Нечем Дышать

Тяжелая, обитая слоями рассохшегося дерматина дверь лаборантской подалась не сразу, словно само здание сопротивлялось их вторжению в это святилище забвения. Она открылась с протяжным, надрывным стоном несмазанных петель, который, казалось, физически разрезал ватную тишину коридора. Глеб сделал первый шаг, и его подошвы мгновенно, почти бесшумно утонули в неестественно глубоком, пушистом слое многолетней пыли, которая в этом герметичном пространстве за десятилетия превратилась в густой серый бархат. Воздух внутри был не просто застоявшимся — он казался материальным, неподвижным пластом, пропитанным едким осадком засохшей извести, горьким шлейфом старых химических реактивов и тем специфическим, удушающим запахом гниющей бумаги, который бывает только в местах, где время решило окончательно остановиться. Мира вошла следом, и звук её дыхания — рваного, поверхностного, лихорадочно застревающего в тесном пространстве комнаты — моментально заполнил собой все углы, вытесняя остатки пустоты. Глеб не спешил нащупывать выключатель; здесь, за окнами, которые были наглухо, внахлест забиты листами фанеры, царил густой, почти чернильный сумрак. Лишь редкие, болезненно-желтые иглы уличного света упрямо пробивались сквозь щели в досках, короткими вспышками выхватывая из темноты сюрреалистичные обломки прошлого: пыльные стеклянные колбы с мутным налетом на дне, пожелтевшие анатомические таблицы с изображениями содранной человеческой кожи и остов железного шкафа, застывшего в углу подобно безмолвному, ржавому часовому. Глеб медленно, почти через силу обернулся к ней. Он чувствовал, как липкая, горячая влага пота медленно ползет от виска к скуле, оставляя за собой щекочущий, раздражающий след, который хотелось стереть, но рука словно налилась свинцом. Жара в лаборантской была иной, чем на улице — не яростной и солнечной, а вязкой, склеивающей легкие, как в древнем склепе. Мира стояла всего в полуметре, и в этом тесном, пахнущем мелом вакууме Глеб кожей ощущал исходящий от неё животный жар, который странным образом смешивался с тем самым ледяным, нервным ознобом, заставляющим её плечи мелко и ритмично вздрагивать под серой тканью зип-худи. — Здесь... — её голос, сорванный до едва различимого шепота, прозвучал в этой мертвой зоне как гром, отразившись от бетонных стен сухим, дребезжащим эхом. — Здесь пахнет так, будто кто-то заживо замуровал это здание вместе с нами. Она сделала еще один шаг, сокращая дистанцию до того предела, когда личное пространство перестает существовать, превращаясь в общую зону поражения. Ткань её худи, расстегнутого почти до самого конца, едва слышно, словно змеиная чешуя, зашуршала по тонкому хлопку майки-алкоголички. В этом звуке было столько неприкрытого, обнаженного отчаяния, что Глеб непроизвольно сжал кулаки, до боли впиваясь ногтями в ладони, лишь бы не протянуть руку первым. Он видел в тусклом мареве, как лихорадочно блестят её глаза — два огромных, затопленных чернотой зеркала, в которых отражались лишь блики его собственного, подавленного безумия. Мира медленно подняла бледную руку и кончиками дрожащих пальцев коснулась поверхности массивного демонстрационного стола. Под её пальцами вековой слой серой взвеси разошелся, обнажая холодную, темную плоть дерева; на идеально ровной пыли осталась длинная, рваная борозда — первое материальное доказательство того, что они здесь, что они живы. Глеб чувствовал, как внутри него начинает звенеть та самая невидимая струна, натянутая до критической точки, за которой следует только разрыв. В лаборантской больше не было музыки, не было Паши, не было всего того наносного мусора, что остался за дверью — остались только они двое, зажатые между обломками чужого прошлого и запахом неизбежного, заслуженного конца. Ритмичный звук из неисправного крана в углу — тяжелые, свинцовые капли, с мерзким металлическим лязгом ударяющиеся о фаянс раковины — отсчитывал секунды их общего падения. Каждое такое «кап» отдавалось в затылке Глеба пульсирующим ударом, заставляя кровь в жилах закипать, густеть и давить на виски. — Закрой дверь, Глеб, — выдохнула она прямо ему в лицо, и этот приказ, лишенный всякой воли, прозвучал как последняя просьба приговоренного к казни. — Закрой её так, чтобы этот чертов мир снаружи перестал существовать. Чтобы его просто стерли. Он подчинился, двигаясь словно в густом, вязком сне. Тяжелое полотно двери с мягким, глухим стуком встало в пазы, и Глеб, нащупав замок, провернул ключ. Резкий, хищный металлический щелчок окончательно зафиксировал их переход в зону абсолютной тени. Теперь они были отрезаны от всего: от будущего, которого никогда не обещали, и от настоящего, которое их предало. В комнате стало еще темнее, и единственным ориентиром в этой пустоте стал запах Миры — густой аромат ментола, горького табака и тот самый сладковатый, дурманящий запах потной кожи, который теперь заполнял всё его сознание, полностью вытесняя запах мела и разлагающихся реактивов.

***

Пока в северном крыле тишина становилась почти физически невыносимой, превращаясь в плотный вакуум, в противоположном конце здания, за массивными дубовыми дверями кабинета директора, атмосфера была пропитана совершенно иным сортом безумия. Здесь не было места пыли или смиренному забвению; здесь царил лоск и наглая вседозволенность, которые Паша притащил с собой вместе с запахом дорогих духов и горьковатым привкусом порошка на воспаленных деснах. Паша развалился в массивном кожаном кресле директора, закинув ноги в начищенных туфлях прямо на полированную поверхность стола, заваленного какими-то теперь уже бессмысленными ведомостями и папками. Он чувствовал себя королем на пепелище, единоличным хозяином этого бетонного гроба, который завтра должен был рассыпаться в серую пыль. В его руке был стакан, в который он, не глядя, плеснул коньяк из заветной бутылки, найденной в недрах директорского бара. — Ну что, Крис, — он оскалился, и в тусклом, мертвенном свете настольной лампы его зрачки выглядели как две огромные черные дыры, затягивающие в себя остатки реальности. — Как тебе вид с этой стороны баррикад? Чувствуешь, как пахнет власть? Кристина стояла у окна, нервно теребя край своей джинсовой юбки, чья ткань казалась ей сейчас слишком жесткой и чужой. Она смотрела на него с плохо скрываемым восторгом, за которым прятался липкий, холодный животный страх. Для неё Паша сейчас был чем-то вроде стихийного бедствия — опасным, непредсказуемым, но чертовски притягательным в своей ярости. Воздух в кабинете был пропитан запахом дорогого табака и потной кожи, создавая ту самую атмосферу «грязной роскоши», которая кружила голову. Паша резко подался вперед, и кресло под ним протестующе скрипнуло, словно старый зверь. Он схватил со стола тяжелое бронзовое пресс-папье и с силой швырнул его в сторону книжного шкафа. Стекло разлетелось с оглушительным звоном, и этот звук заставил Кристину вздрогнуть и прижать руки к груди, чувствуя, как внутри неё всё сжимается в тугой узел. — Завтра этого всего не будет! — Паша почти кричал, и в его голосе слышалось лихорадочное, болезненное торжество. — Завтра это просто груда мусора! Так почему мы должны ждать завтрашнего дня, чтобы начать его уничтожать? Иди сюда, маленькая дрянь. Он похлопал по своему колену, и Кристина, сглотнув ком, застрявший в горле, сделала шаг навстречу. Пальцы Паши, сухие и неестественно горячие от пульсирующего в крови стимулятора, сомкнулись на её тонком запястье подобно стальному капкану. Он не просто притянул её к себе — он дернул её рывком, заставляя потерять равновесие и буквально рухнуть на свои колени. Звук удара её тела о плотную кожу кресла и его бедра был мягким, глухим, но в этой комнате он прозвучал для Кристины как раскат грома. Она почувствовала под собой жесткие, напряженные мышцы его ног и острый, колющий край ремня, который впился ей в бедро через ткань. — Дыши, Крис, — выдохнул он ей прямо в губы, и его дыхание, тяжелое, пахнущее терпким коньяком и чем-то острым, химическим, мгновенно заполнило её легкие. — Слышишь, как у тебя сердце колотится? Как у загнанной крысы под половицей. Он медленно, с садистским наслаждением провел свободной рукой по её шее, поднимаясь выше, к подбородку. Его ладонь была шершавой, и Кристина кожей чувствовала каждую линию на его руке, каждый микроскопический изгиб. Он заставил её поднять голову, надавливая большим пальцем на впадину под нижней губой, заставляя её приоткрыть рот. В тусклом свете лампы Кристина видела каждую пору на его лице, видела, как бешено пульсует жилка у него на виске и как зрачки буквально пожирают остатки его радужки. Паша не искал нежности; его движения были рваными, лишенными всякой прелюдии, пропитанными желанием обладать здесь и сейчас, пока это здание еще стоит. — Ты ведь этого хотела, да? — прошептал он, и его голос вибрировал у неё в ушах, заставляя волоски на загривке встать дыбом. — Чтобы всё было по-настоящему. Чтобы никакой грёбаной романтики, только эта пыль, этот коньяк и я. Кристина попыталась что-то ответить, но из её горла вырвался лишь невнятный, задушенный всхлип. Она чувствовала, как его вторая рука, та, что держала её запястье, переместилась ей на талию, пальцы впились в мягкую кожу, оставляя будущие багровые следы. Пот, выступивший на её лбу от духоты и стресса, смешивался с его потом, создавая общую, скользкую пленку между их телами. Паша резко притянул её лицо к своему, и их зубы столкнулись с коротким, неприятным стуком. Это не был поцелуй — это была попытка поглотить, сломать, подчинить. Его губы были сухими и жесткими, а язык пах горечью и табаком. Кристина зажмурилась, чувствуя, как мир вокруг окончательно рассыпается на куски, превращаясь в один сплошной клубок из боли, жара и чужого запаха. Она чувствовала, как его рука опускается ниже, к краю её юбки, и звук шороха ткани в тишине кабинета показался ей оглушительным, как камнепад. За дверью продолжал бесноваться хаос, кто-то выл от восторга в спортзале, а здесь, на кожаном троне директора, Паша методично и жестоко уничтожал последние остатки её сопротивления, втаптывая её «хорошее» воспитание в пыльный ковер.

***

Если кабинет директора, оккупированный Пашей, был пропитан запахом дорогого, коньячного порока, то мужской туалет на втором этаже превратился в настоящий эпицентр гниения. Здесь не осталось и следа от школьной стерильности — только голый, потрескавшийся кафельный реализм, залитый густым, ядовито-красным маревом аварийного фонаря. Кто-то из парней наспех заклеил плафон куском алого прозрачного пластика, и теперь этот багровый, пульсирующий сумрак превращал обычное помещение в преддверие бойни. В воздухе стояла невыносимая, почти осязаемая взвесь, в которой запахи аммиака, застарелой хлорки и едкого табачного дыма смешивались в один удушливый коктейль. От него щипало в глазах, а на языке оседал горький, металлический привкус, напоминающий вкус крови. Шкет чувствовал себя здесь как заправский фармацевт на самом краю бездны. Он восседал на широком, щербатом подоконнике, густо заваленном расплющенными окурками и пустыми жестяными банками, которые лениво позвякивали при каждом порыве горячего ветра из разбитого окна. Его движения были рваными, лихорадочно-дергаными; он постоянно, словно в тике, облизывал сухие, потрескавшиеся губы, а его взгляд — острый, крысиный, лишенный всякого тепла — беспрестанно сканировал лица подростков, забившихся в тесное, перенасыщенное влагой пространство санузла. Его поясная сумка была распахнута настежь, демонстрируя содержимое с деловитостью рыночного торговца, знающего, что его товар — единственный способ сбежать из этого бетонного гроба. Рядом, тяжело прислонившись спиной к треснувшей фаянсовой раковине, из которой бесконечно и ритмично сочилась мутная, ржавая вода, замерла Марфа. Она была окончательно и бесповоротно «вне зоны доступа». Её белые, безжалостно сожженные перекисью волосы казались в этом красном свете грязно-розовыми, а зрачки, окончательно поглотившие радужку, превращали её лицо в пустую, застывшую посмертную маску. Она медленно, почти ритуально водила кончиками посиневших пальцев по холодному, влажному кафелю, и по её губам блуждала та самая блаженная, стеклянная улыбка, от которой у любого трезвого человека по позвоночнику пробежал бы ледяной холод. Марфа тихо, на грани слышимости, напевала что-то бессвязное себе под нос, раскачиваясь в такт одной ей слышимой, искаженной музыке. Её олимпийка, окончательно сползшая с одного острого плеча, обнажала бледную, костлявую ключицу, которая в багровых тенях выглядела как выставленное напоказ ребро скелета. — Дэнчик, ну ты чего замер, как статуя на заброшенном кладбище? — голос Шкета прозвучал резко, ломая вязкую, давящую тишину туалета, словно удар хлыста. Он спрыгнул с подоконника, и подошвы его стоптанных кед противно, с хлюпающим звуком чавкнули по мокрому, покрытому скользким налетом полу. Дэн стоял у самого входа, судорожно вжавшись плечами в облупившийся дверной косяк. Его аляпистая гавайская рубашка, теперь окончательно промокшая от липкого пота, неприятно, холодно липла к телу, обрисовывая контуры его дрожащих плеч, а лицо под слоем багрового света казалось землисто-серым, почти неживым. Он выглядел как человек, который в одно мгновение осознал, что все выходы заблокированы, а правила привычного мира больше не действуют. — Я... Шкет, я клянусь, я всё отдам, — выдавил он из себя, и его голос, обычно звонкий, сорвался на жалкий, сухой хрип. — Как только школу снесут, батя обещал наличку за подработку на свалке... — После сноса здесь будут только битые кирпичи и серая пыль, Дэнни, — Шкет подошел вплотную, сокращая дистанцию до критической, и Дэн невольно почувствовал исходящий от него удушливый запах едкого пота, застарелого табака и какой-то химической, тошнотворной горечи. — И твои клятвы завтра будут стоить ровно столько же, сколько эта грязная вода под твоими ногами. Ты ведь прекрасно знаешь, что Игорь терпеть не может ждать? Из густой, маслянистой тени самой дальней кабинки, чья дверь была сорвана с петель и валялась рядом, медленно и неотвратимо выдвинулся Игорь «Шкаф». В этом пульсирующем красном мареве его огромная, массивная фигура казалась почти нечеловеческой, высеченной из куска темного скального грунта. Он ничего не говорил, не тратил слов — просто методично, с сухим, костяным треском хрустел суставами пальцев, и этот звук в замкнутом, гулком пространстве туалета отдавался в голове Дэна тяжелыми ударами кузнечного молота. Игорь сделал один короткий шаг вперед, окончательно перекрывая единственный путь к спасению, и его тень — длинная, изломанная, пугающая — накрыла Дэна целиком, стирая его из реальности. — Давай так, — Шкет вкрадчиво понизил голос до ядовитого шепота, и в его глазах, подсвеченных багровым, блеснуло что-то по-настоящему первобытное и злое. — Или ты сейчас выворачиваешь карманы и отдаешь мне всё, что там завалялось, или Игорь проверит, насколько прочны эти бетонные перекрытия твоей головой. Нам ведь абсолютно плевать, Дэн. Завтра эту школу сравняют с землей вместе со всеми её секретами и уликами. Марфа вдруг громко, неестественно и захлебываясь, рассмеялась, запрокинув голову назад, и этот звук, смешанный с непрерывным журчанием ржавой воды и сухим хрустом пальцев Игоря, окончательно растоптал остатки воли Дэна. Он почувствовал, как по его позвоночнику потек ледяной, парализующий пот, а ноги в мгновение стали ватными, не способными держать вес его собственного страха. В этом красном аду, среди смрада мочи, хлорки и химии, он впервые по-настоящему осознал: эта ночь не имеет ничего общего с танцами и прощанием с детством. Эта ночь — про то, как быстро и незаметно живой человек может превратиться в обыкновенную падаль.

***

Тишина в запертой лаборантской не была пустой — она была плотной, многослойной и гудящей, словно натянутая до предела гитарная струна, которая вот-вот должна была лопнуть, распоров затхлый воздух своим звоном. Глеб стоял неподвижно, его спина упиралась в холодную, шершавую плоскость закрытой двери, и он чувствовал, как вибрация от басов, доносящихся из далекого спортзала, проходит сквозь бетон, сквозь дерево и впитывается в его лопатки, отдаваясь в костях неприятным зудом. Но здесь, в этом герметичном бетонном склепе, звук превращался в нечто иное — в пульсацию самой крови, которая тяжелыми, липкими толчками ударяла в виски, заставляя мир перед глазами мелко дрожать. Мира стояла так близко, что Глеб физически, каждым рецептором своей кожи ощущал исходящие от неё волны жара, который был намного сильнее и опаснее аномального майского зноя. Воздух в узком пространстве между ними, пропитанный запахом горького ментола, многолетней пыли и едва уловимым ароматом реактивов, казался густым и вязким, как патока. В этой близости была странная, колючая неловкость: они оба понимали, зачем они здесь, но груз прожитых лет, школьных иерархий и простых человеческих приличий всё еще висел на них невидимыми, тяжелыми цепями. Глеб видел, как в тусклых, едва уловимых отсветах уличных фонарей, пробивающихся сквозь щели в фанере, судорожно поднимается и опускается её грудь под тонкой, почти прозрачной тканью майки. Её дыхание было быстрым, неровным, лихорадочным, и каждый её глубокий, прерывистый выдох обжигал его лицо, смешиваясь с его собственным дыханием в один общий, удушливый и пугающе интимный кокон. Он медленно, почти через силу, поднял руку. Движение было мучительным, вязким, словно он продирался сквозь толщу невидимой воды. Его пальцы, огрубевшие и мозолистые от постоянной возни с металлом, едва коснулись её плеча, там, где серая ткань зип-худи небрежно сползла, обнажая бледную, почти фосфоресцирующую в темноте кожу. Контакт был мгновенным и электрическим, но за ним последовала секундная, удушающая пауза — тот самый момент, когда всё внутри Глеба кричало о неправильности происходящего. Мира вздрогнула, её тело мелко и часто задрожало под его ладонью, и на мгновение она замерла, словно хотела оттолкнуть его, испугавшись собственной смелости. Эта неловкость — острая, как битое стекло — заполнила пространство между ними, заставляя Глеба на секунду затаить дыхание. Глеб обхватил её лицо ладонями, чувствуя подушечками пальцев лихорадочный, почти болезненный жар, исходящий от её кожи. В этом жесте, на удивление, не было той грубости, которую он привык демонстрировать миру как защитную броню. Его прикосновение было осторожным, почти благоговейным, словно он боялся, что под его руками этот хрупкий фарфор — белая кожа, тонкие вены на висках, ломкие ресницы — просто рассыплется в серую пыль, которой была пропитана вся комната. Мира замерла, её дыхание на мгновение пресеклось, застряв в узком горле комом невысказанных слов. Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах, затопленных расширенными зрачками, Глеб впервые увидел не только привычную пустоту, но и нечто пугающе живое, отчаянно нуждающееся в тепле. Это не была та колючая «королева школы», которую он видел в коридорах. Перед ним была просто девчонка, чье сердце сейчас выстукивало сумасшедший ритм о его собственные ребра. Когда их губы наконец встретились, это не было столкновением или агрессией. Поцелуй начался как робкое, почти невесомое исследование. Губы Миры были мягкими, сухими и немного дрожащими; они пахли мятой и той самой едва уловимой горечью, которая стала их общим воздухом. Глеб почувствовал, как напряжение в её теле медленно, по капле, сменяется странной, тягучей податливостью. Она не просто отвечала — она льнула к нему, ища спасения от холода, который грыз её изнутри даже в эту аномальную жару. Это была первая вспышка нежности в этом бетонном гробу, и от неё по телу Глеба разлилась странная, непривычная слабость. Его пальцы, всё еще запутавшиеся в её жестких черных волосах, поглаживали кожу головы, успокаивая, обещая, что в этой мертвой зоне никто их не тронет. Поцелуй постепенно становился глубже, вязким и соленым от пота, но в его основе всё еще теплилось то самое чувство, которое они оба боялись назвать — робкая, изувеченная, но всё еще живая любовь, расцветшая прямо на руинах. Мира тихо, почти неслышно всхлипнула в его губы, и этот звук стал для Глеба финальным аккордом их прежней жизни. Он прижал её к себе крепче, чувствуя, как её маленькие ладони скользят под его худи, обжигая кожу холодом пальцев, и в этот момент пыльная лаборантская перестала быть тюрьмой. Она стала их единственным домом. — Мы никуда отсюда не уйдем, Мир, — прохрипел он в её губы, и его голос, сорванный и грубый, прозвучал в тишине лаборантской как окончательный приговор их прошлому. — Пока это здание не рухнет.

***

Административный коридор, обычно залитый резким дневным светом и наполненный суетой перемен, теперь тонул в густой, маслянистой темноте, которая, казалось, имела собственную плотность и вес. Здесь, за поворотом от шумного холла, тишина была особенно тяжелой, многослойной и почти осязаемой; она была пропитана запахами старого, рассохшегося паркета, казенной мастики и того самого специфического, многолетнего страха, который десятилетиями впитывался в эти стены перед дверью директора. Ника стояла, плотно, до боли в лопатках прижавшись спиной к холодной, шершавой поверхности стены, и её пальцы, окончательно побелевшие и одеревеневшие от судорожного напряжения, сжимали тонкую, идеально сбалансированную рукоять хирургического скальпеля. Холод высококачественной стали успокаивал её, давал ту самую призрачную, острую точку опоры, которой лишил её Паша, когда вышвырнул из своей жизни с той же легкостью, с какой выбрасывают в урну пустую пачку от сигарет. Её дыхание было тихим, почти невидимым в этом душном пространстве, но внутри неё, за ребрами, бушевал настоящий ледяной шторм, выжигающий всё живое. Из-за массивной, обитой тяжелым дубом двери кабинета доносились звуки, которые заставляли её кровь сначала закипать, а затем превращаться в колючие, ранящие изнутри иглы: низкий, вибрирующий от превосходства смех Паши, звон разбитого вдребезги стекла и тот самый задушенный, рваный всхлип Кристины, который Ника знала слишком хорошо. Она помнила его каждой клеткой своего тела, помнила, как сама издавала такие же надломленные звуки, когда Паша собственнически, до синяков сжимал её запястья, внушая ей сладкую и ядовитую иллюзию того, что она для него — не просто очередная игрушка на один сезон. — Тварь... — одними губами, почти беззвучно прошептала Ника, и это слово, пропитанное концентрированной ненавистью, медленно растворилось в неподвижном, пыльном воздухе, не оставив после себя даже эха. Она сделала один короткий, осторожный шаг вперед, и тонкая подошва её кеда едва слышно, почти интимно скрипнула по старому паркету, поросшему слоем строительной пыли. Весь её мир сейчас сузился до одной точки — до узкой, дрожащей полоски света, пробивающейся из-под двери кабинета. В этом золотистом, неестественно ярком сиянии, которое казалось чужеродным в мертвом коридоре, кружились мириады пылинок, исполняя свой медленный, погребальный танец в ритме басов, долетающих из спортзала. Ника до мельчайших подробностей представляла себе, что происходит за этой дверью: как Паша грубо, не зная меры, сминает пальцами податливую кожу Кристины, как он упивается собственной властью над этим маленьким, дрожащим телом, совершенно не подозревая, что здесь, в паре метров от него, в густой тени застыло его собственное прошлое, вооруженное острой, как бритва, памятью. Жара в коридоре была удушающей, липкой; капли пота медленно, мучительно долго катились по её шее, затекая под жесткий воротник футболки, но Ника чувствовала только мертвенный, успокаивающий холод стали в своей ладони. Она не считала себя монстром, она не хотела убивать — по крайней мере, эта мысль еще теплилась где-то на задворках её сознания. Она просто хотела восстановить справедливость. Хотела, чтобы им обоим стало так же невыносимо больно, как ей. Чтобы на их безупречных, холеных телах остались следы этой последней ночи — отметины, которые не сотрет ни один бульдозер и не спрячет никакая одежда. Лика медленно, с какой-то пугающей торжественностью подняла руку и коснулась самым кончиком лезвия темного дверного косяка. Тонкая сталь с легким, почти нежным, вкрадчивым звуком вошла в дерево, оставляя на нем глубокий, безупречно ровный порез, похожий на вскрытую вену. Она ждала. Ждала того самого момента, когда Паша и Кристина окончательно потеряют связь с реальностью, когда их животный, наркотический восторг ослепит их окончательно, сделав их абсолютно беззащитными перед этой тенью, замершей по ту сторону порога. В её ушах пульсировал тяжелый, утробный бас, превращаясь в ритмичный похоронный марш для их последней школьной ночи, которая пахла кровью, сталью и местью.