Трещины на ферзе

Автобус был под стать погоде — такой же серый, замызганный и безнадежный. Он кашлял дизелем на каждой кочке, разбрызгивая из-под колес жидкую октябрьскую грязь, и уносил Антона Шастуна всё дальше от города, в сторону областного интерната с пафосным, совершенно неподходящим названием «Новая заря». Антон сидел, вжавшись плечом в холодное стекло. Для своих шестнадцати он был до нелепости высок — почти два метра нескладной, угловатой фигуры, которую даже просторная черная толстовка не могла скрыть, а лишь подчеркивала. Русые кудри, давно не знавшие расчески, торчали в разные стороны, как сухая трава на ветру. Под впалыми щеками резко обозначились скулы, а серо-зеленые глаза, обрамленные белесыми ресницами, смотрели не в окно, а куда-то сквозь него, в серую пустоту. Месяц. Прошел ровно месяц с тех пор, как родителей не стало. Похороны остались в памяти смазанным пятном: запах мокрой земли, искусственных цветов и чужие, липкие от сочувствия руки. Опека сработала быстро — сначала временный приют, затем казенные бумаги и, наконец, билет в один конец до «Новой зари». Он машинально ковырнул обтрепавшийся манжет толстовки. Под тканью, чуть выше запястья, пряталась нежная, еще розоватая сетка старых шрамов и пара свежих, стянутых коркой. Эта привычка появилась задолго до аварии, года три с половиной, как странный, извращенный способ заземлиться, когда тревога начинала выжигать грудную клетку изнутри. Сейчас тревоги не было. Была только звенящая, всепоглощающая пустота. Тильт. Глубокий, черный, в котором не было сил даже на то, чтобы поднести лезвие к коже. Вторую неделю он почти ничего не ел. Только пил воду из-под крана, когда тошнота от голода становилась невыносимой. Интернат встретил его запахом — смесью хлорки, подгоревшей каши и старого линолеума. Комендантша, женщина с лицом человека, уставшего от чужих детей, равнодушно сунула ему ключ и махнула рукой в сторону лестницы, не удостоив даже дежурной улыбки. Комната на четверых. Антон толкнул дверь и на мгновение замер на пороге. Первое, что он увидел, — длинный темный хвост, торчащий с макушки, как антенна у любопытного зверька. Обладатель хвоста сидел на кровати, скрестив ноги, и без малейшего стеснения разглядывал вошедшего. — О, пополнение, — громко, с какой-то хулиганской хрипотцой, заявил он. — Ты чей? Как звать-то? Антон моргнул. Он ожидал тишины или показного равнодушия, но не этого нахрапа. — Сергей, дай человеку зайти, — раздался спокойный голос от окна. Второй парень сидел на подоконнике с книжкой в руках. Круглолицый, в очках с толстыми линзами, он выглядел так, будто его случайно занесло в эту казенную обитель из какой-то уютной домашней библиотеки. — Я Дима, — представился он, чуть приподняв книгу в знак приветствия. — Позов. А этот громкий — Сергей Матвиенко. Ты не пугайся, он просто глотку с утра не драл, вот и орет. Антон перевел взгляд с одного на другого. В горле пересохло. Говорить не хотелось. Слова казались тяжелыми, липкими комьями глины. — Антон, — буркнул он, глядя в пол. Больше он ничего не добавил. Прошел к свободной кровати, застеленной казенным серым бельем, и, не раздеваясь, рухнул лицом к стене. Панцирная сетка жалобно скрипнула под его почти двухметровым весом. Сил хватило только на то, чтобы дышать. Вдох. Выдох. И снова вдох. В ушах стучала кровь, заглушая приглушенный шепот соседей. Вечером, когда по коридору разнесся звонок на ужин, Сергей подошел к его кровати и потряс за плечо. — Эй, Антох, вставай. Жрать дают. Макароны, правда, как резина, но компот ничего. Антон даже не пошевелился. — Не хочу. Сергей переглянулся с Димой. Тот снял очки, протер их краем футболки и внимательно посмотрел на сгорбленную спину новенького. Потом тихо сказал: — Оставь его, Серёж. Пошли. Они вышли, тихо прикрыв за собой дверь. В коридоре Сергей пихнул Диму локтем в бок и, понизив голос, спросил: — Ты видел его глаза? Он вообще живой? Дима надел очки и, поправив их на переносице, покачал головой: — Живой. Но совсем плохой. Очень плохой. Антон лежал, слушая, как затихают шаги в коридоре. В «Новой заре» было темно и тихо. Так же темно и тихо, как у него внутри. Он закрыл глаза, надеясь, что сон придет и заберет его отсюда хотя бы на пару часов. Но сон не шел. Пришла только привычная, глухая боль в пустом желудке и мерный стук сердца, отсчитывающий секунды до нового, такого же серого и ненужного дня. (Извините что так мало. Следующая глава будет гораздо больше)