Просто игра

Эйвери шёл по размокшей грязи, и каждый его шаг оставлял за собой не только след, но и тонкую, блестящую дорожку слизи, которую дождь сразу размывал в рыжие потоки. Воздух здесь был тяжёлым — не от влаги даже, а от забытой, выветренной злобы. Словно сама земля помнила, кому здесь поклонялись, и не простила тех, кто ушёл. Он почти не смотрел под ноги, обходя провалившиеся крыльца и вывороченные доски. Заброшенные дома щерились пустыми глазницами окон. Но один — в конце улицы, сложенный из тёмного камня — выглядел иначе. У него была целая дверь. И за ней, как почудилось Эйвери, не пахло смертью. Дождь усилился. Холодные тяжёлые капли хлестали по лицу, заставляя щуриться, и Эйвери понял, что выбора у него почти нет — либо этот странный дом с целой дверью, либо промокнуть до нитки и отмокать потом несколько часов, сворачиваясь клубком где-нибудь под навесом. Он подошёл ближе. Каменные стены казались влажными, но не от дождя, а от времени. Мох цеплялся за кладку в тех местах, где солнце, если оно вообще сюда заглядывало, не доставало никогда. Эйвери положил ладонь на дверь — дерево не было гнилым. Оно ощущалось упругим, будто кто-то всё ещё заботился о нём, протирал маслом и проверял петли. — Странно, — прошептал он одними губами. Слизь на пальцах отозвалась слабым покалыванием — не предупреждением, скорее любопытством. Так бывает, когда тело чувствует что-то родственное, но не может определить, друг это или враг. Эйвери толкнул дверь. Она открылась без звука. Словно дом ждал его. Словно дверь только и делала всё это время, что стояла здесь, держа паузу перед его приходом. Внутри было сумрачно. Свет из-за порога выхватывал только кусок глиняного пола, край грубо сколоченной лавки да угол каменного очага. Эйвери шагнул внутрь и прикрыл за собой дверь — просто потому что ветер задувал холодом, и его собственная слизь на шее начала стынуть, превращаясь в липкую, неприятную корку. Снаружи дождь барабанил по крыше. Но внутри не было ни капли. Ни единого намёка на сырость. Пахло здесь… ничем. Вообще ничем. Ни пылью, ни деревом, ни золой из очага. И от этого стало страшнее, чем если бы пахло смертью. Эйвери сделал несколько шагов вглубь, чувствуя, как под подошвами его лёгких ботинок пол остаётся сухим и твёрдым. Слизь, что тянулась за ним от порога, тонкой нитью свернулась на глине, будто тоже растерялась. Он огляделся. Комната была одна — или, по крайней мере, та часть дома, куда он попал. На стене напротив входа — тёмное пятно, слишком правильной формы. Прямоугольник. Словно там долго что-то висело, а потом сняли. Совсем недавно — краска под пятном была чуть светлее, и в сером свете, сочившемся сквозь щели ставней, это бросалось в глаза. Эйвери не хотел подходить. Но ноги понесли его сами. Пальцы коснулись стены — там, где заканчивалось пятно. Слизь на подушечках зашипела, вскипела мелкими пузырьками, и Эйвери отдёрнул руку, зажимая её подмышкой. Больно. Не сильно, но так, будто его ударило током — разряд прошёл от кончиков пальцев до локтя, оставляя после себя противное, ноющее тепло. — Не надо было сюда приходить, — сказал он вслух, просто чтобы услышать человеческий голос. Ему не ответили. Дождь так и продолжал отбивать дробь по крыше. Эйвери развернулся, собираясь уйти — промокнуть, замёрзнуть, плевать, лишь бы быть подальше от этого места, — но взгляд зацепился за очаг. В золе что-то блеснуло. Жёлтое. Даже в полутьме оно светилось собственным, тусклым, маслянистым светом. Он замер. Сердце — если то, что работало у него в груди, можно было назвать сердцем — пропустило удар. А потом забилось чаще, сбиваясь с ритма, разгоняя слизь по телу. Эйвери почувствовал, как влага выступила на ладонях, на шее, под коленями. Как знакомое чувство страха начало зарождаться внизу живота настолько сильно, что хотелось кричать и бежать что есть мочи. Страх сковал его тело крепче, чем когда-либо прежде. Он стоял, вжавшись спиной в дверь, и чувствовал, как слизь под его одеждой становится жидкой, почти водянистой — так всегда бывало, когда организм готовился к бегству, разгоняя влагу, чтобы скользить быстрее, утекать из захватов. Но ноги не слушались. Они приросли к глиняному полу, и Эйвери знал: это не его тело отказывает. Это дом держит его. Жёлтый свет в очаге пульсировал. Медленно. В такт его сердцу. — Нет, — выдохнул Эйвери, и голос его прозвучал жалко. — Нет, нет, нет… Он хотел закричать. Позвать Дерлорда, хотя тот был далеко, слишком далеко, чтобы услышать. Но горло сжалось, и из него вырвался только сдавленный всхлип, смешанный с каплями слизи. Жёлтое в золе стало ярче. Эйвери зажмурился, но веки не спасали — свет проникал сквозь них. Он чувствовал, как этот свет касается его лица, скользит по щекам, спускается к шее, к ключицам. Там, где он проходил, слизь закипала мелкими пузырьками, превращаясь в пар, и Эйвери дёргался от каждого такого прикосновения, как от удара током. — Пожалуйста, — прошептал он, не зная, к кому обращается. — Пожалуйста, не надо… Тишина не ответила. Но свет в золе — ответил. Он потянулся к Эйвери, как нечто, у чего не было формы. Эйвери почувствовал, как что-то обхватило его лодыжку — не холодное. Нет. Тёплое, почти горячее, — и дёрнулся, пытаясь вырваться. Но вторая «рука» легла на бедро. Третья — на талию. Они не сжимали. Они просто лежали на его теле, и Эйвери понял, что сейчас заплачет. От страха. — Нет, — повторил он, уже слабее. — Только не это… не здесь… Щупальца лежали на нём тяжело, горячо — и от этой теплоты хотелось блевать. Эйвери дёрнулся, пытаясь сбросить их с бедра, с талии, но они не двигались. Просто держали, не сжимая, и от этого становилось только хуже. — Убери, — прошептал он, как можно твёрже. — Убери руки, не трогай меня. Он не знал, молит ли он Короля, дом или само пустое место, которое его окружало. Ему было всё равно. Он просто хотел, чтобы это прекратилось. Свет в очаге пульсировал, как сердцебиение. Как дыхание. Как тот, кто смотрел на него и наслаждался. Одно из щупалец скользнуло выше — от лодыжки к колену, от колена к бедру. Не быстро, почти что ласково. И Эйвери забился, ударяясь спиной о дверь, царапая ногтями дерево, оставляя на нём полосы слизи. — НЕТ! Щупальце на талии дрогнуло. А потом полезло под одежду. Эйвери замер. Всё его тело превратилось в одну сплошную дрожь. Он закусил губу так сильно, что потекла кровь, смешиваясь со слизью, стекая по подбородку каплями. Глаза распахнулись широко-широко, но видели они только жёлтый пульсирующий свет и собственную беспомощность. Эйвери не успел понять, когда все снова переменилось. Свет погас. Не сразу — сначала дёрнулся, сжался в точку, а потом "лопнул", оставляя после себя только темноту. Эйвери моргнул, пытаясь привыкнуть к черноте, и на секунду обрадовался — всё кончилось. А потом щупальца вернулись. Но теперь они были другими. Не тёплыми, не золотистыми, а чёрными, как смола. Они впились в его кожу раньше, чем Эйвери успел вздохнуть, — холодные и скользкие. От них пахло не смолой и не кровью, они будто были пропитаны запахом могильной земли. Эйвери захлебнулся собственным криком. Чёрное щупальце обвило его запястье и рвануло вверх, прижимая руку к двери над головой. Второе — поймало вторую руку, растягивая его в крест. Третье, самое толстое, нырнуло под мокрую от слизи рубашку и легло на живот. Не ласково, нет. Тяжело, требовательно, вдавливая кожу, оставляя за собой липкий холодный след. — НЕ НАДО! — закричал Эйвери, дёргаясь, пытаясь вырваться. — ПОЖАЛУЙСТА, НЕ НАДО! Он ударился затылком о дерево, забился, заскользил — но щупальца держали крепко, не оставляя ни миллиметра свободы. Слизь, которая должна была помочь ему выскользнуть, только делала хуже — чёрные отростки скользили по ней, как по маслу, затягиваясь туже, сжимая сильнее. Одно из щупалец обвилось вокруг его шеи. Оно не душило. Просто лежало, холодное, тяжёлое, и Эйвери чувствовал, как бьётся его пульс прямо под этой чёрной петлёй. Каждый удар сердца отдавался в висках и в том месте, куда уже полезло следующее щупальце — между ног, грубо раздвигая бёдра, которые свело судорогой. — Нет, — выдохнул он, уже не криком, а сиплым, сломанным шёпотом. — не надо… не трогай меня там… Щупальце замерло на секунду, будто раздумывая. А потом вжалось сильнее — сквозь ткань шорт и отчаянное сопротивление его тела. Эйвери зажмурился. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с кровью из разбитой губы и слизью, которая теперь выделялась не переставая, заливая всё вокруг — одежду, пол, дверь. Он чувствовал себя грязным. Чувствовал, как что-то внутри него ломается. Та его часть, которая верила, что Дерлорд всегда придёт. Но Дерлорда здесь нет. Он далеко. Он не знает. Щупальце на животе скользнуло выше, к груди, и сильно сжало сосок. Эйвери дёрнулся, издав сдавленный, горловой звук, и тут же второе щупальце воспользовалось этим — проскользнуло в рот, заглушая крик. Вкус был отвратительным. Холод, горечь, что-то похожее на пепел и старую кровь. Эйвери закашлялся, попытался выплюнуть, но щупальце задвинулось глубже, касаясь нёба и он понял, что сейчас его вырвет. Но его не вырвало. Вместо этого чёрный отросток начал двигаться, грязно, имитируя то, что Эйвери так ненавидел в своих кошмарах. Тело предало его окончательно. Оно не возбуждалось — нет, оно цепенело и холодело. Эйвери чувствовал, как немеют пальцы, как сердце бьётся где-то в горле, как сознание начинает плыть, отключаясь от реальности, чтобы не чувствовать всего этого. Но щупальца не давали ему отключиться. Они щипали, били, сжимали — возвращали в тело снова и снова, заставляя чувствовать каждое прикосновение. — Ты — моё, — прошептал голос в голове. Не мысль — настоящий голос, скрипучий, ужасный. — Всегда был моим. Просто ещё не понял этого. Эйвери хотел ответить. Хотел сказать «нет», хотел позвать Дерлорда, хотел закричать что-то, что вернёт его в реальность, где есть свет и тепло и любовь. Но щупальце во рту сжалось, не давая вымолвить ни звука. И Эйвери остался только дрожать и плакать в темноте, чувствуя, как щупальца делают с ним то, от чего он никогда не сможет отмыться. Эйвери больше не кричал. Не потому, что не хотел — горло свело судорогой, и из него вырывались только сдавленные, мокрые всхлипы. Щупальце во рту двигалось в такт его дыханию — глубже, когда он выдыхал, и почти выходя, когда он пытался вдохнуть. Эйвери чувствовал себя инструментом, который кто-то настраивает под себя. Чёрные отростки больше не мешкали. Они знали, что хотят, и брали это без спроса. Одно из щупалец — широкое, плоское, с шершавой поверхностью — скользнуло под рубашку и рвануло вверх. Ткань треснула по шву, обнажая грудь, покрытую слизью. Эйвери дёрнулся, когда холодный воздух коснулся сосков, но тут же другое щупальце легло на них, сжимая, выкручивая, заставляя тело выгибаться от резкой стимуляции. — М-м-мф! — замычал он в щупальце, зажмуриваясь. Рубашку сдёрнули окончательно — одним резким движением, от ворота до подола. Клочки ткани повисли на запястьях, прижатых к двери, и Эйвери почувствовал, как чёрные отростки скользят по голой коже живота, по рёбрам, по впадине между ключицами. Они были везде. Они заполняли собой всё пространство. Шорты сняли следом. Не расстёгивая — просто рванули вниз, оставляя царапины на бёдрах, и Эйвери забился, попытался сжать ноги, но щупальца уже раздвинули их, широко фиксируя лодыжки по обе стороны от двери. Он был полностью обнажён. Распят на деревянной поверхности, мокрый от собственной слизи и слёз, и дрожащий как осиновый лист. — Красивый, — прошелестел голос в голове. — Такой красивый. Я понимаю, почему он тебя не отдал. Эйвери не успел понять, о ком речь, потому что щупальце обхватило его член. Оно было холодным. Скользким. Оно сжалось — не нежно, не ласково, а так, будто хотело выдавить из него что-то. Эйвери вскрикнул, забился, но чёрные отростки только крепче прижали его к двери, не давая пошевелиться. Щупальце начало двигаться. Грубо, сухо, несмотря на слизь, — ритмичные, жёсткие движения вверх-вниз, от основания до головки и обратно. Эйвери чувствовал каждую шероховатость, каждый изгиб, и это было неправильно. Это было не тем, к чему привыкло его тело. Не Дерлорд с его нежными, тёплыми ладонями. Не любовь. Не забота. Просто использование. Он кончил быстрее, чем ожидал — тело предало его, выдав судорожный, короткий спазм, и Эйвери захлебнулся собственным стоном, чувствуя, как семя вытекает на чёрную кожу щупальца. Но оно не остановилось. Оно продолжало двигаться — сквозь разрядку, сквозь чувствительность, сквозь всхлипы и попытки вырваться. — Нет… нет, слишком много… — попытался сказать он, но щупальце во рту не выпускало. А потом появилось оно. Тонкое и юркое. Такое узкое, что сначала Эйвери не понял, что происходит — просто почувствовал лёгкое щекотание на самой головке, там, где отверстие было таким маленьким, таким уязвимым. Он дёрнулся, пытаясь уйти, но щупальце, которое надрачивало его, сжалось сильнее, фиксируя член, не давая дёргаться. — Не надо… не надо, пожалуйста, только не туда… Тонкое щупальце коснулось входа в уретру. Медленно, почти осторожно — контраст с грубостью всего остального был почти пугающим. А потом оно начало входить. Эйвери закричал. По-настоящему, на пределе связок, разрывая горло. Щупальце во рту выскользнуло (или его убрали специально, чтобы слышать крик), — и из горла Эйвери вырвался звук, которого он сам от себя не ожидал. Крик боли, ужаса и унижения. Щупальце скользило внутрь — сантиметр за сантиметром, растягивая, заполняя то, что никогда не должно быть заполнено. Эйвери чувствовал каждое движение как разряд тока, как огонь, бегущий по нервам. Он выгибался, ударяясь затылком о дверь, сжимая пальцы в кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. — ВЫТАЩИ! — заорал он. — ВЫТАЩИ ЭТО ИЗ МЕНЯ! Чёрные щупальца вокруг его бёдер, талии, груди только сжались сильнее. Одно из них скользнуло по щеке, вытирая слёзы — почти нежно, ласково. Эйвери отшатнулся, ударился затылком, но от этого жеста стало только хуже. Словно его насиловали с заботой. Тонкое щупальце вошло до конца. Эйвери почувствовал, как оно коснулось чего-то глубоко внутри — простаты? мочевого пузыря? — и замерло. А потом начало двигаться. Медленные, пульсирующие движения, которые заставляли его тело конвульсивно сжиматься, выгибаться, искать выход из этой пытки. Эйвери перестал кричать. У него не осталось сил. Он только всхлипывал, открывая и закрывая рот, как выброшенная на берег рыба, и слёзы текли по щекам непрерывным потоком, смешиваясь со слизью, капая на грудь, на живот, на чёрные отростки, которые продолжали делать с ним то, от чего он хотел умереть. — Дерлорд, — прошептал он одними губами. — Дерлорд, прости меня… Он не знал, за что просит прощения. За то, что пришёл сюда. За то, что не смог защититься. За то, что его тело реагировало. За то, что где-то глубоко, на самом дне, он всё ещё чувствовал то самое, постыдное, неправильное. Тонкое щупальце ускорилось. Эйвери выгнулся дугой, издав звук, похожий на скулёж. Его член дёрнулся, пытаясь кончить снова, но щупальце, которое сжимало его, не давало — пережимало у основания, обрывая спазм, оставляя в подвешенном состоянии, мучительного предоргазма. — Пожалуйста… — прошептал он, уже не зная, о чём просит. — Пожалуйста, дайте мне кончить… или остановитесь… или убейте меня… Голос в голове засмеялся. Тихо, довольно, как сытый кот. — О нет. Мы только начинаем. — Нет… — выдохнул Эйвери, и это слово потерялось где-то между всхлипом и спазмом, сжавшим горло. — Нет, только не это… Он почувствовал это раньше, чем осознал. То самое чувство растяжения. Не там, где тонкое щупальце всё ещё двигалось в уретре, вызывая электрические, обжигающие разряды. А там. Сзади. Где его брал Дерлорд, но никогда, никогда — вот так. Чёрный отросток, толще остальных, с тупым, влажным концом, упёрся во вход. — НЕ НАДО! — закричал Эйвери, дёргаясь всем телом. — НЕ НАДО ТУДА, ПОЖАЛУЙСТА, УМОЛЯЮ, НЕ НАДО, НЕ… Щупальца, державшие его за бёдра, рванули в стороны. Эйвери почувствовал, как бедра заныли от напряжения — ноги развели так широко, что таз почти оторвался от двери. Он повис на руках, прижатых к дереву над головой. — Так лучше, — прошелестел голос в голове. — Не сопротивляйся. Это будет больно в любом случае. Щупальце вошло одним глубоком, раздирающим толчком. Эйвери закричал так, как никогда не в жизни. Крик вырвался из него вместе с каплями слизи и крови — он снова прокусил губу, но не заметил. Боль затмила всё. Боль растягиваемых мышц, боль разрываемой плоти, боль чего-то внутри, что не должно было знать такого вторжения. — ВЫТАЩИ, ВЫТАЩИ, ВЫ-ТА-ЩИ-И-И-И! Слёзы хлынули градом. Эйвери захлёбывался ими, не мог дышать, не мог думать — только чувствовать, как толстый, холодный отросток заполняет его. Щупальце в уретре дёрнулось в такт, и двойная стимуляция — пытка и унижение одновременно — заставила его тело выгнуться дугой, забиться в конвульсиях. Но его закрепили крепче. Новые щупальца выросли из черноты — обвили талию, грудь, шею, прижимая к двери так сильно, что затрещали рёбра. Одно легло на лоб, фиксируя голову, не давая дёргаться. Эйвери мог только смотреть в потолок — туда, где темнота сгущалась. Толстое щупальце начало свой безжалостный ритм: каждый толчок заставлял Эйвери издавать сдавленный, мокрый звук — не то стон, не то рыдание. Оно выходило почти полностью, оставляя лишь кончик внутри, и снова входило, больно растягивая. — Ты чувствуешь? — голос стал тише, почти ласковым. — Как хорошо ты меня принимаешь. Как твоё тело хочет этого. Оно знает, для чего создано. Эйвери замотал головой — насколько позволяло щупальце на лбу. Из горла вырвалось что-то похожее на отказ, на последнюю крупицу сопротивления. — Нет… не хочу… не принимаю… убирайся… Толстое щупальце ударило глубже. Эйвери потерял дыхание. Рот открылся в беззвучном крике, глаза расширились, зрачки закатились. Он чувствовал каждую миллиметровую неровность на поверхности чёрного отростка — как тот скользил внутри, как разворачивался, как касался чего-то, отчего всё тело вздрагивало крупной, болезненной дрожью. Тонкое щупальце в уретре ускорилось. Оно двигалось теперь в противофазе с толстым — когда одно входило, другое выходило, и наоборот. Ритм, от которого Эйвери сходил с ума. Ритм, который не давал ни секунды передышки. — Почему… — прошептал он, глядя в пульсирующую черноту. — Почему ты так со мной… я ничего тебе не сделал… Щупальце на его щеке, что вытирало слёзы, скользнуло к губам. Не входя — просто касаясь. Голос в голове вздохнул — устало, почти с сожалением. — Ты отказался быть моим. Ты выбрал его. А я не прощаю отказов. Толстое щупальце снова вошло до основания. И замерло, пульсируя внутри, расширяясь, растягивая Эйвери изнутри так, что тот высоко заскулил. — Но сейчас ты — мой. И я возьму всё, что ты мне должен. Щупальца задвигались снова. Быстрее. Жёстче. Эйвери потерял счёт времени. Он не знал, сколько это длится — минуты, часы, вечность. Он знал только боль, и унижение, и то, как его тело предавало его снова и снова, сжимаясь вокруг чужих отростков, реагируя на каждое движение, вырывая из горла всё новые и новые стоны. Ритм резко изменился. Эйвери почувствовал это сразу — не потому, что стало легче, а потому, что боль сменилась чем-то другим. Чем-то, от чего хотелось кричать не от ужаса, а от перегрузки. Толстое щупальце, которое двигалось внутри него, теперь било точно в одну точку. Каждый раз, каждый толчок — туда, где нервные окончания собирались в тугой, чувствительный узел. Эйвери знал это место. Дерлорд находил его всегда, но делал это нежно, осторожно, доводя до слёз удовольствия. Сейчас слёзы были другими. — Не… не туда… — прохрипел он, и голос его сорвался на высокой ноте, когда очередной толчок ударил прямо в простату. — Пожалуйста, не туда… я не выдержу… Тонкое щупальце в уретре замедлилось. Теперь оно двигалось почти лениво — выходило на сантиметр, возвращалось, снова выходило. Медленно, тягуче, заставляя Эйвери чувствовать каждый миллиметр своего скольжения по чувствительной, воспалённой внутренней плоти. Толстое, напротив, ускорилось. Но не грубо, а ритмично. Почти что отточенно. Эйвери сбился со счёта где-то на пятом ударе. Его тело больше не выгибалось судорожно — оно двигалось в такт, послушно, как будто щупальца выучили его ритм лучше, чем он сам его знал. Бёдра подрагивали, пальцы рук, прижатых к двери, судорожно сжимались и разжимались, оставляя на дереве полосы слизи. — Тшш, — прошептал голос в голове, и впервые в нём не было насмешки. Только желание довести до совершенства. — Просто чувствуй. Щупальце на его груди, теперь гладило широкими, медленными движениями, обводя ареолу, касаясь рёбер, спускаясь к животу. Второе скользнуло по шее и поднялось к подбородку. Эйвери зажмурился, когда оно коснулось губ. Оно не входило. Просто скользило по лицу, стирая влажные дорожки. — Ты так красиво стонешь, — голос стал тише, почти интимным. — Я понимаю, почему он тебя не отпускает. Эйвери хотел ответить. Хотел сказать, что он не принадлежит никому. Хотел выплюнуть в лицо этому голосу всё, что накипело. Но из горла вырвался только стон, когда толстое щупальце снова ударило в простату, а тонкое одновременно вошло в уретру до самого конца. Тело выгнулось дугой. Пальцы вцепились в щупальца, державшие их, — не отталкивая, а сжимая. Эйвери ненавидел себя за это. Ненавидел за то, что его тело отвечало на ритм, что бёдра начинали двигаться навстречу, что член пульсировал, раз за разом, пытаясь кончить, но щупальце у основания продолжало пережимать, не давая финала. — Почему… — выдохнул он, открывая мокрые глаза. — Почему ты не даёшь мне… — Потому что твой оргазм — не для меня, — голос стал холоднее. — Он для него. А я не хочу дарить ему ничего, что связано с тобой. Толстое щупальце замедлилось. Теперь оно двигалось глубоко, но плавно — входило до конца и замирало на секунду, пульсируя внутри, заставляя Эйвери чувствовать каждый миллиметр своей толщины. А потом выходило так же медленно, оставляя после себя пустоту, которую тут же заполняло снова. Тонкое в уретре продолжало свою ленивую, тягучую игру — входило, выходило, скользило по самому чувствительному месту, от которого у Эйвери темнело в глазах. — Ты хочешь кончить? — спросил голос. Эйвери закивал, не в силах говорить. Слизь и слюна текли по подбородку, капая на грудь. — Тогда попроси. По-настоящему. Эйвери замер. Сквозь пелену боли, унижения и этого чужого, навязанного ритма в нём что-то щёлкнуло. Злость. Он поднял мокрые, опухшие глаза в пульсирующую черноту и выплюнул — вместе с каплями слизи и крови: — Пошёл ты. — Что ты сказал? — переспросил Король, и впервые в его тоне проскользнуло нечто похожее на удивление. — Ты слышал, — Эйвери усмехнулся — криво, разбитыми губами, но усмехнулся. — Я сказал — пошёл ты. Я не буду просить. Делай что хочешь. Ты всё равно это делаешь. Но я не скажу тебе «пожалуйста». Никогда. Щупальца замерли. Толстое — внутри, на половине движения. Тонкое — в уретре, у самого входа. Те, что держали его руки, ноги, талию, грудь, — все превратились в камень. Эйвери повис на них, тяжело дыша, чувствуя, как слизь капает с кончиков пальцев на пол. — Глупый, — выдохнул Король. Не зло. Почти с восхищением. — Глупый, маленький слайм. Ты правда думаешь, что твой отказ что-то меняет? Эйвери не ответил. Закрыл глаза и приготовился к худшему. И худшее пришло. Щупальца сорвались с места, как звери с цепи. Толстое вбилось в него одним движением — до основания, с силой, от которой дверь за спиной Эйвери треснула. Тонкое нырнуло в уретру так глубоко, что мир перед глазами вспыхнул белым, а потом чёрным, а потом снова белым. Эйвери закричал, и крик этот не был похож на человеческий. Это был вой, практически рёв. Щупальца двигались яростно, безжалостно. Они не соблюдали ритм, не целились в простату — они просто уничтожали. Входили и выходили, били, растягивали, рвали. Эйвери чувствовал, как кровь — его кровь — смешивается со слизью, стекая по внутренней стороне бёдер. Чувствовал, как тонкое щупальце царапает изнутри, как толстое расширяется, не давая стенкам сжаться. — ТЫ НЕ СЛОМАЕШЬ МЕНЯ! — заорал Эйвери в потолок, в черноту, в голос, который, он знал, слушает. — СЛЫШИШЬ?! НЕ СЛОМАЕШЬ! В ответ — только ускорение. Толчки стали чаще, глубже, жёстче. Эйвери потерял ощущение тела — он был только болью, только криком, только бесконечным, пульсирующим «не сдамся», которое билось где-то в самой глубине, куда щупальца не могли добраться. Его начало трясти. Крупная, неконтролируемая дрожь прошла от пальцев ног до макушки, и Эйвери понял, что ещё немного — и он потеряет сознание. Тело не выдерживало. Слизь лилась ручьями, заливая пол, капая с двери, смешиваясь с кровью и потом. Он закрыл глаза. Приготовился провалиться в темноту. И вдруг — всё остановилось. Резко. Эйвери повис на щупальцах, тяжело дыша, не понимая, что произошло. А потом щупальца начали двигаться снова. Нежно. Медленно. Толстое щупальце вышло почти полностью — и вошло обратно плавно, осторожно, будто боялось сделать больно. Тонкое в уретре скользнуло внутрь сантиметр за сантиметром — без рывков, без царапанья. Щупальца на его теле расслабились — больше не держали, а гладили. Проводили по коже, стирая кровь и слизь. — Тшш, — снова прошептал голос. Теперь мягко. Почему-то мягко. — Тшш, маленький. Я передумал. Эйвери открыл глаза. Он не понимал. Это был тот же голос? Тот же Король? — Ты не сломался, — голос звучал почти… уважительно. — Это редкость. Щупальце на его щеке вытерло слёзы. Другое погладило по волосам, откидывая их со лба. — Я дам тебе кончить. Сегодня. И не один раз. Даже перестану делать тебе больно. Пока что. Эйвери всхлипнул от облегчения и непонимания, от того, что контраст между адом секунду назад и этой лаской сейчас разрывал его изнутри. — Зачем? — прошептал он. — Зачем ты… — Потому что сломанная игрушка неинтересна, — голос стал почти задумчивым. — А ты — интересен. Очень. Щупальца продолжали медленно, глубоко двигаться. Теперь они снова попадали в простату, но не били, а гладили. Тонкое скользило в уретре лениво, тягуче, почти ласково. Эйвери почувствовал, как его тело расслабляется — против его же воли. Просто потому, что нежность после насилия была сильнее любой защиты. Стон, вырвавшийся из его горла, был совсем другим. — Ты всё равно мой, — прошептал Король, и в этом не было угрозы. — Но сегодня я буду добр. Сегодня ты заслужил. Эйвери не знал, можно ли верить этому голосу. Но тело верило — расслаблялось, текло и переставало сопротивляться. Слизь, которая всё это время выделялась панически, теперь стала ровной и тёплой — она покрыла его тонкой, текучей плёнкой, и щупальца заскользили ещё мягче. Толстое внутри него двигалось теперь так, будто знало каждый изгиб его тела. Оно входило под углом, от которого у Эйвери темнело в глазах, и выходило медленно, оставляя после себя пульсирующую, тёплую пустоту, которую тут же заполняло снова. Тонкое в уретре больше не царапало — оно скользило, как жидкий шёлк, касаясь стенок с такой нежностью, что Эйвери чувствовал каждое движение как отдельный, маленький оргазм, размазанный по времени. — Ты такой… — голос Короля прервался, будто он подбирал слово. — Податливый. Эйвери не ответил. Из горла вырывались только стоны — тихие, ритмичные, в такт движениям. Глаза были закрыты, ресницы дрожали, по щекам текло — слёзы или слизь, он уже не различал. Щупальца гладили. Одно скользило по позвоночнику, от шеи до копчика, другое — по внутренней стороне бедра, третье — по животу, очерчивая мышцы, спускаясь к паху, но не касаясь, только дразня. — Сейчас, — прошептал Король. — Первый раз. Для тебя. Щупальце у основания члена разжалось. Эйвери вдохнул. А потом мир взорвался. Оргазм накатил не волной — цунами. Он шёл отовсюду: от простаты, которую гладило толстое щупальце, от уретры, где скользило тонкое, от сосков, которые всё ещё сжимали чёрные отростки, от кожи, которую ласкали, гладили, целовали несуществующими губами. Эйвери закричал — но не от боли. От того, что удовольствие было слишком большим. Слишком огромным для его тела, для его сознания, для всего, что он знал о себе. Семя вырвалось толчками — сильными, долгими, выжимающими до дна. Эйвери чувствовал, как оно течёт, смешиваясь со слизью. Его тело выгибалось и билось в конвульсиях, но щупальца не держали — они поддерживали, не давая упасть, не давая удариться о дверь. — Хорошо, — голос Короля был низким, почти мурлыкающим. — Как хорошо ты кончаешь. Я хочу видеть это снова. Эйвери не успел ответить — не успел даже вдохнуть, потому что щупальца задвигались снова. Толстое — глубже, быстрее, тонкое — в такт ему, и тело Эйвери, ещё не остывшее после первого оргазма, уже летело ко второму. — Не… не могу… — прохрипел он. — Слишком… — Можешь, — мягко сказал Король. — Ты можешь больше, чем думаешь. Я вижу тебя насквозь. Эйвери чувствовал, как второе приближается — медленнее первого. Щупальца замедлились, подстраиваясь под его ритм, не толкая, не торопя. Они ждали, пока он сам дойдёт до края. — Пожалуйста, — выдохнул Эйвери, и это «пожалуйста» вырвалось само собой — без приказа, без унижения, просто — просьба. — Пожалуйста, дай мне… — Даю. Второй оргазм был другим. Эйвери чувствовал, как его тело становится текучим, как границы между ним и щупальцами стираются. Он кончал долго, бесконечно долго, и каждое сокращение мышц отдавалось по всему телу. Когда он открыл глаза, мир был размытым. Слёзы, слизь, пот — всё смешалось в одну липкую, тёплую пелену. — Ещё, — сказал Король. Не потребовал. — Не… — начал Эйвери, но щупальце скользнуло к его губам, заставляя замолчать. — Ещё. Третий приближался медленно. Эйвери чувствовал, как тело устало. Но щупальца не давали ему провалиться в темноту. Они ласкали, гладили, держали на грани, не отпуская. — Ты мой, — повторил Король, и в этот раз Эйвери не нашёл сил возразить. — Но сегодня я делюсь. Смотри. В черноте перед глазами Эйвери возник образ. Размытый, нечёткий, но узнаваемый. Дерлорд. Он сидел в своём кресле, с книгой в руках, и вдруг поднял голову — будто почувствовал что-то. На его лице мелькнуло беспокойство. Он отложил книгу, встал, прошёл к окну. — Он ищет тебя, — прошептал Король. — Но не найдёт. Не сегодня. Эйвери застонал — от боли, от тоски, от того, что образ любимого человека в этой черноте был одновременно утешением и пыткой. Щупальца ускорились, и третий оргазм накрыл его вместе с именем на губах: — Дэрлорд… Имя сорвалось с губ вместе с последним толчком оргазма, и Эйвери почувствовал, как тело сжимается вокруг толстого щупальца, выжимая из себя остатки удовольствия, выжимая до боли, до судороги в пальцах ног. Но щупальца не остановились. Тонкое, то самое, что всё это время скользило в уретре, медленно вышло — плавно, почти осторожно, будто прощаясь. Эйвери почувствовал, как оно скользит по воспалённым стенкам, как освобождает канал сантиметр за сантиметром, и выдохнул с облегчением, смешанным с новой волной дрожи. — Хорошо, — прошептал Король. — Отдохни секунду. Эйвери успел только сделать один вдох и тело снова выгнулось, потому что толстое щупальце внутри него ускорилось. Оно двигалось теперь иначе — не гладило, не ласкало, а вбивалось ровно, ритмично, заставляя Эйвери издавать короткие, сдавленные стоны на каждый толчок. — Я же сказал — не один раз, — голос Короля был довольным, почти ласковым. — Ты думал, это всё? Эйвери не мог ответить. Он чувствовал, как четвёртый оргазм поднимается откуда-то — медленный, тягучий. Тело уже не сопротивлялось, оно просто принимало и раскрывалось навстречу каждому толчку. Он снова тяжело кончил. Семя вытекало вязкими каплями, смешиваясь со слизью на животе, и Эйвери даже не попытался его стереть. Руки всё ещё были прижаты к двери — щупальца держали их, но не жёстко, скорее напоминая о том, что он всё ещё пленник. — Дыши, — приказал Король. — Глубже. Сейчас будет больше. Эйвери послушно вдохнул — и замер, потому что почувствовал новое давление сзади. Там, где толстое щупальце уже двигалось внутри, у самого входа появилось что-то ещё. Что-то узкое, но твёрдое, упёрлось в растянутые мышцы, пробуя, надавливая. — Что… — начал Эйвери, и голос его сорвался. — Что ты делаешь… — Ты же хочешь больше, — голос звучал почти удивлённо. — Разве нет? Твоё тело хочет. Второе щупальце вошло. Оно скользнуло рядом с первым, растягивая Эйвери ещё сильнее, заполняя то, что казалось уже заполненным до отказа. Эйвери закричал — негромко, надрывно, чувствуя, как мышцы внутри него сжимаются, пытаясь приспособиться к новому объёму. — Тшш, — прошептал Король. — Тшш, маленький. Ты справишься. Ты же сильный. Два щупальца двигались теперь в унисон — входили вместе, выходили вместе, растягивая, наполняя, заставляя Эйвери чувствовать каждый миллиметр своего тела изнутри. Первое, толстое, било по простате с каждым толчком. Второе, чуть тоньше, скользило выше, давило на стенки, от которых у Эйвери темнело в глазах. — Слишком… — прохрипел он, зажмуриваясь. — Слишком много… — Недостаточно, — поправил Король. — Ты можешь взять больше. Я знаю. Я вижу. Эйвери чувствовал, как его тело предаёт его снова — мышцы расслаблялись, поддаваясь, впуская глубже. Слизь текла ручьями, заливая всё между ног, смешиваясь с кровью, которая ещё сочилась из мелких царапин. Щупальца ускорились. Ритм стал жёстче и Эйвери понял, что ещё немного — и он снова кончит. Пятый раз? Шестой? Он сбился со счёта. Он сбился со счёта всего — времени, ударов, вдохов. — Дерлорд, — прошептал он одними губами, и это имя было единственным, что держало его здесь, не давая провалиться в черноту окончательно. Изображение Дерлорда снова возникло перед глазами — тот стоял у окна, сжимая подоконник так, что костяшки побелели. Его лицо было напряжённым, обеспокоенным. Он смотрел в темноту, будто надеялся увидеть там Эйвери. — Он не придёт, — прошептал Король. — Не сегодня. Сегодня ты — мой. Щупальца входили всё глубже, и Эйвери кончил снова, чувствуя, как тело содрогается в мелких, судорожных спазмах. Он больше не просил. Он просто был — распятый, раскрытый, наполненный, глядящий в черноту пустыми, мокрыми глазами, пока щупальца продолжали брать то, что им принадлежало. Щупальца внутри него изменили движение. Больше никакого ритма. Никакой нежности. Они просто — тёрли. Медленно, издевательски. Толстое щупальце прижималось к простате и двигалось — не входило и не выходило, а терло, давило, вибрировало. Второе, то, что вошло следом, подстраивалось, фиксируя железу с другой стороны, не давая ей ускользнуть от давления. Эйвери захлебнулся стоном. Звук вырвался из него не через рот — кажется, через каждую клетку тела. Горло свело судорогой, воздух застрял где-то между грудью и гортанью, и из открытого рта вырвался только сдавленный, влажный хрип. Глаза распахнулись широко-широко, зрачки расширились до предела, по щекам хлынули новые слёзы — не от боли, нет, от того, что навязанное удовольствие было слишком острым. — А-а-а-ах… — простонал он, и это даже не было словом. Король усмехнулся. Негромко, почти ласково, но в этой усмешке было всё — власть и обещание, что это не закончится никогда. — Да, — прошептал голос в голове. — Вот так. Такой голос. Я хотел его услышать. Щупальца тёрли сильнее. Быстрее. Эйвери чувствовал, как простата пульсирует под этим давлением, как тело начинает конвульсивно сжиматься, пытаясь то ли вытолкнуть чужие отростки, то ли, наоборот, втянуть их глубже. Он уже не понимал. Он уже ничего не понимал. — Дер… — начал он, но Король перебил. — Не зови его. Сейчас ты зовешь меня. Щупальце на его губах скользнуло внутрь, заставляя замолчать. Не грубо — почти нежно, но твёрдо, не оставляя выбора. Эйвери замычал, чувствуя, как щупальце двигается в такт тем, что внутри, создавая единый, пульсирующий ритм. Толстое щупальце надавило на простату с особенной силой. Оно замерло, давя, пульсируя, заставляя Эйвери чувствовать каждое биение своего сердца через чужой отросток. — Кончай, — приказал Король. — Сейчас. Эйвери кончил. Не так, как раньше — не выплеском, не взрывом. Его тело просто сдалось — из члена потекло вязкими, редкими каплями, почти без сокращений. Это был оргазм выжатого, опустошённого тела, которое не могло дать больше ничего. Но щупальца не остановились. Они снова начали двигаться — медленно, издевательски, снова находя простату, снова надавливая, снова заставляя его стонать в щупальце, которое заполняло рот. — Ещё, — прошептал Король. Эйвери закрыл глаза. Слёзы текли по щекам, смешиваясь со слизью, капая на грудь, на живот, на чёрные отростки, которые продолжали делать с ним то, что не укладывалось ни в боль, ни в удовольствие. Он больше не знал, сколько это длится. Он больше не знал, кто он. Он знал только ритм, только усмешку Короля, которая звучала в голове снова и снова. И когда следующий оргазм — маленький, судорожный, почти болезненный — вырвал из него очередной сдавленный стон, Король довольно выдохнул: — Хороший мальчик. Эйвери зажмурился, пытаясь спрятаться от этого голоса, от этих щупалец, от собственного тела, которое предавало его снова и снова, сжимаясь вокруг чужих отростков, посылая в мозг сигналы удовольствия, когда он хотел чувствовать только боль. Щупальце тёрло. И тёрло. И тёрло. Эйвери кончил без эякуляции — сухой, долгой, мучительной судорогой, которая прошла от простаты до кончиков пальцев. Его тело билось в конвульсиях, рот был открыт в беззвучном крике, глаза закатились. Король усмехнулся снова. — Пятый. А ты говорил — не могу. Эйвери не слышал. Он провалился в черноту, но чернота держала его — щупальца не давали потерять сознание, продолжая свои медленные, издевательские движения. — Не спать, — приказал голос. — Мы ещё не закончили. И щупальца снова начали тереть простату — медленно, методично, не оставляя ни секунды покоя. Эйвери застонал — тихо, обречённо, чувствуя, как где-то глубоко внутри рождается шестой. Эйвери больше не мог стонать — из горла вырывались только хриплые, рваные звуки. Не мог плакать — слёзы кончились, осталась только слизь, которая текла по щекам липкими, холодными дорожками. Не мог дышать — каждый вдох разрывал лёгкие, потому что щупальца внутри него сжимались в такт дыханию, не давая грудной клетке расшириться. — Хватит… — прошептал он одними губами, без звука. — Хватит, хватит, хватит… Но щупальца не слышали. Или слышали, но им было всё равно. Толстое щупальце продолжало тереть простату. Коротко, жёстко. Каждое движение отзывалось в теле Эйвери вспышкой — но теперь это была не вспышка удовольствия. Это была боль. Чистая, острая, выматывающая боль от перестимулированного нерва, который кричал «стоп», но его никто не слушал. Эйвери чувствовал, как простата опухла. Как каждое прикосновение к ней отдаётся в пояснице, в паху, в кончике члена, который уже не мог возбудиться — просто висел беспомощно, покрытый слизью и кровью из мелких царапин. — Пожалуйста… — выдохнул он, и это слово стоило ему последних сил. — Пожалуйста, перестань… мне больно… Король не ответил. Щупальца тёрли быстрее. Эйвери забился, но они держали крепко — не давая упасть или даже дёрнуться в сторону. Его тело больше не принадлежало ему. Оно было игрушкой, вещью, которую использовали до износа. Второе щупальце, то, что вошло сзади первым, сжалось внутри него — не расширилось, а именно сжалось, сдавливая стенки, вызывая тупую, ноющую боль в пояснице. Эйвери захлебнулся стоном, который перешёл в кашель, а кашель — в рвотный позыв. Но рвать было нечем — он ничего не ел с утра. — Я не могу, — прошептал он в пустоту. — Я правда не могу. Остановись. Убей меня. Но остановись. Тишина. А потом щупальца замерли. Эйвери повис на них — мёртвый груз, тяжёлый, мокрый и дрожащий. Он не мог даже поднять голову. Не мог открыть глаза. Он просто висел и ждал, когда его отпустят — или когда начнут снова. Голос Короля прозвучал почти… задумчиво. — Больно, говоришь? Эйвери кивнул — едва заметно, движением, которое стоило ему нового всхлипа. — Жалко. Щупальце дёрнулось — один раз, коротко, ударив по простате с такой силой, что Эйвери выгнулся дугой, издав звук, похожий на скулёж. — Но недостаточно жалко. И щупальца снова начали двигаться — медленно, издевательски, возвращая Эйвери в этот ад, из которого не было выхода. Эйвери повис. Он не издавал ни звука. Просто перестал быть телом, которое ещё секунду назад выгибалось и билось в конвульсиях. Руки безвольно болтались над головой, прижатые к двери щупальцами, которые больше не держали — они просто лежали на его запястьях. Ноги разъехались в стороны, и никто не удосужился их сдвинуть. Из полуоткрытого рта текла слизь — густая, мутная, с розовыми прожилками. Невидящие глаза смотрели в потолок. Ресницы не дрожали. Зрачки не двигались. Он дышал. Едва-едва, через раз, но дышал. Этого было достаточно, чтобы считать его живым. Но не больше. Чернота вокруг замерла. Щупальца — все эти холодные, скользкие отростки, которые ещё минуту назад терзали его тело — начали исчезать. Одно за другим. Сначала те, что держали ноги, просто растворились в воздухе, оставляя на бёдрах красные, воспалённые полосы. Потом те, что лежали на груди и животе, — они испарились, не попрощавшись. Толстое внутри выскользнуло медленно, почти лениво, и Эйвери не вздрогнул. Ничего не почувствовал. Второе, то, что вошло рядом, вышло следом, и из отверстия тут же потекла тёплая, липкая смесь слизи, крови и чужой холодной влаги. Руки упали вниз. Ударились о пол глухо, безвольно. Эйвери сполз по двери, оставляя на дереве длинную, грязную полосу, и рухнул на бок, поджав колени к животу — неосознанно, чисто рефлекторно, пытаясь защитить то, что уже не нуждалось в защите. Пол был холодным. Глина впитывала слизь, кровь, пот, превращая всё в грязную, липкую лужу. Эйвери лежал в ней, не шевелясь, и казался частью этого дома — такой же брошенный, разбитый и забытый. Голос Короля небрежно прозвучал в последний раз, как бросают кость собаке, которую уже не жалко: — Скучно. А потом чернота ушла. Она просто отступила, собираясь в углах плотными, маслянистыми сгустками, которые медленно таяли под наступающим серым светом. Дом наполнился сыростью, запахом плесени и старой золы. Стало видно каждую трещину на стенах, каждую щель в полу. Эйвери лежал на глине. Один. Разбитый. Истекающий слизью и кровью, которая медленно сворачивалась в лужице под его бёдрами. Дверь, наконец, открылась сама собой — скрипнула, пропуская внутрь свежий, влажный воздух после дождя. Ветер коснулся голой спины Эйвери, и он не пошевелился. Не вздрогнул. Не задышал чаще. Он просто лежал, глядя в пустоту широко открытыми, сухими глазами, и ждал — сам не зная чего. Дом молчал. Дождь закончился. Эйвери остался один.