Исповедь у разбитых Царских врат

Глава 3. Снег, музыка и рассвет Тридцать первого декабря Рита проснулась с ощущением, что этот год заканчивается слишком быстро. Она ещё не успела ничего понять, ничего решить, ничего почувствовать — а уже надо загадывать желания под бой курантов и жечь бумажку с написанным на пепле. Эмилия пришла к ней днём, чтобы вместе собирать вещи на реколекции. — Ты взяла тёплые носки? — спросила Эмилия, вываливая содержимое своего рюкзака на кровать Риты. — Взяла. — А плед? — Зачем мне плед? — Не знаю. Вдруг пригодится. Я беру. Эмилия была из тех людей, которые собираются в поездку так, будто едут на месяц в тундру. Рита — наоборот: джинсы, две футболки, зубная щётка и зарядка. Всё. — Ты не боишься? — спросила Эмилия, складывая свитера стопкой. — Чего? — Четыре дня в одном месте с кучей людей. С ним. Рита сделала вид, что не поняла, о ком речь. — С кем? — Ты знаешь с кем. — Эмиль, прекрати. Он просто дьякон. Который хорошо говорит проповеди. И у которого красивый голос. Всё. — Ага, — усмехнулась Эмилия. — Конечно. Всё. Они ещё час спорили о том, брать ли с собой настольные игры (Рита: «Там будут свои», Эмилия: «А вдруг не будет?»), потом помирились за чашкой чая, и Рита проводила подругу до двери. — Завтра в четыре у костёла, — напомнила Эмилия. — Не опаздывай. — Я никогда не опаздываю. — Ты всегда опаздываешь. — Это разные вещи. Эмилия закатила глаза и ушла. А Рита осталась стоять посреди комнаты, глядя на собранный рюкзак, и вдруг поймала себя на мысли, что считает часы до завтрашнего вечера. Не потому, что ждёт реколекции. Не потому, что ждёт молитв и конференций. А потому, что там будет он. И это было страшно. Потому что она пока не знала, что именно её пугает — возможность оказаться с ним рядом или возможность понять, что это ничего не значит. --- Первого января в четыре часа дня Рита стояла у входа в костёл, переминаясь с ноги на ногу. Мороз щипал щёки, изо рта валил пар. Эмилия подошла с двумя термокружками чая. — Держи. Грейся. — Ты моя спасительница. — Знаю. Вокруг собирались знакомые и незнакомые лица. Саня появился с большим рюкзаком и термосом наперевес. Ксёндз Денис пересчитывал людей по списку. Ирина, руководительница хора, раздавала ноты — «на случай, если захотите попеть на адорации». А потом пришёл он. Мартин был в тёмно-синей куртке, шапке и огромных зимних ботинках. Без сутаны, без альбы — просто молодой парень, который нёс пакет с чипсами и две двухлитровые бутылки колы. Рита почему-то засмеялась. — Что? — спросила Эмилия. — Ничего. Просто он похож на обычного человека. Без всей этой… церковности. — Он и есть обычный человек, — напомнила Эмилия. — Знаю. Но почему-то я постоянно забываю. Их посадили в два микроавтобуса. Рита оказалась в одном с Эмилией, Катей, Настей, Пашей и Колей. Мартин поехал во втором — с Саней, ксёндзом Денисом, Флейтой и остальными парнями. Дорога до Трокелей заняла полчаса. За окном мелькали заснеженные поля, чёрные ленты рек, редкие деревья. Рита смотрела в окно и слушала, как Эмилия и Настя обсуждают, кто с кем будет жить. — Говорят, домики по десять комнат, — рассказывала Настя. — Нас, девчонок, много, так что в некоторых комнатах будет по четыре человека. — А парни? — Отдельно. В соседнем домике, кажется. — А дьякон? — спросила Эмилия, и Рита почувствовала, как подруга смотрит на неё. — Дьякон с парнями, конечно, — пожала плечами Настя. — Он же не монашка. Рита ничего не сказала. Продолжала смотреть в окно, хотя за окном уже почти ничего не было видно — сумерки сгущались. --- Трокели оказались маленькой деревушкой вдали от города. Домики стояли вокруг костёла — деревянные, уютные, с крыльцами и резными наличниками. Снег лежал повсюду, хрустел под ногами, и воздух был таким чистым, что кружилась голова. — Красиво, — выдохнула Рита, выходя из автобуса. — Ага, — согласилась Эмилия. — Только холодно. Их заселили в домик под названием «Пасторатка» — старый деревянный дом, переделанный под общежитие для молодёжи. Внутри пахло деревом и ладаном. На первом этаже была общая гостиная с камином, кухня и две комнаты. На втором — остальные восемь. Рита и Эмилия получили комнату на втором этаже, в конце коридора. Маленькую, но уютную. Двухъярусная кровать стояла у окна, за которым виднелся лес. Эмилия сразу залезла наверх. — Я боюсь высоты, — соврала она. — Ты не боишься высоты. — Я боюсь, что ты будешь ворочаться и меня укачает. Рита рассмеялась и бросила рюкзак на нижнюю полку. В соседней комнате поселились Маша, Полина, Габриэлла и Катя. Рита заглянула познакомиться. Габриэлла оказалась высокой, стройной, с голубыми глазами и доброй улыбкой. Она помогала Маше распаковывать вещи и всё время спрашивала, не замёрзла ли кто. — Выпьете чаю? — предложила Габриэлла, когда Рита представилась. — Спасибо, может, потом. В другой комнате, через одну от них, жила Ксюша — одна. Ей почему-то выделили отдельную комнату, и она ходила с таким видом, будто это её личная резиденция. — Ксюша попросила, — шепнула Катя. — Сказала, что не высыпается, если кто-то храпит. — А кто храпит? — удивилась Рита. — Никто. Но она боится. Рита не стала углубляться. Самое интересное она узнала от Насти, которая прибежала через пять минут с огромными глазами. — Вы знаете, кто живёт в конце коридора? — выпалила она, едва переводя дыхание. — Кто? — Дьякон Мартин, Флейта и Саня. — В одном домике с нами? — Эмилия побледнела. Или покраснела — в полумраке коридора было не разобрать. — В одном. Комната тьютора — в конце коридора, прямо напротив лестницы. Рита почувствовала, как что-то ёкнуло внутри. Но вида не подала. — Ну и что? — сказала она равнодушно. — Главное, чтобы туалет был не на улице. — Туалет внизу, — успокоила Настя. — Тёплый. --- Ужин был в столовой при костёле — суп, гречка с котлетой, компот. Всё по-домашнему, вкусно и сытно. Рита сидела между Эмилией и Катей, слушала, как Паша рассказывает байки из своей жизни, и впервые за долгое время чувствовала себя… спокойно. Без школы. Без оценок. Без маминых вопросов «кем ты хочешь стать». Просто вечер, еда и люди, которым не нужно ничего доказывать. После ужина всех позвали в большой зал на вечер игр. — Сегодня знакомимся и расслабляемся, — объявил ксёндз Денис. — Завтра будет серьёзно, а сегодня — играем. Играли в мафию. Рита никогда не была фанаткой этой игры — слишком много вранья, слишком много актёрства. Но когда ведущим назначили Мартина, она вдруг заинтересовалась. — Город засыпает, — говорил он низким голосом, и в зале становилось тихо. — Просыпается мафия. Рита вытянула карточку мирного жителя и всю игру просто наблюдала. За Мартином. За тем, как он улыбается, когда кого-то убивают. Как хмурится, когда мафия выигрывает. Как поправляет очки (у него были очки — Рита не заметила их раньше, потому что в костёле он их не носил). Он часто, почти незаметно, подсаживался к ней. Не специально — так, будто искал свободное место, а свободным оказывалось только рядом с Ритой. — Ты почему не играешь? — спросил он однажды, когда она выбыла в первом же круге. — Не люблю врать. — А мафия — это не про враньё. Это про стратегию. — Всё равно. Он посмотрел на неё с тем любопытством, которое она уже начала узнавать. — А во что ты любишь играть? — В крокодила. Там честно. Или нет, — поправилась она. — Там понятно, кто что показывает. — Тогда сыграем в крокодила, — сказал Мартин и пошёл договариваться с ксёндзом Денисом. Через десять минут весь зал играл в крокодила. Рита показывала слово «верблюд» — изобразила горб, длинную шею, плевок. Все смеялись. Мартин, сидевший в зрителях, смеялся громче всех. А Эмилия в это время сидела рядом с Саней. Они обсуждали правила, спорили, кто лучше показывает, и случайно касались плечами. Саня — всегда такой серьёзный, почти робот — вдруг улыбнулся шутке Эмилии. Улыбнулся так, что стало понятно: он тоже её замечает. — Тебе идёт улыбаться, — сказала Эмилия, и Саня покраснел. — Спасибо. Вам… тебе тоже. Переход на «ты» случился сам собой. Рита заметила это краем уха и внутренне порадовалась за подругу. В конце вечера была адорация в костёле. Все пели — хор, молодёжь, даже ксёндз Денис подпевал с амвона. Рита стояла на клиросе, рядом с Эмилией и Настей, и чувствовала, как голос разливается по телу теплом. Не от Бога — она по-прежнему не была уверена в Боге. От музыки. От того, что вокруг поют красивые люди, и она с ними заодно. После адорации Мартин подошёл к хору. — Вы сегодня отлично спели, — сказал он, но смотрел почему-то только на Риту. — Особенно… все. Все очень старались. Заминка в полсекунды. Эмилия её заметила. Рита — нет. — Спасибо, дьякон Мартин, — ответила Ирина за всех. Разошлись по комнатам уже за полночь. Эмилия и Рита не спали — лежали в темноте, слушали, как за окном воет ветер. — Рит, — сказала Эмилия сверху. — Мм? — Мне кажется, мне нравится Саня. Рита улыбнулась в подушку. — Я заметила. — Правда? А я думала, что скрываю. — Ты улыбаешься каждый раз, когда он входит в комнату. Это сложно не заметить. Эмилия вздохнула. — Он такой… странный. Серьёзный, молчаливый. Но когда он улыбается — у меня сердце останавливается. — Это называется симпатия, — сказала Рита. — Или даже влюблённость. — Думаешь? — Уверена. Эмилия помолчала. Потом сказала: — А ты заметила, как дьякон смотрит на тебя? Рита замерла. — Как? — Ну… внимательно. Подсаживается к тебе, спрашивает что-то. На адорации смотрел только на тебя, когда хвалил хор. — Тебе показалось. — Мне не показалось. Я же вижу. — Эмиль, он дьякон. Ему нельзя. — Я знаю. Но это не значит, что он не может смотреть. Рита не нашлась, что ответить. Она перевернулась на бок, укрылась одеялом с головой и сделала вид, что засыпает. Но не спала долго. Думала. О его взгляде. О том, как он подсаживался. О том, как смеялся над её верблюдом. «Показалось», — убеждала она себя. «Просто показалось». Но внутри что-то шевелилось. Не любовь. Не влюблённость. Просто… осознание. Что он её видит. Не как прихожанку. Не как девушку с хора. А как Риту. И это было страшно. --- Второе января началось с молитвы в костёле. Рита стояла на клиросе, сонная, зевающая, но когда запели — проснулась. Голос сам находил нужные ноты, тело расслаблялось, мысли успокаивались. После завтрака (каша, бутерброды, чай) Ирина объявила свободное время. — Идите гулять, дышите воздухом. Через час — подготовка к Имше. Молодёжь высыпала на улицу. Снег скрипел под ногами, солнце слепило глаза. Кто-то начал лепить снеговика, кто-то просто стоял и разговаривал. А потом Паша кинул снежок в Ксюшу. Ксюша взвизгнула, кинула в ответ — и началась битва. Рита, никогда не умевшая сидеть на месте, слепила снежок и огляделась в поисках цели. Увидела Мартина. Он стоял в стороне, разговаривал с ксёндзом Денисом, улыбался чему-то. Рита прицелилась. Кинула. Снежок попал прямо в спину Мартина. Он обернулся. Увидел её — с красными от мороза щеками, с торчащими из-под шапки волосами, с сияющими глазами. — Ты пожалеешь, — сказал он, и Рита, не дожидаясь возмездия, сорвалась с места и побежала. Она бежала по снегу, смеясь, не разбирая дороги. Мартин бежал за ней — не быстро, но уверенно. Догнал у забора, схватил за талию и повалил прямо в сугроб. Снег посыпался за шиворот. Рита завизжала от холода и смеха одновременно. — Сдаюсь! — крикнула она, когда Мартин начал кидать в неё снегом. — Сдаюсь, простите! — Не-а, — сказал он. — За такое не прощают. Но он уже смеялся. Настоящим смехом — не официальным, не сдержанным. Смеялся так, что вокруг собрались зрители. — Дьякон Мартин, вы нарушаете субординацию! — крикнул Паша. — Здесь нет дьякона, — ответил Мартин, помогая Рите встать. — Здесь просто Мартин. Рита отряхнулась. Снег был везде — в волосах, за пазухой, в ботинках. Но она не чувствовала холода. Только тепло — от бега, от смеха, от того, как он держал её за руку, помогая подняться. — Ты в порядке? — спросил он тихо, чтобы никто не слышал. — В полном, — ответила она. — А вы? — Я — да. Но теперь у меня весь снег внутри куртки. — Справедливость восторжествовала. Он улыбнулся. Отряхнул её шапку от снега. И отошёл — быстро, как будто испугался, что останется дольше, чем можно. Эмилия, наблюдавшая за этой сценой из-за спины Сани, переглянулась с ним. — Они… — начала она. — Знаю, — сказал Саня. — Но не говорите ничего. Пожалуйста. — Не скажу. А ты? — Я умею молчать. --- После Имши и обеда всех позвали на конференцию. Мартин стоял перед залом — в чёрной сутане, с Библией в руках. Но говорил не о Боге. О любви. — Многие из вас думают, что любовь к ближнему — это главная заповедь, — начал он. — И это правда. Но есть одна проблема: вы не можете любить ближнего, если не любите себя. Рита навострила уши. — Я не говорю о гордыне. Не о самовлюблённости. Я говорю о принятии. О том, чтобы смотреть в зеркало и не отворачиваться. О том, чтобы прощать себе ошибки. О том, чтобы перестать называть себя глупым, некрасивым, недостойным. Он говорил два часа. Рита не заметила, как пролетело время. Он рассуждал о психологии, о теологии, о философии — его голос лился ровно, спокойно, убедительно. — Когда вы говорите «я себя ненавижу», — сказал он под конец, — вы говорите Богу: «Ты ошибся, когда создавал меня». А Бог не ошибается. Рита сидела и слушала, и внутри неё что-то щёлкало. Она часто считала себя некрасивой. Недостаточно умной. Недостаточно хорошей. Но сейчас, глядя на Мартина, слушая его слова, она вдруг подумала: «А что, если он прав? Что, если я могу просто… быть?» После конференции к нему подошли многие. Рита не решилась — слишком много людей. Но она поймала себя на мысли, что хочет поговорить с ним. Не о правилах. Не о церкви. О том, что он говорил. --- Вечером снова были игры. Кто-то играл в уно, кто-то читал Библию в углу, а Егор принёс гитару. — Песни? — спросил он. — Песни! — заорал Паша. Сели в круг. Полина нашла какую-то коробку и отбивала ритм. Влад и Влад-Флейта подпевали. Маша сидела рядом с Егором и иногда трогала его за руку — просто так, для тепла. Пели молодёжные песни — простые, светлые, о любви, о дороге, о надежде. Рита подпевала, но думала о другом. О проповеди. О том, как Мартин говорил о принятии себя. О том, что она, кажется, никогда себя не принимала. Когда песня закончилась, она встала. — Дьякон Мартин, — сказала она, подходя к нему. — Можно вопрос? — Конечно. Отошли в угол. Рита мялась, подбирала слова. — Вы сегодня говорили о любви к себе. И о том, что мы не можем любить ближнего, если не любим себя. Но как понять, любишь ли ты себя? Есть какой-то… тест? Мартин посмотрел на неё внимательно. — Хороший вопрос. — Он задумался. — Наверное, тест такой: когда вы остаётесь одни, вы радуетесь этому или боитесь? Когда смотрите в зеркало, вы видите друга или врага? Когда ошибаетесь, вы говорите себе «бывает» или «какая же ты дура»? Рита промолчала. Потому что часто говорила второе. — Я так и думал, — тихо сказал Мартин. — Ты слишком строга к себе, Рита. Я это вижу. Она подняла глаза. Он стоял близко — слишком близко для дьякона и прихожанки. — Как вы… — начала она, но не договорила. — Ужин! — закричал кто-то из кухни. — Все к столу! Мартин отступил на шаг. Улыбнулся — виновато, как будто его поймали на чём-то запретном. — Продолжим позже, — сказал он. — Если хочешь. — Хочу, — ответила Рита. --- После ужина была ночная адорация — долгая, тихая, с чтением Библии и песнями. Рита пела на клиросе, но мысли её были далеко. Она смотрела на Мартина, который стоял у алтаря, и не могла понять: это она выдумывает или он действительно смотрит в ответ? Адорация закончилась около полуночи. Все разошлись по комнатам. Эмилия рухнула на кровать и уснула за минуту — сказалась усталость. А Рита не спала. Она лежала на нижней койке, смотрела в потолок и слушала, как тихо дышит Эмилия сверху. Мысли не уходили. Проповедь. Снежки. Его взгляд. Вопрос о любви к себе. В четыре утра она сдалась. Тихо оделась, накинула куртку поверх пижамы, взяла плед с кровати и выскользнула в коридор. На улице было темно, холодно, но небо уже серело — где-то там, за лесом, начинался рассвет. Рита села на крыльцо, закуталась в плед и уставилась вдаль. Думала. О себе. О том, кто она есть. О том, почему ей так трудно принимать себя. А потом услышала шаги. Она резко обернулась. На пороге стоял Мартин — в той же куртке, что днём, без шапки, с растрёпанными волосами. — Ты тоже не спишь? — спросил он. — Не спится. — Можно сесть? — Да. Он усмехнулся и сел рядом. Не слишком близко — но и не далеко. — О чём думаешь? — спросил он. — О том, что вы говорили днём. О любви к себе. — И? — И я не уверена, что люблю. Себя. — Рита посмотрела на него. — Как вы поняли, что любите себя? Мартин молчал долго. Смотрел на лес, на серое небо, на снег. — Я не уверен, что понял, — сказал он наконец. — До сих пор. Но я учусь. — Как? — Перестал сравнивать себя с другими. Перестал думать, что я должен быть идеальным. Позволил себе ошибаться. — А если ошибка слишком большая? — Тогда я вспоминаю, что Бог прощает. И я должен простить себя тоже. Рита вдохнула холодный воздух. — Вы поэтому хотите стать ксёндзом? Чтобы прощать? Он улыбнулся. — Нет. Это началось раньше. В детстве. — Расскажите. И он рассказал. О том, как бабушка впервые привела его в костёл. О том, как ему показалось, что это небо спустилось на землю. О том, как он дома проводил Имшу для братьев и сестёр — надевал на себя простыню, читал молитвы по книжке, а они притворялись прихожанами. — Я тогда понял, — сказал Мартин, — что хочу быть там. У алтаря. Не ради власти, не ради статуса. А потому что это единственное место, где я чувствую себя… нужным. Настоящим. — А сейчас? — спросила Рита. — Вы всё ещё так чувствуете? Мартин посмотрел на неё. Долго. Тяжело. — Сейчас — сложнее, — сказал он. — Потому что появились вещи, которые меня отвлекают. — Какие вещи? Он не ответил. Протянул руку, взял её ладонь — холодную, маленькую — и сжал. — Не спрашивай, — попросил он. — Пожалуйста. Она не спросила. Они сидели так до рассвета — молча, держась за руки. Иногда он что-то рассказывал о семинарии, о друзьях, о любимых книгах. Иногда она смеялась его шуткам. Иногда они просто молчали. А когда небо на востоке загорелось розовым, Мартин отпустил её руку. — Нам пора, — сказал он. — Завтра будет долгий день. — Сегодня, — поправила Рита. — Сегодня, — согласился он. Они встали. Мартин посмотрел на неё — на растрёпанные волосы, на уставшие глаза, на плед, который сполз с плеча. — Ты красивая, — сказал он тихо. — Знаешь? Рита не знала. Но сейчас, в розовом свете рассвета, глядя в его голубые глаза, она почти поверила. — Спокойной ночи, дьякон Мартин, — сказала она. — Спокойной ночи, Рита. Он ушёл первым. Она осталась на крыльце ещё на минуту — дышала, сжимала в кулаке тепло его пальцев. Потом зашла в дом. Эмилия спала. Рита забралась под одеяло, закрыла глаза и улыбнулась в темноту. Она всё ещё не была влюблена. Но что-то внутри определённо менялось. --- Третий день начался с молитвы, завтрака и свободного времени. Рита и Мартин делали вид, что ничего не произошло. Он был официальным, она — спокойной. Но иногда их взгляды встречались, и тогда что-то пробегало между ними — искра, которую нельзя было потушить. Эмилия и Саня тем временем сближались. На свободном времени они сели вдвоём на скамейку и говорили о книгах. Саня оказался начитанным — цитировал Достоевского, спорил о Толстом, смеялся над его же шутками. — Ты не похожа на других девушек, — сказал он Эмилии. — Это комплимент? — Да. Ты умная. И не боишься быть собой. Эмилия покраснела. Рита, наблюдавшая из окна, подумала: «Кажется, у нас обеих проблемы». После обеда был волейбол. Зал оказался тёплым, светлым, с высокими потолками. Разделились на команды — парни против девчонок. Рита попала в команду девочек, Мартин — в команду мальчиков. — Не ждите пощады! — крикнул Паша. — Мы и не ждём, — ответила Рита. Играли азартно. Рита оказалась ловкой — прыгала, била, принимала мяч. Мартин играл спокойно, но метко — каждый его удар был точным. — Ты хороша! — крикнул он, когда Рита забила победный мяч в первом сете. — Я знаю! Во втором сете команды перемешали — и Рита оказалась в одной команде с Мартином. Они играли спиной к спине, подавали друг другу мячи, переглядывались без слов. — Твоя подача! — крикнул Мартин, отбивая мяч. — Приняла! Они выиграли. После игры Мартин подошёл к Рите, протянул бутылку воды. — Ты хорошо играешь. — Вы тоже. — На самом деле я не очень, — признался он. — Просто стараюсь не ударить в грязь лицом перед тобой. — Передо мной? — Перед всеми, — быстро поправился он. — Перед молодёжью. Рита не поверила. Но улыбнулась. Эмилия в волейбол не играла — сидела на скамейке с Саней и болела за него. Когда Саня забивал мяч, она хлопала громче всех. Когда ошибался — говорила: «Ничего страшного, бывает». — Ты добрая, — заметил он. — Нет. Просто ты мне нравишься. Она сказала это так просто, как будто говорила о погоде. Саня замер. — Правда? — Правда. Он покраснел. Взял её за руку — первый раз, осторожно, как будто боялся сломать. — Ты мне тоже, — сказал он. — Нравишься. Эмилия улыбнулась. И не убирала руку до конца игры. --- Вечером была пицца. Привезли десять коробок — с разными начинками: маргарита, пепперони, грибная, четыре сыра. Все накинулись на еду как голодные волки. Потом включили фильм — «Очень странные дела». Рита смотрела первые полчаса, но потом ей стало скучно. Она выскользнула из зала, не заметив, что Мартина тоже нет. Эмилия тем временем подвинулась к Сане. Они сидели плечом к плечу, обсуждали сюжет, смеялись над шутками. — Ты боишься монстров? — спросил Саня. — Только тех, которые живут в реальности, — ответила Эмилия. Саня задумался. Потом сказал: — Со мной ты можешь не бояться. Я никому не дам тебя в обиду. Эмилия почувствовала, как сердце забилось быстрее. Но ничего не сказала. Просто положила голову ему на плечо. Они так и сидели — смотрели фильм, но почти не видели экран. --- А Рита тем временем поднялась на второй этаж. Коридор был пуст. Дверь в комнату Мартина — приоткрыта. Она заглянула. Он лежал на кровати, полусидя, облокотившись спиной на подушку. Глаза закрыты. В ушах — наушники. Он не спал — просто слушал музыку и отдыхал. Рита постучала костяшками по двери. --- ...Он открыл глаза. Увидел её. Кивнул — приглашая войти. — Можно? — спросила она шёпотом. — Можно, — ответил он так же тихо. Рита присела на край кровати. Мартин не пошевелился — только чуть сдвинулся, освобождая ей место. — Не спится? — спросила она. — Не хочется. Фильм скучный. — Согласна. Поэтому я и ушла. Он кивнул на наушники. — Хочешь послушать? — А что? — Угадай. Рита взяла один наушник, вставила в ухо. Из динамика лился знакомый, тягучий, низкий голос. Тип O Negative. «Nettie». Она не поверила своим ушам. — Это же… — начала она. — Тип O Negative, — закончил он. — «Nettie». Ты знаешь? — Обожаю эту песню, — выдохнула Рита. — Откуда вы… — Случайно нашёл. На четвёртом курсе семинарии. Один парень с гитарой играл. — Я думала, никто в Беларуси не слушает эту группу. — Думала? — Мартин приоткрыл один глаз, усмехнулся. — Ты, значит, тоже слушаешь? — С четырнадцати лет. Он улыбнулся — широко, искренне, без тени официальности. — Тогда сиди. Слушаем вместе. Он протянул ей второй наушник. Рита вставила его, и они замерли — два человека в маленькой комнате, разделённые сантиметром воздуха, соединённые одной музыкой. Песня шла за песней. Мартин не переключал — просто давал плейлисту течь. Рита узнавала треки: «Love You to Death», «Black No. 1», «Christian Woman». Тяжёлые, мрачные, красивые — такие, под которые хочется закрыть глаза и ни о чём не думать. Она закрыла. Чувствовала, как тепло разливается по телу. Как плечо касается его плеча. Как дыхание становится ровным, спокойным. Она не заметила, когда он заснул. Просто в какой-то момент его голова тяжело опустилась ей на плечо. Рита вздрогнула, открыла глаза. Мартин дышал ровно — ресницы дрожат, губы чуть приоткрыты. — Дьякон Мартин? — тихо позвала она. Никакого ответа. Рита осторожно высвободила плечо. Его голова качнулась вниз — и она, не думая, подхватила её, переложила к себе на колени. Пальцы сами собой запутались в его светлых волосах — мягких, чуть влажных после душа. Она замерла. Что она делает? Он — дьякон. Она — шестнадцатилетняя девушка. Они в одной комнате. Он спит у неё на коленях. Правильный поступок — разбудить. Извиниться. Уйти. Но она не могла. Он выглядел таким беззащитным — без очков, без сутаны, без этой вечной официальной маски. Просто парень, который устал. Который слишком много думает. Который, кажется, тоже ищет ответы на вопросы, которых боится задать. Рита нащупала плед, который лежал в ногах кровати, накрыла его. Сама надела наушники обратно. Музыка продолжала играть — тихо, тягуче, успокаивающе. И она стала гладить его по голове. Сама того не замечая. Пальцы скользили по светлым прядям — медленно, невесомо, как будто она делала это всю жизнь. Мартин во сне вздохнул, чуть повернул голову, уткнулся носом ей в колени. И Рита вдруг поняла: она не хочет, чтобы это заканчивалось. Не потому, что влюблена. Пока нет. А потому, что здесь, сейчас, в этой маленькой комнате, в темноте, под тяжёлую музыку — она чувствовала себя нужной. Не умной. Не красивой. Не правильной. Просто нужной. Она заснула так же незаметно, как и он. Руки в его волосах. Наушники в ушах. Плед, укрывающий их обоих. Тишина. --- Фильм закончился. Эмилия потянулась, зевнула. — А где Рита? — спросила она. — Не знаю, — ответила Настя. — Вышла в туалет и не вернулась. — И дьякона нет, — добавил Паша. Повисла пауза. Эмилия почувствовала, как внутри зашевелилось беспокойство. Не ревность. Не страх. Просто… она знала Риту. Знала, что та способна на странные поступки, когда не думает головой. — Пошли искать, — сказала она. — Может, они просто разговаривают? — предположила Катя. — Тогда почему их нет уже час? Пошли втроём: Эмилия, Настя и Паша. Заглянули в столовую — пусто. В зал для игр — пусто. На улицу — холодно и темно. — Наверх, — сказала Эмилия. На втором этаже горел тусклый свет в конце коридора. Дверь в комнату Мартина была приоткрыта. Эмилия заглянула первой. И замерла. Рита сидела на кровати, прислонившись спиной к стене. На коленях у неё — Мартин. Он спал, укрытый пледом, голова на её коленях, светлые волосы рассыпались по тёмной ткани джинсов. Руки Риты лежали у него на плечах — одна замерла, вторая всё ещё касалась его волос. Наушники свисали на грудь. Они оба спали. — О господи, — выдохнула Настя из-за плеча Эмилии. — Тсс, — шикнула Эмилия. — Не буди. Паша заглянул последним. Увидел. Сделал круглые глаза. И тихо, одними губами, сказал: — Это… это нормально? — Не знаю, — так же тихо ответила Эмилия. — Но выглядит… невинно. — Невинно? Он спит у неё на коленях! — прошептал Паша. — Они оба одеты. И он даже не обнимает её. Просто спит. Эмилия сказала это, чтобы успокоить себя. Потому что внутри неё всё кипело. Не от злости — от волнения. Что скажут другие? Что скажет ксёндз Денис? Что скажет сам Мартин, когда проснётся? — Надо их разбудить, — сказала Настя. — Не надо, — возразила Эмилия. — Пусть спят. Они устали. — А если кто-нибудь ещё увидит? — Не увидят. Мы никому не скажем. В этот момент из-за угла вышли Ксюша, Саня и Габриэлла. — А чего вы тут? — спросила Ксюша громко, по-хозяйски. — Тсс! — зашипели на неё все сразу. Ксюша заглянула в комнату. Увидела. Её лицо сначала вытянулось от удивления, потом — сжалось. Губы поджались, брови сдвинулись. — Что это? — спросила она ледяным голосом. — Это сон, — тихо сказала Эмилия. — Они уснули случайно. — Случайно? — Ксюша, пожалуйста, — вмешался Саня. — Не надо скандала. — Я и не собираюсь, — фыркнула она. Но в её глазах горело что-то нехорошее. Эмилия заметила это. И испугалась. Габриэлла, которая всё это время молчала, мягко положила руку на плечо Ксюши. — Пойдём, — сказала она тихо. — Не нужно мешать. — Я не мешаю. Я просто смотрю. — Ксюша. Габриэлла сказала это так спокойно и твёрдо, что Ксюша не нашлась, что ответить. Она ещё раз взглянула на спящих — долгим, ревнивым взглядом — и развернулась. — Ладно. Но я ничего не обещаю. — И не надо, — ответил Саня. — Просто молчи. Ксюша ушла, громко топая по лестнице. Габриэлла вздохнула. — Она просто… привыкла, что парни обращают внимание на неё. А тут… — А тут дьякон спит на коленях у другой, — закончила Настя. — Понятно. Эмилия достала телефон. — Что ты делаешь? — спросил Паша. — Фотографирую. — Зачем? — На память. Она сделала снимок — осторожно, без вспышки, чтобы не разбудить. На фото Рита спала, приоткрыв рот, рука в волосах Мартина. Мартин — с лицом беззащитного ребёнка, свернувшийся калачиком на её коленях. — Это… странно, — сказал Саня. — Это мило, — поправила Габриэлла. — Это компрометирующее фото, — заметил Паша. — Поэтому мы никому его не покажем, — сказала Эмилия. — Правда? Все кивнули. — А теперь давайте уйдём, — предложила Настя. — Пусть спят. Они вышли из комнаты. Саня аккуратно притворил дверь, оставив щёлочку — чтобы не задохнулись. В коридоре все переглянулись. — Они… — начала Настя. — Не наше дело, — перебил Саня. — Но он же дьякон. — Он человек, — сказала Габриэлла тихо. — И она человек. Иногда люди просто нуждаются в тепле. Эмилия посмотрела на неё с благодарностью. — Ты права, — сказала она. — Пошли на адорацию. Оставим их. Они спустились вниз. По дороге встретили ксёндза Дениса, который шёл из костёла. — А где молодёжь? — спросил он. — Часть на адорации, часть отдыхает, — ответил Саня. — Все в сборе? — Почти все. Ксёндз Денис посмотрел на него долгим, мудрым взглядом. Потом кивнул. — Хорошо. Спокойной ночи. — Спокойной ночи, — ответили хором. Когда он ушёл, Паша выдохнул. — Пронесло. — Ещё нет, — сказала Эмилия. — Ксюша… — С ней я поговорю, — вызвался Саня. — Она послушает. — Ты уверен? — Нет. Но попробую. Они зашли в костёл. Началась адорация — тихая, тёмная, с мерцанием свечей. Эмилия стояла на клиросе, пела, но думала о Рите. И о Мартине. И о том, что эта история, кажется, становится больше, чем просто симпатией. Гораздо больше. --- Конец третьей главы.