Мы боимся дать этому настояться?

Впервые Энид запомнила ощущение подлинной грусти в ночь своего тринадцатилетия. В роду Синклеров превращение всегда было ранним: на протяжении многих поколений все оборачивались волками не позднее тринадцатого дня рождения. Черт, один из её братьев обернулся в первое же полнолуние после того, как ему исполнилось девять, мгновенно став маминым любимчиком — пока другой брат не превзошел его, обернувшись в семь. Ночь тринадцатилетия Энид пришлась на полнолуние. Это должна была быть её ночь. Энид сидела на краю семейного крыльца. Её щеки блестели под лучами раннего утреннего солнца. Глаза покраснели и наполовину заплыли от слез. Звуки её семьи — её стаи — которая оборачивалась без неё, проникали в ушные каналы и разрастались в мозгу, словно злокачественная опухоль. Она помнит разочарование в глазах матери, когда та приняла человеческий облик; тем утром мать прошла мимо, даже не взглянув на неё. Отец лишь на секунду положил тяжелую ладонь ей на плечо, прежде чем отвернуться. Она чувствовала себя прокаженной, изгоем, аномалией в бескрайних просторах вселенной. Энид помнит, как не ела три дня. Желудок ныл от пустоты, но грудь болезненно сдавливало всякий раз, когда она касалась дверной ручки. Она не могла заставить себя взглянуть матери в глаза, пока голодные спазмы не заставили её плакать по ночам. Никто даже не догадался оставить еду у её двери Она помнит, как через неделю после своего затворничества мать вызвала её на разговор; Энид тогда всё еще ходила по лестнице на цыпочках, лишь бы не пересекаться с ней взглядом. Мать сказала, что всё в порядке, что их какой-то там прапрапрадядя не оборачивался почти до четырнадцати (Энид была уверена, что это ложь). Мать предложила летний лагерь, сказав, что это может помочь. Энид отказалась, и следующие несколько дней на неё не давили. Но вместо того чтобы утешить, весь этот разговор заставил её чувствовать себя еще хуже. То лето стало первым разом, когда Энид ощутила, будто её кости сделаны из тяжелого железа, а кожа натянута на плоть слишком туго — будто ей хотелось вонзить когти в собственные глаза и вырвать их, лишь бы не видеть, как мать хмурится каждый раз, когда смотрит на неё. То лето также стало первым, когда Энид почувствовала себя по-настоящему одинокой. Все полнолуния до этого момента были полны предвкушения, планов и ярких фантазий о том, как свободно она будет бежать вместе с остальной стаей, когда придет её время. Тогда же она узнала: если царапать себя когтями — достаточно легко, чтобы выступили капли крови, но не так глубоко, чтобы они падали на пол, — то это выглядит так, будто её задели ветки деревьев во время бега по лесу с братьями. Она узнала, что такие раны заживают за несколько дней, не оставляя шрамов. Но тем летом она всё равно научилась всегда носить одежду с длинным рукавом. Энид никогда не ожидала, что Невермор понравится ей так сильно. В ночь перед перелетом через всю страну на свой первый курс она плакала в подушку, зная, что больше не сможет засыпать под звуки отцовского храпа, раздававшегося в доме каждую ночь. Теперь же она плачет всякий раз, когда думает о возвращении в Калифорнию. Она свила своё гнездо, нашла свой дом здесь, в Неверморе. Её комната огромна, и хотя она втайне мечтает о соседке, с которой можно было бы её разделить, зато она может слушать музыку так громко, как захочет, и устраивать киномарафоны с Йоко и другими вампирами когда угодно. Ей нравится, когда выходит солнце и светит сквозь гигантское окно, которое она обклеила яркими стикерами. По утрам комната кажется ей калейдоскопом (кроме дождливых дней — они были хуже всего). Ночами порой бывает тяжко. Когда Йоко занята, Энид ловит себя на мысли, что хотела бы иметь компанию побольше. Конечно, в кампусе знают её имя (блог помог быстро раскрутиться в первом семестре), но все эти люди в лучшем случае просто знакомые. С первого же дня было очевидно, что компания других оборотней ей совершенно не подходит, вот почему она прибилась к вампирам (мать лишь насмешливо фыркнула, когда впервые об этом услышала, поэтому Энид больше никогда не упоминала Йоко в телефонных разговорах). Однако ночи — с ними мучительно справляться в одиночку (возможно, именно поэтому она выбрала себе лучшую подругу, которая ведет практически ночной образ жизни). Но Энид всё равно часто остается одна, засыпая под свист ветра, пробирающегося сквозь раму её цветного окна; он шипит ей на ухо, напоминая об одиночестве. А каждый месяц громче всего этот шепот повторяет вой других волков, напоминая ей, что она, скорее всего, останется одна навсегда. Каждое утро после полнолуния звонит мать и спрашивает, как она. Энид знает: на самом деле мать никогда не спрашивает о ней. Она заводит светскую беседу об уроках, домашке, внеклассных занятиях, о которых Энид обожает болтать, но мать лишь неопределенно угукает, когда дочь начинает рассказывать о них всерьез. Даже её практически идеальные оценки никогда не удостаивались от матери целого предложения. Нет, она всегда находит способ разузнать, не обернулась ли Энид прошлой ночью, и каждый раз после того, как блондинка дает отрицательный ответ, звонок заканчивается слезами Энид (не то чтобы мать об этом знала или чтобы ей было не всё равно). После пятого полнолуния в Неверморе мать перестала звонить. Энид помнит, как пустила себе кровь после третьего пропущенного звонка — впервые с приезда в школу. Она помнит жжение от разрываемой плоти, жар крови, стекающей ручьями по руке (тогда она полоснула слишком глубоко). Это ощущалось почти как религиозный обряд, будто она окропляла свою комнату красной святой водой, пока кровь стекала к её ногам. Вот почему Энид была в таком восторге, узнав, что у неё будет новая соседка. Её надежды были раздавлены в тот момент, когда вошла Уэнсдей, хотя она этого и не показала. Она сохраняла сияющую улыбку на лице в течение всей экскурсии по кампусу. И пусть к следующему вечеру половина её цветного окна исчезла, она засыпала с теплом в груди, зная, что этой ночью ветер будет шептать своё «ты не одна» кому-то еще. Она не совсем уверена, в какой именно момент решила, что Уэнсдей — её новая лучшая подруга. В ночь городской ярмарки Энид искренне верила, что больше никогда её не увидит, и даже с каким-то мстительным азартом расклеивала наклейки обратно на окна. Когда на следующий день Уэнсдей снова появилась в их комнате, Энид с удивлением обнаружила, что присутствие готки приносит ей чистую радость. Она не совсем уверена, когда мысли о том, что Уэнсдей для неё — нечто большее, чем друг, окончательно поселились в её голове. Что-то шевельнулось в душе еще во время Кубка По. В ночь после победы Энид лежала в кровати, а кубок сиял рядом на тумбочке, и она пыталась поймать тот миг, когда её мозг переместил угрюмую девочку из категории «Друг?» в категорию «Больше чем друг». Она что-то почувствовала, когда Уэнсдей вышла в своем костюме (Энид списала это на нервы). Она что-то почувствовала, когда шипы на каноэ Уэнсдей впились в лодку Бьянки (Энид думала, это предвкушение победы). И она совершенно точно что-то почувствовала, когда Уэнсдей позволила прикоснуться к себе во время празднования и не пырнула её тут же серебряным ножом (она убеждала себя, что это просто триумф). Энид засыпает, её сознание становится вязким и туманным. Металл кубка кажется холодным, но приятно освежает разгоряченную кожу. Ей снятся облегающие костюмы и руки, скользящие по черной коже, украшенной каплями воды. Посреди ночи она просыпается от тянущей боли между ног, пока Уэнсдей безмолвно спит на другом конце комнаты. Спустя двадцать минут Энид возвращается в свою постель с липкими пальцами и чувством вины, которое, кажется, вплелось в сами поры её кожи. В моменты послеоргазменной ясности она решает, что ей нужно отвлечься. Она решает сосредоточиться на бале Rave’N (она ведь так его ждала!) и найти славного парня, с которым можно пойти. Она знает, что Аякс иногда засматривается на неё. Йоко уже не раз отпускала комментарии на этот счет. Энид решает, что добьется его, хотя при этой мысли кажется, будто в горле копошатся черви. Она проглатывает их и пытается уснуть, заставляя себя не думать о девушке, спящей напротив. Именно поэтому она не понимает, почему так расстраивается, когда неделю спустя Аякс её подводит. (Она знает: это потому, что она снова чувствует себя брошенной). Она знает, что вкладывает в это слишком много. Слишком много эмоций. Слишком много энергии. Аякс — просто глупый подросток, которого она хочет совсем не так сильно, как он её (или, по крайней мере, не так сильно, как ей хотелось бы верить). Кончики пальцев покалывает. Когти невольно выскальзывают, и она чувствует, как с губ срывается крик. Честно говоря, это приносит катарсис. Она кричит и вонзает когти в борт автобуса, чувствуя, как её сердце разрывается на куски — точно так же, как металл под её пальцами. Больше всего на свете ей хочется вернуться в комнату и разрыдаться. Она знает, что при виде Уэнсдей заплачет еще сильнее, потому что та не сможет утешить её так, как Энид хочет, так, как ей сейчас жизненно необходимо. Она бродит по улице далеко за полночь. Она притворяется, что всё в порядке. Убеждает себя, что Аякс — придурок, и Уэнсдей — дурочка, и сама она — полная идиотка, раз так убивается из-за пустяка. Она едва не плачет от чистого облегчения, когда, вернувшись в комнату, обнаруживает, что свет выключен. Уэнсдей спит на спине. Энид нестерпимо хочется забраться к ней в кровать и прижаться всем телом. Каждая нервная клетка в её теле вибрирует от этого желания. Она засыпает одна. Энид старается не пялиться. Она думала, что пережить этот бал будет легко. Она будет притворяться, что ей весело с Лукасом, попытается отвлечься на него (или на Аякса). Она думала, что это будет легко, потому что Уэнсдей там не будет. Желчь подступает к горлу, когда Уэнсдей всё-таки входит. Потому что платье сидит на ней безупречно. Потому что волосы уложены идеально. Потому что она — само совершенство. Энид едва не тошнит, когда она видит рядом с ней Тайлера, одетого в белое. Они выглядят как единое целое: черное и белое, инь и ян. Энид изо всех сил старается не выдать своей ярости. Она пытается танцевать, веселиться и смеяться вместе с Йоко и её друзьями. Она наблюдает за танцем Уэнсдей и чувствует, как в животе разгорается пожар. Легкие сдавливает, она борется за каждый вдох. Мышцы ног напряжены, готовые сорваться в бег, но она сопротивляется и продолжает танцевать. Бодрая музыка создает жуткий контраст с тем, что творится у неё в груди. А потом всех заливает краской. Платье, волосы — всё испорчено. Она чувствует себя преданной. Она чувствует себя такой... такой дурой за то, что поверила, будто Лукас мог искренне заинтересоваться кем-то вроде неё. Она чувствует себя бесконечно одинокой. Но в то же время — облегчение, потому что теперь она может уйти и зализывать раны в одиночестве. Но тут Аякс целует её, и она улыбается (эта улыбка кажется слишком натянутой и какой-то «неправильной» на её лице). И вот они встречаются, и она вроде как счастлива, потому что кто-то наконец-то её захотел. Она просто жалеет, что этот «кто-то» — не та, чьего внимания она жаждет на самом деле. Она просто жалеет, что кто-то другой не хочет её больше. Энид просыпается с чувством тошноты. Она надеется, что это из-за вчерашнего порченного тартара на ужин — тогда у неё хотя бы был бы повод пропустить сегодняшний день. Уэнсдей, кажется, чувствует себя не лучше. Сегодня на её лице привычная маска стоицизма, но Энид видит пустоту в её темных глазах. Готка страшится этих выходных ничуть не меньше. Энид не совсем понимает сложные отношения Уэнсдей с семьей. Когда Аддамсы привезли её в начале семестра, они казались милыми и заботливыми. Отец интересовался её жизнью, а мать, казалось, искренне беспокоилась о её благополучии. Родители же Энид просто высадили её в аэропорту и позвонили лишь через три дня. Только один из старших братьев, Кай (её любимчик), прислал смс, чтобы убедиться, что она добралась до Невермора в порядке. Энид старается не осуждать Уэнсдей за то, с какой неохотой та собирается. Она говорит себе, что хоть ей и кажется, будто она знает соседку, на самом деле она лишь едва коснулась поверхности её души. Она знает о ней слишком мало (и не потому, что не спрашивала), поэтому считает неправильным судить её за реакцию на «Родительские выходные». Уэнсдей знает, что у Энид тяжелые отношения с родными, особенно с матерью. Как-то раз она зашла в комнату и застала Энид рыдающей на плече у Вещи — просто потому, что мать решила внезапно позвонить и испортить «совершенно идеальный день». Девушки обмениваются короткими кивками перед выходом. Они кивают друг другу снова, когда расходятся в разные стороны, каждая под грузом своей ноши, давящей на плечи. Энид изо всех сил старается улыбаться, приветствуя родителей. Мать говорит чересчур восторженным голосом, а отец просто смотрит. Энид хотела бы, чтобы они разошлись, но стая никогда этого не позволит. Напряжение вокруг них троих настолько густое, что Энид, кажется, могла бы впиться в него клыками, пока они гуляют по кампусу. Братья в этот раз не приехали, и Энид чувствует смесь грусти и облегчения. Все чувства обнуляют друг друга, пока не остается ничего, кроме жгучего разочарования в глубине души каждый раз, когда мать открывает рот. Она пропускает мимо ушей замечания матери о других оборотнях Невермора. Игнорирует шпильки в адрес своих друзей (Энид совершила ошибку, помахав Йоко и её семье во время обеда). Ей даже удается прикусить язык, когда мать начинает поливать грязью семейство Аддамс после ареста отца Уэнсдей. Но всё окончательно выходит из-под контроля, когда мать протягивает ей пачку брошюр. Руки Энид дрожат. Воющий волк на обложке одной из них словно насмехается над ней. Пестрые страницы режут глаза. Она кожей чувствует пристальный взгляд матери, который впивается в неё, вырывая куски души и заглатывая их целиком. Больше всего на свете ей хочется разорвать эти листовки в клочья и швырнуть их в огонь, потрескивающий у её ног. Она возвращает их матери и не произносит ни слова в течение следующего часа. Она смотрит, как её маршмэллоу сморщивается и чернеет от жара костра, и думает, что прекрасно понимает это чувство. Её собственная кожа будто пузырится и трещит рядом с обжигающим присутствием матери. В этот миг Энид отчаянно жаждет, чтобы прохладные руки Уэнсдей коснулись её и уняли эту боль. Остаток дня Энид проводит в состоянии диссоциации. Мозг будто затянуло плесенью. Тело дрожит при каждом шаге, и всё, чего она хочет — чтобы Вещь сделал ей массаж шеи: её спина весь день была напряжена до предела, словно позвоночник пытался удержать её от того, чтобы окончательно сломаться под внутренним давлением. Она гордится собой, когда дает матери отпор перед её отъездом. Она не знает, откуда взялась эта уверенность, но за несколько минут до этого она поймала взгляд Уэнсдей, и, возможно, это помогло. Внутри вспыхивает крошечная искра тепла, когда отец просит её «просто оставаться собой» — будто он на миг снял часть тяжести с её плеч, но это чувство быстро испаряется. Он слишком далек, как и сама Энид; его слова уже не имеют того веса, который должны были иметь. И когда он уходит, этот груз наваливается на неё с новой силой. Она смотрит вслед уходящим родителям. Она жаждет Уэнсдей. Но находит Аякса и вместо этого продолжает притворяться. Энид знает, что Уэнсдей эгоистична. Знает, что та ставит себя выше других. Знает, что в конечном итоге готка делает только то, что выгодно ей самой. Но Энид отчаянно пытается убедить себя в обратном. Она вспоминает случаи, когда Уэнсдей, казалось, действительно проявляла заботу. Например, когда та играла на виолончели в полнолуние, чтобы отвлечь Энид от очередного месяца разочарования (может, Уэнсдей сделала это не для неё, но Энид нравится верить, что это так). Или когда Уэнсдей закончила писать раньше обычного, потому что на следующее утро у Энид был важный экзамен (может, она просто сама хотела выспаться). Но события сегодняшнего вечера окончательно убедили её: Уэнсдей, возможно, никогда по-настоящему не дорожила Энид. У каждого её поступка всегда была иная причина, иной мотив. Может быть, это Энид здесь - эгоцентристка. Или просто сумасшедшая. Как бы то ни было, едва не погибнуть от рук жуткого монстра в лесу рядом с «подругой», которой на тебя плевать — это больно. Но еще больнее было смотреть, как она перевязывает кровавые раны на груди Тайлера. Глубоко внутри Энид желала, чтобы ранили её. Ей хотелось чувствовать взгляд Уэнсдей на своем теле, а не наблюдать, как этот взгляд скользит по коже другого прямо у неё на глазах. Энид не помнит, как вернулась в комнату, куда делась Уэнсдей и почему она пакует в сумку всех своих плюшевых зверей вместо одежды. Она не помнит, когда вошла Уэнсдей и что именно она ей сказала. В памяти остался только звук собственного разрывающегося сердца, пока комната пульсировала в алых тонах. Она добирается до комнаты Йоко на другом конце кампуса меньше чем за десять минут. Пульс неровный. Сердце колотится так часто, что она перестает чувствовать его движение в груди. Зрение затуманено невыплаканными слезами. Она не чувствует собственной руки, когда открывает дверь к Йоко. — Я официально самый тупой человек во всем мире, — говорит Энид. Она ненавидит дрожь в своем голосе и то, каким хриплым он кажется. — Ты - единственный пес в округе, у которого есть хоть капля мозгов, Энид. — Йоко сидит за столом спиной к двери. Энид не винит её за спокойствие. Отправив смс «SOS, мне нужно остаться у тебя» час назад, она ничего не объяснила. Для Йоко это, вероятно, выглядело как очередная типичная истерика из-за ерунды: вроде того, что Аякс не оценил её прическу или на любимой юбке появилось пятно. Энид знает, что она склонна к драматизму, но ей всё равно больно от мысли, что подруга считает её настолько поверхностной. Новая волна слез подступает к глазам, и она давится всхлипом, который сдавливает горло. — Воу, воу, — Йоко встает. На ней нет очков, и её алые глаза буквально пронзают Энид насквозь. — Что случилось? Энид открывает рот, но слова застревают в груди. Они путаются, буквы перекручиваются, пока мысли не превращаются в груду сломанных слогов и обрывистых фраз. Слова царапают язык. Ей кажется, что она чувствует вкус крови во рту. Она понимает, что её грудь ходит ходуном, слишком часто. Она не может остановиться, кончики пальцев покалывает, и вдруг Йоко оказывается рядом, прижимая холодные ладони к пылающим щекам Энид. Энид чувствует, как легкие наполняются воздухом. Прохлада комнаты заставляет их гореть. — Тебе повезло, что я только что поела, а кровь оборотней на вкус как дерьмо, — говорит Йоко. — Что? — Энид шмыгает носом. Она чувствует себя ошеломленной. — У тебя кровь, — сухо констатирует Йоко. Энид медленно переводит взгляд на свои руки. Она и не заметила, как выпустила когти. Кулаки всё еще были крепко сжаты. — А, точно. И правда, — безучастно отвечает она. — Энид, ты меня пугаешь. Пойдем, надо тебя привести в порядок. Вампирша ведет Энид в свою ванную (к счастью, отдельную — честно, вампиров в этой школе обслуживали по высшему разряду) и подставляет её руки под проточную воду, так как сама Энид не двигается. Вода мгновенно окрашивается в розовый. — Давай, волчонок, — бормочет Йоко, подыскивая полотенце, — хоть это сделай для меня сама. Твоя кровь пахнет тухлыми яйцами. Энид издает слабый смешок, чувствуя, как чувства понемногу возвращаются в тело. Благодаря сверхъестественной регенерации кровь останавливается только через час. Вскоре Энид обнаруживает себя сидящей на полу, прислонившись к кровати (гробу) Йоко, пока та сидит напротив, скрестив ноги. Полотенца всё еще обернуты вокруг рук; они ноют до самых костей. Энид не отрывает взгляда от своих ног в самых пушистых носках. Она боится, что если посмотрит Йоко в глаза или заговорит - снова разрыдается. — Ладно, волчонок, — мягко произносит Йоко после долгого молчания. — О чем была вся эта сцена? - Энид пожимает плечами, сглатывая слезы. Одна всё же скатывается по щеке. — Я думала... — её голос срывается. — Я думала, что Уэнсдей на самом деле не плевать на меня. Йоко наклоняет голову вбок, в явном замешательстве нахмурив брови. — Уэнсдей? Да ей ни на кого не плевать. Энид чувствует внезапную вспышку гнева на эти слова, потому что она-то знает: Уэнсдей дорожит вещами. Она дорожит Вещью, Юджином, братом и отцом. Она дорожит делом, кровью, ножами, ужасом и черным цветом. Энид просто думала, что за все эти недели ей тоже удалось попасть в этот список. Осознание того, что это не так, бьет наотмашь. — Я думала... почему-то я думала, что я особенная. — Её нижняя губа дрожит. Голос кажется чужим. С чего она вообще взяла, что может быть особенной? Она — жалкое подобие оборотня. Она яркая, громкая и раздражает почти всех вокруг. По крайней мере, Аяксу она всё еще нравится. Мысль о нем вызывает тошноту. — Только не говори мне, что ты умудрилась влюбиться в Уэнсдей. Голос вампирши звучит тихо, но слова будто когтями проходятся по коже Энид, оставляя свежий след кровавых капель в её мозгу. Энид качает головой. — Нет, нет, конечно нет, — смеется она. — К тому же, у меня есть Аякс. — Аяксу в этом разговоре места нет. — Нет, есть! Он замечательный, милый, я ему нравлюсь и... — она замолкает. Желчь снова подступает к горлу. — И он тебе нравится? — заканчивает за неё Йоко. Энид кивает. — Да. Да, он мне нравится. Ни одна из девушек в это не верит. Энид замедляет дыхание, подходя к двери. Сердце бьется неритмично. Ей кажется, что она сейчас либо упадет в обморок, либо схватит сердечный приступ, либо инсульт — а может, и всё сразу. Она слышит привычное цок-цок-цок пишущей машинки Уэнсдей. Она не может сдержать всхлип, рождающийся в горле, когда волна боли сотрясает всё тело. Больше всего на свете ей хочется сидеть на своей кровати, вдыхать уникальный аромат Уэнсдей и слушать этот раздражающе прекрасный звук её письма. Энид стискивает зубы. Она должна злиться. Она должна ненавидеть Уэнсдей (хотя та могла бы задушить её во сне, и Энид всё равно не смогла бы её возненавидеть). Рука ложится на дверную ручку. Стук клавиш не прекращается. Она жалеет о своем решении в ту же секунду, как встречается взглядом с Уэнсдей. Та выглядит... нормально. Энид говорит себе, что не стоит удивляться, но в глубине души она надеялась увидеть соседку растрепанной, будто её отсутствие испортило Уэнсдей все эти дни. Ей хотелось, чтобы у готки под глазами залегли такие же черные тени, как у неё самой, потому что без неё стало невозможно спать. Честно говоря, Уэнсдей никогда не выглядела лучше (она выглядит просто прекрасно). Энид заставляет свои когти не выходить наружу. — Я никак не могу найти свой лак Silver Moon. Ты не против, если я поищу? — Энид чувствует себя полной дурой. Ей плевать на лак. Ей хочется свернуться калачиком и утонуть в жалости к самой себе. Она старается стоять ровно, произнося эти слова. — Это уже третий раз за сутки, когда ты что-то забываешь, — слова Уэнсдей ложатся на плечи тяжким грузом, под которым сгибается спина. Она не хочет, чтобы Энид была здесь. Позвонки, кажется, трещат и рассыпаются, пока Энид вяло копается в ящиках. Энид пытается быть милой. Пытается узнать, всё ли у Уэнсдей в порядке (хотя та выглядит чертовски нормально). А потом они снова ссорятся, и Энид сдерживает слезы, пока не оказывается по ту сторону двери. Она спотыкается на лестнице. Кажется, легкие невозможно наполнить воздухом. В груди горит. Уэнсдей — черная дыра, она высасывает из Энид всё через каждую пору. И Энид больше всего на свете хочет, чтобы её затянуло в эту пустоту. Она хочет быть просто воздухом, которым дышит эта девушка. Хочет течь по её венам. Хочет, чтобы Уэнсдей нуждалась в ней для жизни так же сильно, как самой Энид нужно дышать. Она вонзает когти в собственную руку, пока воздух с шипением не вырывается сквозь стиснутые зубы. Позже той же ночью Йоко молча зашивает дыру на её куртке, не задавая лишних вопросов. Энид всегда думала, что момент, когда она влюбится, будет похож на сцену из сопливых подростковых фильмов. Теплый ветерок должен был подуть в комнате, ероша её идеальные волосы. Яркое солнце должно было согревать кожу и заставлять глаза сиять. Парень (в её воображении он всегда был каким-то безликим) обнял бы её за талию, поцеловал в парке, на вечеринке в кругу друзей или выбрал бы её среди всех девчонок на выпускном — ну, или еще какая-нибудь подобная чушь. А может, всё было бы драматично, в лучшем смысле слова: дождь вымочил бы их одежду до нитки, пока они стояли бы в крепких объятиях, дыша одним воздухом. В реальности же она чувствует лишь нож, пронзивший легкое. Холодный свист ветра из её наполовину цветного окна вторит тихому вздоху, сорвавшемуся с её губ. — Не клей скотч. В тот миг, когда Уэнсдей произносит эти слова, Энид понимает: она абсолютно, окончательно и бесповоротно пропала. Во всех смыслах. Йоко была права; она наверняка рассмеется ей в лицо, когда узнает, потому что — ну конечно, Энид не могла не влюбиться в кого-то вроде Уэнсдей Аддамс. — Только не говори мне, что Уэнсдей Аддамс становится мягче. Нож вонзается в самое сердце и проворачивается, обжигая всё тело. Весь её мир теперь посвящен этой невысокой девочке, стоящей в другом конце комнаты. — Никогда. Скорее, эволюционирует. Энид тоже хочет эволюционировать. Она хочет привыкнуть к этой судороге в груди. Хочет притворяться, что ей приятно целоваться с Аяксом. Хочет быть счастливой, засыпая под звуки виолончели или пишущей машинки, вместо того чтобы сворачиваться калачиком рядом с этой девушкой. Она хочет быть искренне рада за Уэнсдей, если та когда-нибудь заговорит о Тайлере, Ксавье или ком-то еще, с кем захочет быть. Этим «кем-то» точно не будет Энид. Эта мысль ранит сильнее, чем она ожидала. Целовать Аякса — неправильно. Это всегда ощущалось неправильно. Энид столько раз пыталась убедить себя в обратном. Она пытается получить удовольствие от легкого прикосновения его жалкой щетины к своему подбородку. Пытается наслаждаться тихим шипением змей, спрятанных под его шапкой, когда их губы соприкасаются. Пытается оценить то, как грубо он её целует, с каким напором впивается в неё своими плотно сжатыми губами. Она заставляет себя стонать, когда его язык проникает в её рот; её писк отвращения, кажется, звучит достаточно убедительно. Она пытается не обращать внимания на его большие руки на своей талии — они кажутся лишними, чужими, но прилипают к коже, словно засыхающий мед. Она изо всех сил старается не расплакаться, думая о том, каково это — чувствовать на талии руки поменьше. Мягкие поцелуи на своих губах. Более холодную кожу рядом со своим теплом. Она пытается подавить рвотный рефлекс, когда чувствует его возбуждение у своего бедра. Она хотела ледяного прикосновения, которое оставит пожар на её коже — его же поцелуи лишь едва теплые. Она хочет, чтобы её нервы обуглились, расплавились и иссохли под плотью — но они лишь съеживаются, стараясь избежать его касаний. Она хочет, чтобы её грудная клетка взорвалась, выпуская счастье из-под ребер — но чувствует лишь нож, будто вытатуированный между легкими. Она хочет Уэнсдей. И поэтому она целует Аякса еще сильнее. А нож, который Уэнсдей вонзила ей в грудь, уходит невыносимо глубже. После своего тринадцатого дня рождения Энид перестала романтизировать первое превращение. Оно превратилось в отчаянную мольбу, в яростную молитву. Она просто хотела, чтобы это случилось. Хотела, чтобы её кости ломались. Хотела, чтобы плоть рвалась в клочья. Она жаждала этой боли, жаждала момента, когда сквозь кожу прорастет густая шерсть. Забавно, что всё случилось из чистого отчаяния — из жажды найти Уэнсдей, спасти её. Окровавленное тело готки мелькнуло перед глазами Энид, и внезапно её кости начали дробиться, трещать и перестраиваться во что-то уродливое, пугающее, чудовищное. Кожа рвалась и срасталась заново. Мышцы, сухожилия и связки растянулись до предела — казалось, они вот-вот лопнут. Тело жгло, кололо и выворачивало наизнанку, но вся эта боль того стоила, потому что она спасла Уэнсдей. Её тело разрушило себя, чтобы спасти ту, для кого оно было создано. Энид не могла представить себе ничего более романтичного. Когда они вернулись в общежитие, раны Энид почти перестали кровоточить. Аякс пытался пойти за ней, но Уэнсдей, к счастью, остановила его. Энид до сих пор не до конца понимала, почему. Сначала она обрабатывает плечо Уэнсдей. Старается не смотреть слишком долго на бледную кожу у ключицы, сосредоточившись на едва заметной пульсации сонной артерии. Пульс кажется чаще обычного, и Энид внезапно осознает, что слышит сердцебиение девушки. Это заземляет её сильнее, чем хотелось бы признавать. Уэнсдей прижимает марлю к ране. Её кровь пахнет удивительно сладко, и от этого запаха у Энид всё внутри сжимается от тягучей боли. Она сглатывает слезы, закрепляя повязку. Уэнсдей не вздрагивает, но Энид замечает, что глаза готки подозрительно блестят. — Теперь я, — говорит Уэнсдей, забирая у Энид влажное полотенце для лица. — Ладно, — шепчет блондинка. Она чувствует дыхание Уэнсдей на своей щеке, пока та методично очищает её раны. Они глубокие — еще дюйм вправо, и она могла бы остаться без глаза . — Они заживут через пару дней, — слышит Энид собственный голос. Уэнсдей что-то тихо напевает под нос, стягивая края порезов пластырем. Лицо жжет, но Энид отвлекается на теплые выдохи Уэнсдей. Она думает о том, каково было бы поцеловать её, но Уэнсдей отступает. — У тебя есть еще травмы? — Энид кажется, что голос готки дрогнул. — Честно, я не уверена. Каждая мышца кричит при малейшем движении. Мозг будто распирает череп изнутри, а кожа кажется слишком тесной для тела. — Сними куртку, — приказывает Уэнсдей. Энид краснеет до кончиков ушей. Она не раз представляла себя обнаженной перед Уэнсдей, но точно не в такой обстановке. Она медленно снимает куртку, вздрагивая от прохладного воздуха. Она ловит взгляд Уэнсдей в зеркале: в нем нет ни капли осуждения или брезгливости. Только мягкость. — Повернись. Энид выполняет просьбу и слышит, как Уэнсдей резко втягивает воздух. — У тебя огромная рана на спине. Два глубоких пореза тянутся от левого плеча к правому бедру. Энид видит в зеркале блеск мышечной ткани. Эти раны будут заживать долго. — Прости меня, Энид. — Это не твоя вина, Уэнсдей, — Энид оборачивается и дарит ей слабую улыбку. Уэнсдей бережно очищает края раны. Глядя в зеркало, Энид видит, как нахмурены брови готки. Ей хочется заглянуть в её мысли хотя бы на миг. Вдруг Энид слышит тихий всхлип. Она смотрит в отражение и понимает: плачет не она. Плачет Уэнсдей. — У-Уэнсдей? Ты плачешь? Уэнсдей быстро смахивает слезу и расправляет плечи, глядя на Энид со своей привычной суровостью, которая теперь кажется бесконечно хрупкой. — Я причинила тебе столько боли… — Ты не причинила мне боли, — лжет Энид. По крайней мере, физической. Нож в груди проворачивается глубже. — Ты совсем не умеешь лгать, — шепчет Уэнсдей и собирается уйти. Энид хватает её за запястье. — Уэнсдей, стой. Да, ты бываешь паршивым другом и эгоисткой, но я знаю, что тебе не всё равно. Ты бы не стояла здесь и не обрабатывала мои раны, если бы это было не так! И... — она делает глубокий вдох. — С тобой я чувствую себя менее одинокой, чем за все последние годы. Так что да, ты иногда отстой, но ты - лучший человек, которого я встречала. Уэнсдей замирает, кивает и уходит за чистой одеждой. Слова «Я люблю тебя» тяжелым грузом оседают на языке Энид. Энид ожидала чего угодно: криков радости, слез счастья. Но её мать лишь тяжело вздохнула в трубку. — Я переживаю за тебя, дорогая. — Но я же превратилась! Как ты и хотела! — голос Энид дрожит. — Теперь я переживаю о том, как ты найдешь себе пару. Твоя кузина уже нашла... Энид делает глубокий вдох. В этот момент она чувствует себя невероятно уверенной. — Я не хочу парня, мам. — Что? — мать издает короткий смешок, будто Энид неудачно пошутила. — Я не хочу парня. Я лесбиянка. Тишина на другом конце провода раздавила ту крохотную свободу, что только что зародилась в груди. — Поговорим об этом на каникулах. - Короткие гудки. Энид снова чувствует себя пустой. Через час Уэнсдей находит её у озера. Вещь сидит у готки на плече. — Вот ты где. Мы тебя искали. — Зачем? — Вещь настаивал на маникюре перед отъездом. Он не затыкался. Уэнсдей садится рядом. Вещь перебирается к Энид на колени и нежно гладит её руку. — Ты ведешь себя нормально, что для тебя — ненормально. Я опять что-то сделала? — Нет, Уэнсдей. — Ты говорила с матерью? — Ага. Теперь она одержима поиском «пары» для меня. А я не хочу. Слова «Я хочу тебя» горчат на языке. — Я сказала ей, что я лесбиянка, — выпаливает Энид. Она ждет, что Уэнсдей отстранится с брезгливостью. Но та лишь хмурится. — Твоя мать плохо отреагировала? — Почти никак. Сказала, обсудим дома . — Мои родители справились с этим куда лучше, — замечает Уэнсдей. — Когда я призналась им в своей бисексуальности в шесть лет, они подарили мне нож в честь праздника. Энид замирает. Ревность к чужим понимающим родителям смешивается с внезапной надеждой. — Прости за Тайлера, — только и может выдавить она. — Тайлер мне никогда не нравился в этом смысле. Энид во все глаза смотрит на соседку. Вещь буквально выстукивает по её руке: «Ну же, соедини точки!» — Энид? Можно мне тебя поцеловать? Сердце Энид взрывается. — Пожалуйста. В тот миг, когда их губы встречаются, нож наконец выходит из её груди. Поцелуй нежный, прохлада Уэнсдей смешивается с теплом Энид. Искры бегут по позвоночнику. Энид кажется, что она наконец-то вышла из комы. Она наконец-то может дышать. — Это было нормально? — в голосе Уэнсдей слышится редкий, почти невозможный страх. Энид убирает челку с её глаз. — Можно честно? Я хотела этого с первой недели нашего знакомства. Уэнсдей улыбается. Вторая улыбка за день - Энид готова сделать ей предложение прямо здесь. — Я не хочу, чтобы ты возвращалась домой на лето, — говорит Уэнсдей. — Там тебе не рады. — Я пытаюсь договориться об этом уже два года… — Ты не поняла. Поезжай ко мне. Энид замирает. Слезы сами катятся по щекам. — Я не позволю никому причинить тебе вред, — мягко добавляет Уэнсдей и вытирает её слезы большим пальцем. — Прости, я сегодня слишком эмоциональная... — Я бы тоже была эмоциональной, если бы мне грозило лето в Нью-Джерси. Энид прыскает со смеху. — Это была шутка? Боже, Уэнсдей Аддамс пошутила? Они сидят у озера, сплетя пальцы. Завтра приедет семья Аддамс. — Как ты меня представишь? — волнуется Энид. — У меня только один приличный свитер! — Энид, успокойся. Я представлю тебя как свою девушку. Мои родители сочтут твой свитер вульгарно ярким, но они всё равно тебя полюбят. На следующий день мир становится ярче. Она чувствует себя нужной, когда Гомес крепко обнимает её. Она чувствует себя желанной, когда Мортиша нежно касается её плеча. И она чувствует себя любимой, когда Уэнсдей всю дорогу до дома крепко держит её за руку. (А то, что она сразу попала в смертельную ловушку Пагсли — это уже мелочи.)