Lullaby

Джисон почти уснул, когда тёплая рука под одеялом скользнула по его груди, а горячее дыхание у уха заставило мурашки пробежать по телу. — Хан-и… — тихий шёпот Минхо, который мог бы стать его самым лучшим будильником. Но под этот голос скорее хочется лениво засыпать или просто валяться в кровати, как в нежном плену. — Мм? — Не могу уснуть. — Посчитай овец. — Котов. И это не помогло, у меня только Суни, Дуни, Дори. Джисон, лёжа на спине, улыбнулся и, всё ещё не открывая глаз, рукой, которой он обнимал Минхо, стал неторопливо поглаживать его от талии к рёбрам. Но на самом деле старший знал, что может помочь ему уснуть — у него был хитрый план, которому он следовал. И спустя пару минут, может, даже меньше, он произнёс: — Спой мне. — Я вообще-то сплю, — на самом деле Джисон уже не спал, а находился в лёгкой полудрёме, окутываясь теплом родного человека и надеясь, что вскоре тот сможет уснуть. — Только если ты мне споёшь потом. — Нет, — незамедлительный ответ, за который он получил лёгкий шлепок ладонью по плечу вместе с тихим смешком. — Ну эй! — Тут я не могу уснуть вообще, а не ты… Хан и не собирался долго сопротивляться — это было чисто для того, чтобы подразнить, любя, конечно же. Мгновение на то, чтобы прикинуть, что можно спеть — и несколько секунд на то, чтобы попытаться вспомнить собственный текст, который всегда улетучивался в самый неподходящий момент. Минхо закинул ногу на бедро младшему, чтобы быть ещё ближе, получить ещё больше тепла. — Кхм… “Volcano” — это первая песня, которая сразу пришла ему в голову. Именно она была так близка и мила сердцу, в неё было вложено много чувств. Минхо очень любит голос Хани — и когда от души, в полную силу, и особенно когда тихо, только для него, почти на ухо. Это, если честно, нравилось даже больше. Получив желаемое, Минхо с упоением вслушивался в медовый, бархатный голос. Следом — довольная ухмылка кота, который всегда играет недотрогу, но практически мурчит, когда получает ласку и внимание. Слова песни, которые значили многое для них обоих, обволакивали и укутывали их собственный мир — в котором уютно, в котором ты уверен, что тебя поймут, выслушают, где тебя любят за то, что ты просто есть, просто существуешь. Даже если ты вулкан с кипящей лавой внутри, которая иногда так и норовит вырваться наружу. И только один человек знает, как успокоить это бурлящее явление. Только этот человек именно за это его и любит — за такую живую, порой неспокойную, но яркую и своенравную натуру. Они оба посмеиваются, а Джисон немного смущается от того, что всё-таки забывает к концу слова, но это неважно. Лава внутри, которая беспокойными мыслями бурлила и не давала уснуть, утихла. Рука Хана всё так же гладила едва слышными касаниями — убаюкивала, всё медленнее и тише, пока совсем не обмякла, потому что этот способ, полный нежности и привязанности, помог уснуть. Им обоим.