк в карих глазах. Любуется открытой улыбкой на полных губах. И вслушивается в блаженную тишину, боясь поверить в чудо. — Молчим? — осторожно нарушает молчание родной знакомец. — Язык проглотил? — и звонко смеётся, шутливо боднув кулаком в плечо. Илья не отвечает. Все слова забывает. Да и не любит он бросаться громкими, но бессмысленными речами. Ему легче сделать решительный шаг навстречу неизвестности. И будь что будет. Парень не сопротивляется, когда Илья вжимает его в стену. Лишь выразительно выгибает бровь и вздёргивает подбородок. — Ближе к телу! — нахально подмигивает он. — Много болтаешь! — хмуро замечает Илья, глядя в искрящиеся весельем глаза. — Кто-то же должен! — парирует болтун. — Кстати, я — Шейн…, — торопливо добавляет тот. И его имя теряется в жёстком поцелуе, обращаясь в тихий стон. Илья целует грубо. Больно цепляется зубами, царапая кожу. Обманчиво нежно проводит языком по дрожащим губам, успокаивая. Снова и снова награждает смачным укусом, ловя несдержанный вскрик. Вторгается в рот, лаская трепещущее от стонов нёбо. Не даёт вздохнуть, заставляя кричать и захлебываться своим дыханием. И слушает, как мир поёт в чувственных выдохах его родственной души. Вокруг — никого. Словно двое остались наедине с тишиной и родными голосами друг друга. И даже если бы их окружила толпа, они бы не разомкнули душащие объятия. Илья отстраняется, тяжело дыша. Жадно вглядывается в затуманенные глаза, видя в них желание быть ещё ближе. Рывком разворачивает Шейна к себе спиной, прижимаясь к нему грудью. Обхватывает ладонями, касаясь, кажется, всюду. И тихо рычит от досады, грубо комкая в руках чужую толстовку. — Розанов! — голос Шейна сильный. Он завораживает, туманит рассудок, всецело подчиняет себе волю. Илья покоряется безмолвному приказу. Они всё равно не дойдут до подходящего места. А тут укромный закуток. Вряд ли кто сюда сунется. Адреналин бушует в крови, разжигая похоть. Шейн сам приспускает джинсы, обнажая подтянутые ягодицы, и яростно трётся задницей о пах, вызывающе выгибаясь. — Хэй, так и будешь стоять, рот разинув? Или может сожмёшь яйца в кулак и возьмёшь меня?! — язвит несносный болтушка-хохотушка, оглядываясь через плечо. — Не пожалей! — коротко бросает Розанов, звонко шлепая по голому заду. Илья смачно облизывает два пальца и жёстко толкается ими, бесцеремонно раскрывая тугие стенки. Двигает быстро, сгибая и проникая глубже. Слушает гортанные стоны Шейна и дрожит от этого яркого звука. Чудится ему, будто в нём таится шёпот необъятной Вселенной. Он неистово ласкает его шею, губами ощущая бешеный пульс. И теряется, пропадает, вникает в Шейна всем существом… — Блять! — хрипит Шейн, рьяно насаживаясь на орудующие в нём ловкие пальцы. — Да вставь мне уже… Пальцы тут же исчезают. Парень беспомощно вертит головой, возмущённо пыхтя. Но уже через секунду глотает ошеломлённый стон, чувствуя, как пульсирующая плоть распирает его, наполняя до краёв. Он отчаянно цепляется за обнявшие поперёк груди руки и подаётся назад, позволяя войти до конца. Стенка скрипит. Где-то вдалеке шумит город. Но двоим, нашедшим уединение в углу задрипанного здания, на всё глубоко плевать. Они сражены друг другом. Илья вмазывает Шейна в стену. Безжалостно. Без намёка на пощаду. Толкается во внутрь сильными ударами, отчего всё нутро нестерпимо горит и трещит от натуги. Жалит укусами припухшие губы, обрывая задушенные крики. Долбит рвано, но глубоко, посылая по телу искры боли вперемешку с наслаждением. Упивается голосом Шейна, что превращается в жаркий вопль. И ускоряется, переходит на азартный ритм, утягивая за собой… Шейн изгибается до жалобного хруста, бурно кончая. Пачкает руку Ильи и стенку, оставляя белёсые капли. Готов упасть, так как колени подкашиваются. Но ему не дают, удерживая в надёжных объятиях. — Не так представлял я себе нашу встречу, родной…, — смущённо бормочет Илья, пряча лицо в пушистых смоляных прядях Шейна. — Начали с огоньком — значит наше пламя будет гореть вечно! — отдышавшись, говорит Шейн, касаясь мягким поцелуем влажной щеки. — Теперь тебя будет беспокоить только моё недовольное бурчание! Илья улыбается... Тихо. Сирена больше не воет. А покой тревожит лишь любимый смех болтушки-хохотушки…