Зачем эта показная небрежность?

Болезнь – очень странная штука. Может развиваться очень долго посредством больного горла, сонливости и усталости, или подступить до того внезапно, что перед сном ты чувствуешь себя нормально, а через час голова уже трещит, температура под сорок и снится такая дичь, что боже упаси еще раз увидеть такое.      С детства Матвей был мальчиком слабеньким и болел очень часто, но, со временем, это прошло. Зато теперь, если он заболевал, то выздоравливал быстро и без вмешательства лекарств. Поэтому сейчас, когда Крименов в очередной раз свалился на ровном месте, а встать было задачей поистине непостижимой, Матвей подумал: «Посплю, и пройдет».             Крименов кое-как дополз до кровати, забрался на нее и просто лег. Лежал неподвижно и глядел в потолок. Пройдет. Как всегда проходило. Само.      Стало холодно. Очень. Руки перестали слушаться и сильно дрожали. Матвей укутался в одеяло, потом еще в одно, но это не помогло. Надо пойти попить чего-нибудь горячего, или хотя бы принять жаропонижающее, но осознание того, что для совершения этих действий необходимо встать с кровати, вело к мысли, что лучше умереть здесь, чем сдвинуться с места, тем более мышцы напрочь отказывались функционировать.      «Я умру», — было последней мыслью Крименова перед погружением в тяжелую дрему. Без снов, и на том спасибо.      Причиной пробуждения стал шлепок по щеке. Матвей медленно разлепил глаза. Над ним нависал очень озабоченный Володя. Третьяков сначала хмурился, а затем облегченно вздохнул. — Слава Богу! Живой!      Крименов напряг память. Что произошло? Сколько время? И что, черт возьми, делает в его квартире этот?  — Какой сегодня день… — пролепетал Матвей, прикладывая руку ко лбу, — М-м, голова раскалывается… — Четверг. Уж не знаю, сколько ты тут провалялся, но… — ЧЕТВЕРГ?! — воскликнул Крименов, пытаясь встать с кровати, — Я что, спал три дня подряд? — Тише, тише, — успокаивал Матвея Третьяков, не давая ему подняться, — Твой организм слаб. Мне ли тебе это говорить, а, будущий врач? Такими темпами себя быстрее в могилу сведешь, чем кого-то вылечишь.      Крименов послушно лег обратно.  — И все-таки, как ты сюда попал?  — Ну-у, ты не появлялся в моем сне три дня, я забеспокоился и решил тебя навестить. — А ключи откуда? — Неважно. Все равно дверь была не заперта. Следить за тобой надо, а то так и умер бы прямо в кровати, под двумя одеялами, — Матвей обратил внимание на комок, валяющийся на полу, и наконец понял, почему ему так холодно, — Тебя мама в детстве не учила, что при температуре нельзя так укрываться? — Володя провел рукой по взмокшим синим волосам, — Что таблетку-то не выпил? — Я бы не дошел до кухни, — честно признался Матвей. — Беда с тобой, — вздохнул Володя, прикладывая руку к его лбу, — Температуришь. Еще и не ел и не пил ничего столько времени, — Третьяков потянулся за стаканом на тумбочке, — Ну-ка, выпей воды.        Только сейчас Матвей осознал, как же сильно он хочет пить. Он жадно припал губами к стакану и мигом его осушил. Вода обожгла горло холодом. Хотелось вернуться под одно из тех одеял, которые Володя с него стащил, и он даже попытался это сделать, но Третьяков резко перехватил его руку и уложил обратно. — А ну лег, — как-то слишком властно потребовал Володя, — Нельзя тебе под это одеяло. Я принесу что-нибудь полегче. А то так никогда температура не сойдет.      Третьяков выскользнул за дверь. Крименов слышал, как он шарит по шкафам, гремит чем-то на кухне и носится по дому. По его, Матвееву, дому. Это возмущало, но, с другой стороны, Володя переживает за него, и именно поэтому сейчас бегает по комнатам, ища те или иные вещи, даже не утруждая хозяина в том, чтобы он рассказал ему, где эти самые вещи находятся. Хотя, Крименов сейчас не вспомнил бы.      Немного погодя Володя вернулся. Он держал в руках тонкий плед и чашку с чем-то горячим. Заботливо укрыв Матвея, Третьяков протянул ему кружку. — Выпей чай. Им же запей нурофен, — Володя выдавил красную таблетку из блистера, — Хотя бы температура спадет.     Матвей выполнил все, что велел ему Третьяков, и лег обратно. Володя сидел на стуле рядом, болтая ногами. — Что-нибудь еще? Есть хочешь?       Крименов отрицательно мотнул головой. — А надо. Я что-нибудь принесу. — Не надо! — прохрипел Матвей вслед уже убежавшему Третьякову, — У меня ничего нет! — Я куплю, — послышалось из прихожей      Хлопок двери. Крименов замер. Но тут дверь снова распахнулась. Володя, не разуваясь, пересек комнату и легко коснулся губами лба Матвея. — Я скоро, Матюш. Не умирай пока, пожалуйста. Если что, сразу звони, и я примчу.      Крименов откинулся на подушку. Что вообще происходит? Действия Володи все меньше и меньше походили на простую дружескую заботу. Зачем он так о нем печется? Так переживает? И этот… поцелуй… Отпечаток прохладных обветренных губ до сих пор особенно остро ощущался на горячем лбу. Странный. Не похожий на проверку температуры. Что-то было в нем большее, более глубокий смысл был заложен в это простое, казалось бы, действие.       От многочисленных мыслей начинала болеть голова, поэтому Матвей решил пока ни о чем не думать. Он просто ждал Володиного возвращения.      Дверь распахнулась. Третьяков ввалился в квартиру. — Я вернулся! — воскликнул он, заходя в комнату, — Как себя чувствуешь? — Хреново, — сьязвил Крименов, — Тебя не было от силы десять минут, что могло измениться? — Извини, виноват. Так, я пойду на кухню и сварю суп. Не волнуйся, очень-очень легкий куриный суп, — ответил Володя на мрачный взгляд Матвея.      Крименов тяжело вздохнул. Оставалось надеяться, что Володя сказал правду. Блевать, а потом и обьясняться перед Третьяковым в нынешнем состоянии так себе идея.      Без бесконечной болтовни Володи было слишком скучно, поэтому Матвей решил прогуляться к нему на кухню. Он осторожно подполз к краю кровати, и, помогая себе руками, сел, кутаясь в плед. В глазах потемнело – перманентно держащийся низкий уровень гемоглобина в крови давал о себе знать. Крименов подождал, пока темные пятна перестанут плясать перед глазами, и поднялся на ноги.           До кухни Матвей шел медленно, хватаясь руками за стены, чтобы не упасть, но дошел без происшествий. Остановившись в дверном проеме, Крименов оперся о косяк и поправил спавшее с плеча одеяло. Володя стоял у плиты, что-то напевая, и перемешивал варево в кастрюле.  — Ну и зачем ты встал? Я бы потом позвал тебя, — обернувшись, покачал головой Третьяков. — Скучно было, — пожал плечами Матвей. — Ладно, — вздохнул Володя, — Сделать тебе чай? — Раз уж я уже пришел, то сам заварю, — махнул рукой Крименов. — Не глупи, пожалуйста, — Третьяков усадил Матвея на стул, несмотря на многочисленные протесты и возгласы о том, что он сам сможет о себе позаботиться. В конце концов Крименов сдался, очень демонстративно закатив глаза перед этим. — Носишься со мной, как с маленьким ребенком, — пробурчал Матвей, раздраженно кутаясь в плед, — И сдалось тебе это? — Я просто за тебя переживаю, что такого, — как ни в чем не бывало отвечал Володя, помешивая суп.      Просто. Матвею очень не понравилось это слово. Оно ощущалось как-то неправильно, не на своем месте. Крименову хотелось бы слышать лишь «Я за тебя переживаю». Без всяких «просто», коротко и ясно. «Что такого» тоже звучало так, будто Третьяков отмахивался от него.  — Врешь, — бросил Матвей прежде, чем успел подумать о последствиях.        Володя замер с половником в руке. — Что, прости?      Крименов понял, что ляпнул лишнего, но было поздно. Он набрал в грудь побольше воздуха перед тем, как вывалить на Третьякова все свои подозрения разом. — Ты врешь мне, Владимир. Если бы ты «просто переживал», то просто скинул бы мне сообщение, мол, «я тебя давно не видел, ты не гостил в моем сне три дня, возможно, ты там умер, но, если что, выздоравливай». А ты пошел ко мне домой, растормошил меня, спасая этим от смерти в голоде, жажде, температуре и двух одеялах, и сейчас занимаешься моим лечением так, будто мы пять лет женаты и у нас до сих пор не закончился медовый месяц! Что происходит, Володь? Если ты правда так переживаешь, то чем эта показная небрежность?      Третьяков крепче сжимает половник. Нервничает. Не знает, что сказать. Всегда такой шумный и болтливый, сейчас он не издавал ни звука.  — Ты прав, — отвечает он после некоторого раздумья, — Я не «просто» за тебя переживаю. Я очень за тебя переживаю. Потому что ты придурок, который не бережет себя. Придурок, который морит себя голодом и похож на бледнющую смерть. Придурок, который убивает себя, сам того не осознавая. Придурок, которого я слишком люблю, чтобы так легко потерять.      Матвей резко выдохнул. Все его подозрения полностью оправдались. Володя кидает половник в кастрюлю, чуть расплескав бульон. Он подходит ближе, почти вплотную к медленно поднимающемуся со стула Крименову. Кладет руки на его плечи, слегка сжимая. Смотрит ему в глаза долго-долго, ожидая разрешения. — Я все еще болею. — А у меня иммунитет хороший.      Третьяков подался вперед, сокращая последние сантиметры, и прижался к его губам. Ноги подкосились, и Матвей судорожно хватался за Володю, чтобы не упасть. Третьяков усадил его на стол, не прекращая целовать. Володя протолкнул язык в рот Матвея, заставив того крепче вцепиться в его плечи. Руки Володи скользнули под футболку, исследуя горячее тело под ней. Третьяков спустился к шее. Почти каждый оставленный красный след сопровождался не совсем удачными попытками сдержать сдавленные стоны. — Володя, суп! — вдруг воскликнул Крименов, резко отпихнув его от себя. Третьяков разом трезвеет и кидается к плите, срывая крышку с кастрюли. Норовивший вот-вот выкипеть бульон с шипением вернулся на место. — Да. Было опасно, — сказал Володя, упираясь руками в столешницу. Из такого положения любоваться Матвеем было удобнее всего. Крименов все еще сидел на столе, покачивая ногами. Одеяло лежало в стороне, футболка спала с плеча. Шею украшали красные следы. — Ну и чего пялишься? — Тебе когда-нибудь говорили, что ты прекрасен до невозможности? — игнорируя упрек, спросил Третьяков. — Следи за супом, дурак, — отмахнулся Крименов, но было видно, что комплимент его смутил. — Он уже готов, — невозмутимо протянул Володя, выключая плиту, — Теперь я могу немножко тобой полюбоваться? — Сначала накорми, напои, в баньке попарь и спать уложи, — сьязвил Матвей, аккуратно слезая со стола, — Развел на поцелуи больного-слабого и радуется. Изо рта в рот получается микроб, мама в детстве не научила? — Научить успела, да… Но тебе же все равно понравилось, м? — улыбнулся Третьяков, разливая суп по тарелкам. — А ты теперь заболе-е-ешь, — протянул Крименов. — Зато у нас будут общие микробы, — усмехнулся Володя, поставив тарелки на стол и протягивая Матвею ложку. — Учти, я с тобой носиться не буду. Сам виноват будешь. — Пф, уверяю тебя, жалеть я не буду ни о чем. — Ешь давай, — закатил глаза Крименов, который уже взялся за еду. Было вкусно. Матвей давно не ел ничего такого. — Ну как? — спросил Володя, — Терпимо? — Очень вкусно, — признался Крименов.      Третьяков улыбнулся.  — Чем думаешь заняться после? — непринужденным тоном спросил Володя, но Матвей сразу его раскусил. — Я болею. Помни об этом. Дело нешуточное, знаешь ли, заразиться на раз-два, и подцепить можно не только простуду. — А ведь я тебя за язык не тянул, — хмыкнул Третьяков, — Пожалуй, вылечу тебя как можно скорее, и тогда у тебя не останется отговорок. — Бога ради, завались.