Dancing under the stars, stars, stars

Этот день был невыносимым. Голова гудела от обилия информации, глаза едва держались, устало вглядываясь в дорогу, чтобы не выйти на перекресток на красный свет, пока ноги уже на автомате несли тело в уютную кофейню в одном из дворов многоэтажек. Небольшое новое заведение, открывшееся всего несколько месяцев назад, уже успело до глубины души понравиться Никите своим комфортом, высоким уровнем обслуживания и общей атмосферой. Как только он вошел в помещение, его сразу обволакивали мягкие волны легкого джаза из едва заметных колонок в углах зала, прикрытых шторами для сохранения светлого уюта. — Добрый день, — поздоровался шатен с бариста, подойдя к кассе. Молодой парень перекинул через плечо белое полотенце, приветливо улыбаясь и включая на экране меню, готовясь принять заказ. — Добрый день. Что будете заказывать? — искренность не сходила с его лица. Прошло всего мгновение, а Берг уже успел ему позавидовать — такой веселый, не испорченный работой и изнурением коллектива. Счастливый человек, что сказать. — Мне, пожалуйста, латте со льдом, — постарался он сохранить спокойный и не слишком кисловатый тон, легко постукивая пальцами по деревянной раме высокой стойки. — Ага, конечно~ — протянул работник, записывая заказ в блокнот, который затем быстро спрятал в небольшой карман шоколадного фартука. — Заказ будет готов примерно через 10 минут. Нам привезли новый сорт кофе, поэтому извините за небольшую задержку. — Ничего, — заметив легкое разочарование на чужом лице, парень доброжелательно улыбнулся. — Я подожду. Никуда не спешу. — Прекрасно, сэр! — бариста чуть ли не засиял от радости. — Вам упаковать с собой? — Нет. — Картой или наличными? — Картой. Быстро рассчитавшись, парень отошел от кассы, проверяя карманы — не выпало ли что-нибудь по дороге. Зал за спиной как будто стал шумнее. Никита немного повернулся боком, разглядывая занятые столики: смеющиеся парочки, прикрывающие улыбки стаканами; одинокие посетители, читающие книги, листающие ленту TikTok в телефоне или просто смотрящие в панорамные окна на осенний пейзаж. Довольно приятная атмосфера для такого места, которое за короткое время успело стать популярным в городе. Аккуратный, сдержанный дизайн, которым не могли похвастаться даже более дорогие кофейни; приятная музыка и выгодное расположение заведения. Все идеально. Джаз, кофе, молоко… и запах духов Давида. Да. Все прекрасно… …Стоп. Что? Берг быстро моргнул, приложив к носу два пальца, замирая и принюхиваясь. Не то чтобы он был особенно чувствителен к запахам, но этот он узнал бы среди тысячи. И даже если им пользовались несколько человек, именно на нем он всегда сидел иначе — по-особенному. И именно сейчас, черт возьми, этот знак чужого присутствия появился всего на секунду, будто для того, чтобы Никита просто понял: здесь, в этом зале, он не один. А дальше — ищи сам. Но и здесь ему, кажется, повезло (или это было его зрение, как у полярной совы). За самым дальним столиком, в углу, сидел парень с зачесанными назад каштановыми волосами. И вроде бы ничего особенного… но желтые очки, аккуратно сложенные на краю стола, словно специально звали присесть напротив, шепча: «Привет, цветочек. Давно не виделись». Берг слегка стукнул кулаком по столешнице, собрав всю свою волю в кулак, прежде чем наконец сделать первые шаги к старому близкому другу, который даже ничего не подозревал, вглядываясь в что-то на своих коленях. Подойдя ближе, обходя другие столики и попутно засунув руки в карманы черных джинсов, он замер прямо напротив Давида. Шатен смог снова рассмотреть его так же, как делал это когда-то в школьные времена, когда звал гулять после университета, куда их впервые завела судьба: каштановые непослушные волосы с легкими кудрями, немного небрежно зачесанные назад, светлое пальто с длинными полами и свисающим вниз поясом, под ним белая рубашка с черным галстуком, светло-голубые джинсы и ботинки с мягким карамельным мехом. На столе до сих пор лежали очки в светло-желтой оправе, а рядом — чашка латте с молочной пенкой, на которой еще держался немного размытый узор цветка. На коленях — книга, которая полностью поглотила его внимание, так что он даже не замечал ничего вокруг, слегка кивая в такт музыке в наушниках. И как ни удивительно — они тоже были желтого цвета, с черными нотами по бокам. Ну точно. Давид Роменский. Настоящий — живой, веселый, милый и немного наивный друг, который мог и пластыри в карманах носить «на всякий случай», если Никита снова свалится с дерева после очередного глупого трюка. И в то же время — тот самый, кто мог в школьные годы впасть в ярость и почти без колебаний разнести обидчика в кровь о подоконник коридора, пока его не оттащат учителя. И такое действительно было. Несколько раз. Никита хорошо помнил каждый такой случай — когда их обоих тащили в кабинет директора: одного с разбитой губой и рассеченным лбом, другого — с кулаками, замазанными чужой кровью, и сердцем, которое еще кипело от адреналина. Высунув руку из кармана, шатен легко постучал кулаком по столу перед другом, безжалостно вырывая того из собственного мира мыслей. Давид вздрогнул. Было видно, как напряглись его пальцы, сжимавшие обложку книги, когда он медленно повернул голову, поднимая взгляд вверх — сначала глаза попытались найти кого-то знакомого, кого-то с работы или случайных посетителей. Но результат оказался гораздо ближе, чем он ожидал… — Привет, цветочек, — улыбнулся Никита, снова засунув руку в джинсы. Его глаза смягчились, отражая растерянное лицо напротив, словно тот только что увидел слишком реальную иллюзию человека, которого давно считал утраченным. И вместо ответа, тот резко вскочил, едва не опрокинув стол. Книга выскользнула из пальцев, но он не обратил на это внимания. Его руки мгновенно обхватили Берга за пояс, и он уткнулся лицом в его плечо. Объятия становились крепче, почти болезненными — но не причиняли боли. Только тихое, едва сдерживаемое облегчение. Никита на мгновение замер, а потом так же обнял Роменского в ответ, слегка прижав к себе за плечи, не скрывая теплой улыбки. Шепот вокруг резко усилился, даже джаз уже не мог его заглушить. Но это было где-то на фоне — как шум, который существует, но не имеет значения. Его можно выключить, только отключив весь мир. Как было спокойно... В груди разлились все четыре времени года — и все сошлись в одном чувстве: любви. Замерзший фонтан, хруст снега под ногами, холод, щипающий нос, и горячий напиток в руках. А рядом — самый болтливый друг, который не умолкал ни на секунду. [2015 год, 9 декабря] – скамейка возле фонтанов «Инфинити» после занятий, когда они наконец смогли пойти гулять вместе после нескольких тяжелых дней подготовки к экзаменам. Пение дроздов, ещё прохладные ветерки, донимавшие лишь в тени, а на солнце уже было тепло. Деревья пускали первые побеги новой свежей листвы, которую Никита рассматривал, внимательно слушая увлекательную историю Давида, присевшего на корточки у края дороги и разглядывающего какого-то уличного кота. [2015 год, 12 апреля]– они только что отошли от скульптуры «Осень» в Нескучном парке в Москве, наконец встретившись на выходных, чтобы обсудить общие новости и успехи. Жар солнца припекает голову, над ними летают чайки, а чуть в стороне плещется вода с дикими утками на берегу, решившими грациозно вымыть перья, выгибая шеи. На этом фоне двое парней сидят на металлических перилах и едят мороженое, смеются, а потом внезапно погружаются в гнетущую тишину. [2017 год, 16 августа] – берег озера Абрау — пожалуй, одно из последних теплых и долгих воспоминаний об их прогулках. Стук металлических колес по рельсам, громкий гудок поезда, шум людей, прощающихся с родными, и теплые, почти душные объятия со слезами на груди. [2017 год, 2 октября] – перрон железнодорожной станции, где Никита обещал скоро вернуться… но не сдержал слова, вернувшись лишь через восемь лет. Ах, эти воспоминания… — До сих пор слышу грохот того поезда, — наконец говорит Давид, разрывая объятия и выпрямляясь перед другом с блестящими от слез и счастья глазами. — Я всегда брал на себя какую-нибудь школьную работу, потому что знал, что ты снова забудешь, потеряешь, не сделаешь. И тогда… я… — он вытер пальцами слезы со щек и тихо хихикнул. — Я знал, что ты снова не сдержишь свое обещание. Но все равно верил, что каким безответственным ты ни был, ты все равно бы вернулся. — Ох, Давид… — Берг сам едва сдерживал слезы, видя, как волнуется и радуется его друг. В горле образовался комок, смешанный с чувством вины за то, что он не появился раньше, чем спустя эти проклятые восемь лет. И что он вообще может сказать сейчас, когда все уже произошло? — Садись! — словно вспомнив, что они не на перроне, Роменский кивнул на место напротив, сам опускаясь на мягкие подушки, будто готовясь к долгому разговору, которого ждал слишком долго. Никита сразу принял приглашение, оказавшись лицом к лицу с другом, который буквально горел желанием узнать все. — У меня так много вопросов к тебе… — шепчет он сам себе, зачарованно рассматривая гетерохромные глаза, сияющие в лучах солнца, пробивающегося сквозь окна. — Я готов ответить на все, — шатен скрестил руки на столе, улыбаясь. — Я провинился — мне и отвечать.

***

Постепенно в кафе становилось тише, а его постоянные посетители расходились. Время приближалось к закрытию: кофемашины, которые еще недавно заваривали ароматные зерна, выключались, работники снимали фартуки и понемногу убирали рабочую зону, кассир задерживался, чтобы пересчитать сдачу и перевернуть вывеску с «Открыто» на «Закрыто». Вспоминались все прожитые и будущие моменты, вспоминалось, кто был рядом и помогал, а кто, даже за километры, умудрялся навредить. Ребята допили свои напитки, взяв с собой по стаканчику чего-нибудь горячего, и покинули заведение так поздно, что сразу за ними закрыли дверь. Улицы уже наполнялись молодыми парами, которые наконец вышли прогуляться после учебы или долгой смены в какой-нибудь забегаловке, взяв свою вторую половинку под руку. Тем временем старшие уже сидели дома с книгами или телефонами в руках, проводя вечер в тишине и семейном уюте. Что касается Давида и Никиты — они застряли где-то между «не то» и «не это», поэтому, взяв понемногу от каждой категории, просто шли бродить по улицам с горячими напитками в руках. История Берга закончилась тем, что он обосновался в этом городе и не собирался никуда уезжать. Жизнь ученика давно осталась позади — теперь он был самостоятельным человеком, который сам оплачивал свою жизнь, поэтому рваться куда-то из этого тихого уголка не очень и хотелось. А вот Роменскому было что рассказать. И пусть событий у него было вроде бы меньше, чем у друга, он подавал всё так, будто это золото, приправляя кучей дополнительных деталей, которые впоследствии забывались обоими — и уже не докажешь, были ли они вообще сказаны вслух. Люди вокруг косо поглядывали на громкого, кудрявого парня, после чего лишь пожимали плечами, улыбались его счастью и продолжали заниматься своими делами. Фонари за спиной один за другим загорались, освещая улицу, словно специально ведя их в сторону набережной, где плескались волны и до сих пор работал одинокий старый магазинчик. В его витрине стояло старомодное, но работающее радио. Музыка старого джаза 80-х так естественно и элегантно вплеталась в окружающую атмосферу, что появлялось ощущение, будто ты вернулся в те годы, когда еще даже твоих бабушек и дедушек не было. Вот ты выходишь со своим важным коллегой, неся на согнутом локте зонтик, в дорогом головном уборе, а на груди тихо тикают круглые часы. Хотя... современность Никите была значительно ближе — с его курткой, кроссовками и стаканчиком эспрессо в пальцах. — И вот… мы здесь, — улыбается Давид, останавливаясь на краю огороженной территории, за которой уже сыплется песок и бьются волны. — А там, на противоположном берегу, — он переставляет пластиковый стакан с молочным коктейлем и указывает свободным пальцем вдаль, — железнодорожная станция. Иронично? — Надеюсь, нет, — тихо отвечает Берг, но его улыбка получается немного грустной. Совесть грызет изнутри, раздирая все, что там только может быть. Как извиниться, чтобы точно? И можно ли вообще такое простить? — Какие планы на завтра? Ты же здесь обосновался, как я понял? — Честно? Не планировал, — отрицательно качает головой. — Но в последнее время все больше склоняюсь к этому решению. Завтра? Завтра у меня работа до пяти, после чего снова в ту кофейню. Думаю, ты тоже. Оба коротко хихикают. Вот оно — счастье подросткового возраста: когда ты вроде бы уже взрослый, но все еще под родительским крылом, можешь гулять до ночи, имея деньги в карманах, и не думать о том, что завтра нужно рано вставать. А теперь остается только работа, работа и еще раз работа — как заработать, как потратить, как снова заработать. И даже если появляется свободная минута — тратишь ее на себя, но почему-то не становится радостнее. — Это моя контрольная точка, — кивает Никита, выбрасывая пустой стакан в мусорный бак. Медленным шагом они обходят тротуар, приближаясь к неизвестной лавке. Здание было старомодным, вывеска пожелтела от солнца. То ли ремонт обуви, то ли обычный прилавок с овощами — сложно было понять, но выглядела она по-своему отстраненно и в то же время странно притягивала. Луна уже постепенно светлела с одной стороны, в то время как солнце скрывалось на противоположной. Два друга — потерявшие друг друга много лет назад — снова вместе встречали закат, стоя плечом к плечу. Один из них, как обычно, опирался руками на бедра, выставив одну ногу в сторону. Другой, чуть более сдержанный, стоял ровно в красивом пальто и пил свой любимый напиток на ходу. Зажав между губами спиральную трубочку, Давид отрывает взгляд от горизонта и косо смотрит на Никиту. У того, оказывается, хорошая память, если он запомнил его таким еще тогда, на перроне, и даже спустя восемь лет почти ничего не изменился. Стал вроде бы старше, но остался тем же веселым дурачком, предпочитающим джинсы и кеды вместо чего-то более серьезного. Пьет свой горький эспрессо, говорит о тех, кто курит за гаражами, и смеется над тем, что они сами когда-то были такими! — Слушай, — неожиданно начинает Берг, вырывая друга из раздумий. — Мы это… ладно, подорожание сигарет — не лучшая тема для разговора после такой паузы. Как там на личном фронте? Его глаза, разного оттенка, в лучах оранжевого света сияют, словно уличные фонари — такие же чистые и красивые. И Давид, словно та моль, летит на этот свет. — Девушку себе не присмотрел, а? — Чего так лукаво смотришь? — поднимает бровь кудрявый, замечая знакомую хитрую улыбку. — Никого не припрятал. Не бойся, я все еще в зоне твоей доступности. — В смысле?! — притворно возмущается Берг, толкая его плечом. — Я друзей не эксплуатирую. — Я о том, что мы можем гулять по кафе и набережным хоть до третьего часа ночи, дурак! — парирует тот, не собираясь уступать. — Ну смотри-ка. Пластиковый стакан летит в мусорку. Освободив руки, Давид трет их и прячет в глубокие карманы. Ночь медленно накрывает город, становится холоднее. Мороз пробегает по спине, и он прячет подбородок в воротник. Никита, заметив это, поворачивается к нему и осторожно берет его ладони за запястья, чтобы спрятать в своих, чуть побольше. Карие глаза удивленно останавливаются на их переплетенных пальцах, которые тот согревает своим дыханием. Затем одну руку он сжимает крепче и тянет куда-то в сторону. — А теперь куда? — приглушенно спрашивает Роменский из-за воротника. — Просто гулять, — смеется Берг. Музыка из радио стихает с расстоянием, когда они выходят на деревянный причал, с которого открывается красивый вид на другую сторону города, сияющую огнями, и на отражение звезд в воде. Тихо. Спокойно. Никита сам начинает укутываться — холод пробирает и его. Но, глядя на Давида, который, словно ребенок, с широко раскрытыми глазами смотрит вперед, он вдруг чувствует тепло, которое разливается внутри и согревает лучше любой одежды. — Помнишь… наш прощальный вальс? — вдруг спрашивает он. — Ты тогда еще с девушкой танцевать не хотел. — Ага. А мы, как два дурака, предложили стать парой. Учителя смеялись до тех пор, пока мы действительно не вышли вместе за руку. — Директорша чуть не упала от шока, а потом вообще не поднялась, когда мы разошлись в разные стороны к своим партнершам. — До сих пор помню ту старую стерву. — Не очень приятная была, — соглашается Берг, прикрывая глаза. — Не очень, — тихо добавляет Давид. На несколько секунд между ними воцаряется тишина. Потом они одновременно разворачиваются и смотрят друг на друга. Немой вопрос висит в воздухе: «Хочешь повторить?»... Рука кудрявого сама выскальзывает из чужого захвата и ложится на чужое плечо, сжимая его пальцами. Другая — протягивается в сторону, словно приглашая. Тот не заставляет ждать. Знакомая поза оживает в памяти. Он осторожно притягивает друга за талию, переплетает их пальцы. Роменский немного ниже — и это почему-то вызывает тихую, почти детскую радость. Деревянный причал тихо скрипел под ногами, словно подпевал старому радио, стоявшему вдали — немного хриплому, с помехами, но такому живому. Мелодия лилась в воздух мягко, обнимая всё вокруг: воду, небо, ветер, и даже их тела. Река дышала медленно, растягивая последние отблески заката на своей поверхности. Свет был теплым, золотистым, с примесью розового и фиолетового — словно сам вечер решил задержаться подольше, чтобы посмотреть, что здесь происходит. Двое сумасшедших вальсировали на небольшом участке в тишине. Один шаг, второй — и вот уже движения начинают переплетаться, находить ритм. Не идеальный, не отточенный, забытый временем, но настоящий. Руки касались ненавязчиво, скользили одна мимо другой, иногда задерживаясь на секунду дольше, чем нужно. В этих прикосновениях было больше, чем во всех словах, сказанных за вечер: доверие, сомнения, невысказанное, что годами оставалось внутри и ушло вместе с детством. Радио слегка зашипело, и мелодия изменилась — стала медленнее, глубже. Они подстроились под нее бессознательно. Один ведет, другой подхватывает — но уже через мгновение роли стираются, и невозможно понять, кто из них сделал первый шаг, или оба одновременно. Доски отзывались тихим стуком под ногами, добавляя свой ритм к музыке. Ветер играл с их одеждой, с волосами, с самим моментом — словно пытался запомнить его так же, как и они. Иногда ребята смеялись над этой ситуацией. Иногда замирали на мгновение, глядя друг на друга так, будто мир вокруг переставал существовать, а они — последние люди на всю вечность. В этих взглядах не было четкости или определенности — только что-то глубокое, теплое и немного болезненное, как воспоминание, которое еще не успело стать прошлым. Шаг — поворот — легкое притяжение ближе. И вот они уже совсем рядом. Настолько, что слышно дыхание. Руки ложатся увереннее, но все еще осторожно. Волны тихо плескались об опоры причала, отражая их силуэты — размытые, шаткие, но единые в движении. Свет улиц медленно угасал, но им было все равно. Они танцевали не для кого-то. Не для идеала. Даже не для воспоминаний. Просто потому, что сейчас — после десятка лет разлуки — можно. Когда музыка начала стихать, они не сразу остановились. Еще несколько движений — медленнее, чем дыхание. Как будто не хотели отпускать это состояние. Они остановились, но не отступили друг от друга. Руки с плеч и талии скользнули выше, встречаясь на спине — снова обнимая, как тогда в кафе. Запахи смешивались: дорогие духи, привычный одеколон, легкий молочный привкус и горечь эспрессо. Как удивительно хорошо.... — И все же… жаль, что тогда мы не станцевали вместе, — шепчет Давид в ткань куртки Никиты. Он немного отстраняется, но тут же снова прижимается щекой к его плечу, закрывая глаза. — Тогда — да… но сейчас можем, — тихо отвечает Берг, проводя ладонью по его щеке. Их взгляды встречаются. Как всегда — слишком долго, слишком глубоко. И под светом луны, бесстыдно выглядывающей из-за темного парка, они незаметно наклоняются ближе. Слишком близко. Дальше свидетелями остаются только спокойные волны. Даже выключенное радио, кажется, могло бы подтвердить, что на причале еще долго стояли двое — в объятиях, с прижатыми лицами. Как будто могли простоять так до самого утра. И все же впоследствии они незаметно ушли. Так быстро, что казалось, будто растворились в воздухе. И лишь выброшенные стаканчики в мусорном ведре остались единственным доказательством того, что это не было сном или выдумкой.