Стереть нельзя оставить.

Воздух — холодный, прозрачный, с лёгкой горчинкой осенних листьев — наполняет лёгкие, и Арсений чувствует, как мышцы оживают. Шаг. Ещё шаг. Ритм. Ноги несут его по аллее парка, кроссовки мягко ступают по асфальту, и это ощущение — такое привычное, такое родное — почти заставляет его улыбнуться. Он бежит. Снова бежит. Не быстро, не марафонский темп, а так — в удовольствие, чувствуя, как разогревается кровь, как пульс поднимается до приятных 140 ударов, как воздух обтекает лицо. Деревья по бокам — высокие, старые, с золотисто-багряными кронами. Листья кружатся в воздухе и падают на дорожку, устилая её мягким шуршащим ковром. Где-то вдалеке лает собака, слышатся голоса — мама с коляской, двое парней с самокатами, старушка на скамейке с книгой. Всё так нормально. Так по-человечески. Арсений не помнит, когда в последний раз бегал. В последний раз по-настоящему, не в реабилитационном зале, не под присмотром врачей. Просто бежал, потому что хотелось. Потому что тело требовало. Он делает глубокий вдох и ускоряется — чуть-чуть, проверяя рёбра. Не болят. Таз не ноет. Всё работает. Всё зажило. Когда я успел выздороветь? — мелькает мысль, но он её отгоняет. Не хочется думать. Хочется бежать. Парк знакомый. Он знает каждый поворот этой аллеи — вот здесь, за поворотом, скамейка, где они с Аленой однажды сидели до самого закрытия, и он читал ей вслух стихи, а она смеялась и говорила, что он дурак. Вот тут — фонтан, уже выключенный на зиму, с кучей монеток на дне. А вон там — старый дуб, на котором они вырезали инициалы. Инициалы. Арсений сбавляет шаг, подходит ближе. Кора шершавая, холодная под пальцами. Он водит рукой по стволу, ища знакомые буквы. А+А. Арсений и Алена? Или Арсений и… кто? Он не может вспомнить. Картинка расплывается, как акварель под дождём. Дальше — тропинка, ведущая к выходу из парка. Арсений сворачивает туда, потому что знает — через пять минут будет его дом. Старая девятиэтажка в спальном районе, с облупившейся краской на подъезде и вечно сломанным домофоном. Он заходит в подъезд. Тихо, пахнет сыростью и кошками. Лифт не работает — как обычно. Четыре этажа пешком. Квартира — его. Он помнит каждую царапину на двери, помнит, как скрипит замок, если повернуть ключ не до конца. Внутри — полумрак. Утро только начинается, солнце ещё не пробилось сквозь плотные шторы на кухне. Арсений нагибается, чтобы снять кроссовки. Пальцы дрожат — от усталости после бега? Или от чего-то другого? И вдруг — боль. Острая, жгучая — кто-то хватает его за волосы и резко тянет вверх. Арсений не успевает вскрикнуть — только хрипит, когда затылок встречается со стеной. Удар. Перед глазами вспыхивают искры. В коридоре темно — света нет, и он не видит лица. Только силуэт — темный, плотный, стоящий слишком близко. Пальцы в волосах не отпускают — сжимаются сильнее, и Арсений чувствует, как несколько прядей вырываются с корнем. — Ты где был? — голос — низкий, злой, знакомый. Но Арсений не может понять, чей. — Я… бегал. Просто бегал, — голос срывается, звучит жалко, виновато. Он и правда виноват — он всегда виноват, хотя не понимает, в чём. — Бегал, — повторяет голос. — А ночью? Где ты был ночью? — Дома. Я был дома. Я никуда не… Удар о стену. Второй раз. Голова трещит, и ноги подкашиваются. Арсений оседает на пол, но хватка в волосах ослабевает — его отпускают, и он падает лицом вниз, больно ударяясь локтями о паркет. — Врёшь. Пинок под ребра. Арсений сворачивается калачиком, закрывая голову руками, но второй удар находит живот — там, где нет защиты. — Я не вру, — шепчет он, задыхаясь. — Я правда бегал. Я никуда не ходил. Я не… — Заткнись. Третий удар. Темнота заливает глаза, и последнее, что он слышит — собственный хрип и чужое тяжелое дыхание. *** Арсений просыпается с криком. Палата. Белые стены. Пахнет хлоркой. Рядом — кто-то есть, и Арсений дёргается, отползая к изголовью, пока не понимает: это Антон. Антон стоит у кровати, бледный, с испуганными глазами. В руках — лоток со шприцами, но он его опустил, и теперь просто смотрит — растерянно, тревожно. — Арс, — голос мягкий, осторожный. — Ты в больнице. Ты в безопасности. Арсений пытается отдышаться. Сердце колотится где-то в горле, пульс бешеный, рубашка промокла насквозь. Он проводит ладонью по лицу — она дрожит. — Что… — он сглатывает. — Что случилось? — Ты кричал во сне. Я зашёл — ты не просыпался. Я тряс тебя, звал, а ты… — Антон замолкает, и Арсений замечает, как дрожат его руки. — Ты плакал. Во сне. Плакал. Арсений трогает щёку — мокрая. Правда. — Мне приснилось, — говорит он тихо. — Что я бегал. В парке. А потом пришёл домой, и… Он замолкает. В горле встаёт ком. — И кто-то меня бил, — договаривает он шёпотом. — По голове. Под рёбра. В живот. Я не видел лица. Только слышал голос. Антон садится на край кровати — осторожно, не касаясь, но близко. — Что он говорил? — Спрашивал, где я был ночью. Не верил, что я бегал. И называл меня… — Арсений зажмуривается, пытаясь вспомнить. — Никак не называл. Просто говорил, что я вру. Повисает тишина. Антон смотрит на него — и в его глазах Арсений читает что-то, чего раньше не замечал. Страх? Нет, не страх. Знание. Какое-то горькое, тяжёлое знание. — Память может возвращаться через сны, — наконец говорит Антон. — Врачи говорят. Подсознание иногда выдает то, что сознание блокирует. — Ты думаешь, это был не просто кошмар? — Я не знаю, — Антон качает головой. — Но если это воспоминание… то человек, который тебя бил, — он делает паузу, подбирая слова, — этот человек до сих пор рядом. Арсений смотрит на него. На кудри, на зелёные глаза, на браслеты, сползающие по запястью. — Ты о Владе. Антон не отвечает. Но его молчание — громче любых слов. *** Проходит два дня. Арсений почти не спит — боится увидеть тот же сон. Ест через силу — еда кажется безвкусной. Разговаривает с Антоном — и только с ним, потому что Влад не появлялся после той сцены с врачом. На второй день после кошмара Арсений сидит в кресле у окна и смотрит на дождь, который барабанит по стеклу. И вдруг — картинка. Мельком. На секунду. Лицо. Светлый ёжик. Карие глаза-бусинки. Тёмные ресницы. Влад. Сердце пропускает удар. Арсений замирает, вцепившись в подлокотники. — Нет, — шепчет он. — Нет, не может быть. Но память — или то, что он принимает за память — не спрашивает разрешения. Она показывает снова: рука, сжимающая его волосы. Татуировки, мелькнувшие в темноте коридора. Голос — злой, требовательный, неузнаваемый по сравнению с тем, как Влад говорит с ним в палате. «Ты где был?» Арсений закрывает глаза. Тело помнит — оно сжимается в ожидании удара, хотя рядом никого нет. Это правда? Или моё больное воображение дорисовало то, чего не было? Он не знает. Не может знать. Врачи говорили, что амнезия — сложная штука. Что мозг может выдумывать. Что сны не всегда являются воспоминаниями. Но его тело. Его чёртово тело, которое шарахается от Влада, которое не даёт себя обнять — оно знает то, чего не знает голова. — Блядь, — выдыхает Арсений и утыкается лицом в ладони. Через час он берёт телефон — тот самый, новый, восстановленный Владом — и набирает номер. — Алло? — голос Влада звучит удивлённо. Арсений почти никогда не звонит первым. — Влад. Привет. — Голос предательски дрожит. — Меня выписывают послезавтра. Молчание. — И? — осторожно спрашивает Влад. — И… я не помню, где я живу. Не помню, есть ли у меня квартира. Вообще ничего. — Арсений мнётся. — Мне некуда идти. Вздох на том конце провода. Длинный, тяжёлый. — Ты живёшь у меня, Арс. Последние полгода. Ты переехал ко мне, когда твою хату продали. Продали? Арсений хочет спросить, кому, зачем, почему, но не спрашивает. — Ты сможешь меня забрать? — тихо просит он. — Конечно, — Влад отвечает слишком быстро. — Я приеду. Во сколько выписка? — В десять. — Буду. И кладёт трубку. Арсений смотрит на тёмный экран и чувствует, как внутри разрастается холод. Он только что позвал в свою жизнь человека, который, возможно, бил его. Или не бил. Или бил, но он сам виноват. Или не виноват. Он не знает ничего. Абсолютно ничего. *** День выписки — серый и промозглый. Арсений сидит на кровати, полностью одетый в вещи, которые принёс Влад накануне — джинсы, свитер, кроссовки. Всё чужое. Всё не его. Он смотрит на пустую тумбочку, на разбитый старый телефон, который так и остался лежать — Влад сказал, что в нём нет смысла, данные все перенесены. Арсений не спорил. Ему всё равно. Дверь открывается, и входит Антон. Не с лотком, не с медикаментами — просто так. В джинсах и свитере, без формы. Арсений впервые видит его в обычной одежде, и от этого зрелища перехватывает дыхание. Антон — он… красивый. Не той постановочной красотой, которой брызжут обложки глянца, а настоящей. Живой. Кудри падают на лоб, зелёные глаза светятся, и на щеках — едва заметные ямочки, когда он улыбается. Улыбается грустно, но тепло. — Пришёл попрощаться, — говорит Антон, останавливаясь в дверях. — Формально ты уже не мой пациент. — Формально, — повторяет Арсений. Он чувствует, как к горлу подкатывает ком. — Спасибо тебе. За всё. — Не за что, — Антон пожимает плечами и делает шаг в палату. Оглядывается — Влада ещё нет. — Слушай… Он достаёт из кармана джинсов маленький клочок бумаги, сложенный вчетверо, и протягивает Арсению. — Мой номер. Личный. — Антон смотрит прямо в глаза — серьёзно, без тени улыбки. — Звони в любое время. По любому поводу. Если будет страшно. Или плохо. Или просто захочешь поговорить. Арсений берёт бумажку. Пальцы чуть заметно дрожат. — Спасибо, — говорит он. — Я… я позвоню. Он не уверен, что это правда. Но бумажку прячет в карман джинсов — быстро, машинально, чувствуя, как она греет бок. Антон кивает и делает шаг назад — к выходу. — Береги себя, Арсений. — Ты тоже, Антон. И он уходит — высокий, чуть сутулый, браслеты тихо позвякивают на запястьях. Арсений смотрит ему вслед, и внутри что-то обрывается. Как будто последняя ниточка, связывающая его с чем-то настоящим, вот-вот лопнет. *** Влад приезжает ровно в десять. Он в чёрной куртке, с пакетом одежды и обувью. — Готов? — спрашивает он с порога. Улыбается — той самой улыбкой, которая не трогает глаз. — Готов, — Арсений поднимается. Таз ещё ноет, но он не подаёт вида. Влад забирает его скудные пожитки — пакет с сменкой, старой одеждой, документами — и идёт к выходу, даже не предложив помочь. Арсений плетётся следом, опираясь на стену в коридоре, потому что ноги ещё не до конца слушаются. В машине — чёрном седане, который Арсений не помнит — пахнет освежителем и сигаретами. Влад заводит двигатель, и они выезжают с больничной парковки. Арсений смотрит в окно на серые дома, мокрый асфальт, редких прохожих с зонтами. Рука в кармане сжимает бумажку с номером Антона. — Что там у тебя? — вдруг спрашивает Влад, косясь на его карман. — Ничего, — Арсений убирает руку. — Так, рецепт. Влад хмыкает, но не лезет. И Арсений выдыхает — пока. Они едут молча. Мимо парков, мимо торговых центров, мимо знакомых-незнакомых улиц. И Арсений смотрит и не узнаёт ничего. Куда ты меня везёшь? — хочет спросить он. Но не спрашивает. Боится ответа. Кто-то уже выбрал за него и стер все, что могло хоть как-то прояснить ситуацию.