— С тобой всегда вот так?

— С тобой всегда вот так?  Луис, наверное, имел ввиду двух гигантов, которые одной своей ногой могли их раздавить, словно мелких букашек. Но Леон воспринял эти слова иначе.  В своей работе Кеннеди редко настаивал на чем-либо, однако, после миссии по спасению Эшли он проявил стойкость, да причем боевую. Единственной просьбой Леона за все время службы было : «Похоронить Луиса Серру. Как положено, с плитой и личным местом на кладбище».  Начальство удивил такой порыв, но не выполнить просьбу не могли, видимо, было действительно нужно, раз уж сам Леон просит.  Скотт лично выбирал место, выбирал надгробие, ему казалось, что он сходит с ума.  И сейчас, сидя у этой самой могилы с аккуратно обрамленной витиеватыми узорами подписью «Луис Серра» Леон вспоминает как они с испанцем познакомились.  Леон вспоминает первые мысли : «какой напыщенный болван, может, стоило оставить в мешке?». Вспоминает как отбивались от зараженных, прикрывая друг друга, как Луис отдал лекарство для Эшли и Кеннеди, как рядом с Луисом было по-домашнему тепло. Он много шутил, много говорил и много о себе возможно возомнил, раз позволял колкости. Но Кеннеди почему-то чувствовал себя действительно живым человеком рядом с Серрой. Луис был очень чутким человеком, человеком с добрым сердцем и длинным языком. Все это в совокупности делало его прекрасным собеседником и другом. Но только ли другом? В какой-то момент Леон понял, что переживает за Серру в бою больше, чем за себя, что неосознанно поглядывает в разные стороны, вылавливая его силуэт за противниками, готовясь если что вытащить из беды. — Будешь должен, — шутит Луис, когда спасает Леона из лап гиганта. — Луис, сверху! — кричит Леон, спасая Луиса от гибели. — В расчете.  Кеннеди думает, а может и просто надеется, что Луис чувствовал тоже самое.  А что сейчас? Леон действительно думает, что с ним всегда вот так. Что рядом долго ни одно живое существо не продержится, словно он радиация, в зоне облучения которой все умирает. Луис не заслужил такого, он ведь действительно поменялся. А может он всегда был таким хорошим? А может и вовсе нет ничего хорошего, ничего плохого?  — Какая же хуйня, — наверное, Леон не хотел бы думать вообще больше никогда. После Испании он вернулся странным. Слишком живым, слишком печальным, слишком уж сильно скорбящим. — Все девушки мира будут скорбеть, — даже умирая, Луис старался перевести дело в шутку. — Помолчи. — Леону не было смешно, ему было больно. Он сидел рядом с Луисом, держал его за руку, смотрел как он умирает, но сделать, увы, ничего не мог. Слишком глубокая рана, слишком много крови потерял Луис, пока Кеннеди бился с Краузером. Луис из последних сил держался за Леона, словно он его шанс на прощение, докуривая свою последнюю сигарету, но Кеннеди чувствовал, что он слабеет. — Знаешь, я жил по-мудацки, но теперь-то, что скажешь, Леон? Люди меняются?  Леон не знает за людей, но знает, что Луис не был плохим человеком. Сбившимся с пути – возможно, но плохим – никогда. Плохие люди остаются плохими, а Луис защищал Леона до последнего.  — Прощай, мой славный Дон Кихот. Луис не должен был умереть, а Леон не должен сейчас сидеть и просить прощения у его могилы, сминая в руке стебли красных гвоздик, но почему-то все с ним всегда вот так.