Росток

Существует негласное правило между врачом и пациентом: один слушает, другой обнажает душу. В работе Гето Сугуру было именно так. Он слушал всё, что ему рассказывали. Буквально всё. В кабинете Гето смеялись, плакали, нападали на него. Он же продолжал слушать. Им восхищались, на консультацию к нему записывались на месяцы вперёд, он был главным лицом клиники. Не по документам — по ним он числился штатным врачом-психотерапевтом в одной из частных известных психиатрических клиник, — но именно из-за него клиника приобрела свой нынешний статус. Было продолжение этого правила: …и первый всегда сохраняет дистанцию. Гето не сразу достиг своего нынешнего положения. Тринадцать лет назад он начал свою практику. Наблюдая за коллегами, Сугуру понял, что чаще всего катастрофа скрывалась в размытии границ между профессиональной и личной жизнью. Себе он этого не позволял. Превратив свою жизнь в череду серых будней, на которые так часто жаловались его пациенты, сам Сугуру был этим более чем доволен. Его сдержанность помогала его профессионализму. Но было кое-что, в чём Гето не признавался даже самому себе. Кабинеты других врачей были такими же стерильно белыми; некоторые вешали на стены одну-две картины или ставили пару горшочков с цветами на подоконнике. Кабинет Гето был другим — он буквально утопал в зелени. Объясняя всё терапевтическим влиянием на посетителей, Гето так и не ответил — искренне не ответил себе — «Почему?». Никто не догадывался и не понимал, что врачеватель чужих душ сам имел рану на своей. Ему самому хотелось чего-то тянущегося к свету — живого, хрупкого, но такого упорного в своём стремлении жить. Сам Гето существовал, выполняя свой долг. Он ни на что не жаловался, ясно понимая, что его жизнь, несмотря на тихую боль где-то глубоко внутри, достойна, правильна. Он видел много примеров в своей практике, когда люди не ценили то, чем уже обладали. Или начинали ценить, потеряв. Сегодняшний четверг обещал быть таким же спокойным и обычным. Вот лежит на столе тяжёлый металлический «Parker» — чёрный с тёмно-синим узором корпус перьевой ручки приятно ощущается в руке. Гето — педант до мозга костей. Даже его перьевая ручка, брендовые чернила и чёрный блокнот «Moleskine» — всё это часть униформы. Застёгнутый на все пуговицы халат, безупречно белый, как и рубашка, чёрные волосы, убранные в пучок, идеальная стрелка на серых брюках, неизменные замшевые ботинки «Clarks». Всё во внешнем облике так и кричит об успешности этого мужчины. И ничто не намекнёт о том, что Гето задыхался. Задыхался в этой стерильной выхолощенности. Беглый взгляд на медицинскую карту нового пациента, поступившего вчера: «Сатору Годжо, 27 лет…» «Ненамного младше меня», — подумал Гето, пока изучал материал. — «Жалоб нет… хм, а почему же ты у нас числишься? Интересно». Хотя… не настолько, чтобы забывать о правилах. И Гето уверен, что при грамотном лечении и этому молодому мужчине немного галоперидола вернёт бодрость духа и трезвость мыслей. Какой-то шум за дверью ненадолго отвлёк мужчину от размышлений, и он уж точно не ожидал, что внезапно его дверь широко откроют и белый вихрь ворвётся в кабинет. — Здрасте, доктор! Всегда сдержанный и вежливый Гето с удивлением смотрел на вошедшего. Он на всякий случай ещё раз посмотрел в карточку, которую продолжал держать в руках, и на гостя. Фото профиля подсказывало, что Гето не ошибся, — это тот самый Годжо. Хотя бьющая через край жизнерадостность и активность всё ещё вызывала сомнение: не аниматор ли с детского утренника ошибся зданием? Своей причёской он напоминал Альберта Эйнштейна — того и гляди высунет язык и создаст фокус на основе законов физики. Яркие голубые глаза добавляли сюрреалистичности образу, который завершался беззаботной улыбкой. Годами натренированные мышцы лица не дали Гето улыбнуться, хотя он чувствовал, как один мускул предательски, почти дёрнул его губы вверх. Он ведь не улыбнулся? Точно же? — Присаживайтесь. Расскажите, что вас беспокоит. Про себя Гето подумал: «Если это случай, когда сынок богатых родителей поныл на депрессию только из-за того, что не полетел в Милан, — я поговорю с руководством о политике клиники…» — Док, расскажите лучше, как вы ухаживаете за своими растениями. У меня дома даже кактус засыхает, а вы тут себе джунгли вырастили. Я слышал… — Гето даже не успевал остановить эту болтовню, блондин, казалось, мог говорить без остановки, — …что если разговаривать с растениями, они лучше растут. Не знаю, но мне больше нравится говорить с людьми. А вот вы, видимо, выговариваетесь своим растениям после посещения таких, как я. — Блондин, пока говорил, переходил от одного горшка с растением к другому. У самой высокой розы он сел на корточки и стал её рассматривать. — Годжо, присаживайтесь на диван… — Гето всеми силами пытался выправить ситуацию и превратить это в обычный сеанс. Но Годжо, кажется, решил иначе. — Да, сестрёнка, тебе, видимо, больше всех досталось слушать дядю доктора. Вон как вымахала. Док, вы хоть со мной поговорите, а то что как Маленький Принц всё своей розе высказываете. Хотите, я побуду вашим барашком? — Почему не Лисом? — не подумав, спросил Гето. — Ну… Лис остался на земле, а Принц улетел к розе вместе с барашком. Мне не улыбается оставаться на Земле без возможности с кем-то поговорить. А в роли барашка я даже не буду вас перебивать, только слушать. Расскажите, как дошли до жизни такой, как цветочки стали вашими единственными собеседниками. В воздухе повисло изумлённое молчание. И где-то в глубине, под толщей долга и правил, в душе Гето что-то дрогнуло. — Годжо. Если вы хотя бы сядете в кресло, я обещаю, что скажу, как зовут розу. — Гето блефовал. Ни у одного цветка в его кабинете не было имени. Но он правда говорил с ними и обращался к каждому «Росток». Или… Это и было именем? Одно на всех. До этого момента Гето не задавался этим вопросом, и пока белобрысый ураган прямо не спросил — даже не осознавал. *** Теперь у Гето был особый день в череде серых будней. В этот день в его кабинете появлялось улыбчивое облачко с глазами цвета небесной синевы. Неважно, пасмурно на улице или устал ли Сугуру, но по четвергам на час в его кабинете была его личная встреча с улыбкой, ослепляющей, как летнее солнце. Которая прямо сейчас возмущённо размахивала руками и делилась впечатлениями. — Нет, погодите! Я вам отвечаю, что образ псоглавцев на выставке — это никакая не находка современного маэстро, порождённая его гением. Я читал про средневековую миниатюру, и уже тогда этот образ был найден. Если разобрать всех этих «гениев современности», на деле выяснится, что… Вы меня простите, я уже понял, что вы очень трепетно относитесь к современному искусству. Но ничего гениальнее наскальной «вермишели» или пятерни уже не придумают. — А что насчёт колеса? Добыча и сохранение огня? — Хорошая попытка, но вам не остановить мой праведный гнев. Хотя за рычаг отдельное спасибо. И вообще, вы знаете про культуру Ховисонс-Порт? — Впервые о такой слышу. — Не волнуйтесь, я сам только недавно узнал о микролитической технике составного орудия. — Я уверен, что это любопытная тема для изучения, но всё ещё не понимаю, где тут связь с искусством… — Культура — это всё, что создано человеком. Без тяги сапиенсов к прекрасному мы бы с вами тут вообще ничего не обсуждали, но говорить о новом «изобретении колеса» с таким придыханием, как это делает современный зритель… — Годжо, вы не находите, что сваливаете понятия в один котёл? — Зато это весело. — Весело? Простите, но у нас, кажется, разное понимание этого слова. — Для меня весело находить параллели и неочевидные связи между сёнэн-мангой и актёрской техникой Михаила Чехова. — Хм, может, вы и не зря оказались в моём кабинете. — Док, это что сейчас было? Гето заметно напрягся. Он сделал что-то не так, перешёл границы? Рука сама потянулась поправить лежащие на столе ручку и блокнот, но мужчина вовремя собрался с мыслями и постарался спокойно смотреть на Годжо. И нет, он, конечно же, не сжал так плотно челюсть, что боль отдалась в уши. Сжал. Гето больно. Больно, что одной короткой фразой он перечеркнул ту тихую радость, что дарил ему этот час в неделю. Мужчина уже собрался вернуться к врачебной этике, когда Годжо продолжил: — Вы что, шутить умеете? Мне нравится, может, ещё и улыбаться научитесь. Обычно я хочу видеть собеседника в кружевном белье, но с вами хочется увидеть вас улыбающимся. Даже готов буду говорить всем, что я подсолнух, лишь бы быть подольше в вашем кабинете. — Годжо, это самый странный подкат ко мне. — А были случаи? Расскажите! Интересно, как между жалобами на тревогу кто-то решится вставить такое… хм… да. Ладно, молчу. По глазам вижу, что ещё слово — и даже отцовские миллионы не будут поводом для наших дальнейших сессий. — Годжо, напоминаю: немного уважения к окружающим. Врачебная этика не… — А вы сами? Вы бы стали шутить на такие темы? — Никогда. — Что ж, засчитываю этот раунд за правилами. Но всё же обещайте, что после моего перерождения найдёте меня-червя и посадите к вашим цветам? Сеанс подошёл к концу. Годжо засобирался, обходя и прощаясь с каждым цветком в кабинете. — Кхм. Росток. — Что? — Ты спрашивал, есть ли у цветов имена. Я зову их всех Росток. — Всех? — Всех. *** После очередной встречи Годжо вёл себя тихо. Непривычно тихо. Впервые за два с половиной месяца он был сам на себя не похож. — Док, можно я возьму вас за руку? Гето почувствовал, как по шее побежали мурашки. Хотел ли он этого? Да, определённо. Не в природе брюнета обманывать самого себя, он правда хотел коснуться этих узловатых пальцев, чтобы ощутить «бумажные шарики» на руках Годжо. Это поэтичное сравнение навеяно одноимённым рассказом Шервуда Андерсона, о котором блондин рассказывал на одном из сеансов. Но одно дело — хотеть, желать чего-то всем сердцем, и совсем другое — профессиональная этика, правила, врачебный долг, в конце концов. — Сатору, мне нельзя. В голубых глазах мелькнул странный блеск, будто рыбка заискрилась в лучах солнца, на секунду вынырнув из воды. Миг — и снова ровная гладь. — Я… да, понимаю. Годжо встал, Сугуру поднялся следом, чтобы открыть дверь. Привычный жест: вставить ручку, щёлкнуть, отворить, — но схема Гето была нарушена непривычным теплом, которое так сильно ощущалось на контрасте с его холодными руками. Сатору легонько коснулся его, но, кажется, сам испугавшись чего-то, быстро отдёрнул свою руку. Одновременно и Сугуру отпрянул. Воспользовавшись заминкой, Годжо выскользнул за дверь и, не оборачиваясь, пошёл по коридору. Гето безмолвно смотрел ему вслед. Годжо уже скрылся за поворотом, а Сугуру продолжал стоять в дверях, рука всё ещё ощущала фантомное тепло его прикосновения. Так не может больше продолжаться. Гето плохо спал эту ночь, подбирал слова, даже речь, придумывая её в своей голове, чтобы завтра поговорить с Сатору. С каждой новой туманной формулировкой ясно осознавая, что единственное, что он хочет сказать блондину, это: «Тебе надо поправиться. Я хочу встретиться с тобой за пределами больницы. Пригласить в кафе и угостить тебя американо с мятным сиропом, о котором ты так часто упоминал. Совершенно не к месту, но ты был очарователен в эти моменты… в очень многие моменты». На следующий день Гето послал медсестру за Годжо. Та вернулась одна. — А где?.. — Он отказался приходить. — Интересно… Спасибо, можете идти. На следующей неделе во вторник в кабинет без стука вошла Сёко. Они с Гето вместе учились, и женщина устроилась в эту же клинику три года назад. Не сказать, что они были близкими друзьями, хотя с кем из коллег Гето и ходил на обед — так это с ней, с Сёко. Женщина открыла окно и затянулась электронной сигаретой, выпустив пар в сторону. Её привычка курить претерпела некоторые изменения: бегать каждый раз в курилку ей было несподручно, а вот сделать пару ягодных затяжек в кабинете — за милую душу. Бросить курить Сёко даже не пыталась. — У тебя кварцевание в кабинете? — наконец нарушил тишину Гето, наблюдая за коллегой, сидя за столом. — На обходе, — выдохнув пар, Сёко не смотрела на Гето, — твой пациент Сатору Годжо сидел на кровати, как собака, и отказывался говорить с врачами и ординаторами. Для полноты картины «хороший мальчик»: он высунул язык и дышал, как пёс. Ничего не хочешь мне сказать? Гето оставался внешне невозмутимым — не в его правилах обсуждать пациентов с другими врачами, если это не профессиональное обсуждение. Курящая женщина у окна и он сам, рисующий розу в блокноте, — это точно не та атмосфера. — Гето, пока его не передали тебе, его вела я. И знаешь, что он делал, когда поступил к нам? Хотя что я говорю — конечно, ты знаешь. Ты ведь читаешь всю историю болезни. Только я тебе напомню, а то вдруг почти за три месяца ты подзабыл, как этот мужчина улыбался в первый день и весёлым голосом говорил мне… как там было. Ах, да! «Мне кажется, я должен сделать с собой что-то плохое». И всё бы ничего, но, несмотря на улыбку и бодрый голос, из его глаз, казалось, бесконечно текли слёзы. Ты знаешь, я не сочувствую нашим пациентам — большой риск слияния с чужой болью, и в таком случае помочь невозможно. Но мы до сих пор не поставили ему диагноз. Депрессия — мимо, тревожно-депрессивное — мимо. Шизофрению ты не ставишь, хотя все уже склоняются к ней. Гето, он слышит музыку и что-то видит. Я не понимаю, чего ты добиваешься. Хочешь держать его тут полгода? Год? Конечно, его батенька-мэр оплатит всё время пребывания своего сыночка здесь. Но мы должны лечить, купировать симптомы, вводить в ремиссию — делать что-то для улучшения состояния наших пациентов, а не прописывать их в больнице. — Сёко уже не курила и смотрела на Гето. Она прекрасно осознавала, что тот как обычно промолчит, но она уже устала наблюдать это. Сатору, казалось, шёл на поправку, и такой резкий регресс… — Это не мешает ему жить, — тихо, но чётко произнёс Гето. — Что? — Он видит и слышит это в моменты сильных эмоций. Но это ему не мешает, ему первые секунды страшно, но он понимает, что это ненастоящее. Его интеллект позволяет подняться над ситуацией. У него очень сильное метасознание, которое позволяет довольно весело об этом рассказывать. Но это мешает его окружению. А именно — отцу. Мы купировали депрессивную фазу и частично уменьшили его бред. Но это даже не бредовое расстройство, скорее сильная фантазия, которую он встраивает в реальность. Я понимаю, это разные вещи. Хотя если классифицировать — это как бред, — это не мешает ему жить. — Хочешь сказать, он поэтому улыбался и плакал, говоря, что должен сделать с собой что-то плохое? — скептически спросила Сёко, снова затянувшись. Для неё уже было странно, что Гето делится чем-то таким. — Он тогда только расстался с иллюзией большой и вечной любви. Его отец давил на него, говорил, что Годжо аморален, плюс эмоциональные всплески из-за работы — и вуаля, мы получаем сбой в реальности и дезориентацию. Я готов поставить ему параноидальную шизофрению, но это только для бумаг и дальнейшего получения лекарства — а ему они в будущем понадобятся. Но пока он не научится контролировать свои всплески, эмоциональные всплески, его продолжит штормить. Тут нужна разговорная психотерапия или философия, помогающая дисциплинировать разум. Сёко закрыла окно и спрятала электронку в карман халата. — Я впервые вижу тебя таким. — Даже не знаю, знать не хочу, каким. — Ладно-ладно. Кстати, пока вспомнила: ты не забыл, мы завтра летим на семинар? Это был один из пунктов придуманной бессонной ночью речи — успеть поговорить до отъезда и предупредить о переносе сеанса. — Помню. До отъезда Гето они так и не смогли поговорить. Годжо снова отказался приходить. *** Сам съезд на научную конференцию прошёл как обычно, если не считать того, что Гето, сколько бы ни «дисциплинировал свой разум», периодически возвращался к мыслям о том, «может быть, он себе всё придумал?». Может, Годжо не испытывает к нему похожего интереса, а просто был ограничен стенами больницы, тем, что Гето — его лечащий врач и по сути единственный, с кем он готов был говорить. Тогда к чему были эти отказы приходить? «Хватит». Его мыслительную жвачку прервал голос. Гето поднял голову на выступающего. На сцене был высокий, подкачанный, в очках мужчина-европеец. Сверив программку выступлений, Гето понял, что перед ним некий Серафим Александрович, психолог из Варшавы. «Судьба не всегда в наших руках, но власть над своим духом — наш долг. Страхи живут только у нас в голове, и нет ничего страшнее, чем стать их пожизненным рабом». Эти слова ещё звучали в голове Гето, когда он переодевался в отеле для сна. Завтра у них утренний рейс обратно, а потом он точно поговорит с Сатору. Гето даже не взял отгул в день прилёта — настолько он хотел увидеть блондина. Но у погоды были другие планы. Шторм отложил его возвращение до субботы, в итоге он пропустил уже две встречи по четвергам с Сатору. Добравшись глубокой ночью до квартиры, Гето убрал режим полёта и увидел пропущенные от дежурного врача. Именно пропущенные, их было штуки три. Последний — пятнадцать минут назад, пока Гето был в такси. — Слушаю. — Доктор Гето, простите за поздний звонок, но мы не знаем, что делать. Ваш пациент Годжо Сатору… Гето резко выпрямился в кресле, в котором до этого сидел, глазами уже ища ключи и кошелёк. — Что с ним? — Он отказывается идти в палату. Сидит у вашего кабинета, не буянит, но и не подпускает к себе никого. — Я сейчас буду. Гето быстро добрался до клиники на такси — обычно он ходил на работу пешком, но сорок минут пешей прогулки явно не сегодняшний случай. Он чуть ли не бежал в сторону своего крыла. В приёмной, свернувшись на маленьком диванчике, лежал Годжо, его ноги свисали с края, а сам он, кажется, недавно задремал. Гето отослал дежурного, заверив, что сам справится. Брюнет аккуратно потрепал блондина по плечу. Годжо нахмурился во сне, но не проснулся. Сугуру сел на корточки перед ним и легонько коснулся его щеки. Годжо открыл глаза и, видимо, ещё не понимая, что уже не в плену сна, накрыл руку мужчины своей. — Годжо, вставай. — Ещё пять минуточек. — Пойдём в палату. Но чего Гето совсем не ожидал, так это того, что блондин обнимет его за шею, уткнувшись лбом в плечо, и заворчит: — Даже во сне ты такой же педант. — Тебе надо в кровать, кровать в палате. Поднимайся. Гето приобнял его за плечи. — У тебя в кабинете тоже есть кушетка. — Ты ведь всегда садился на стульчик. Годжо сонно хихикнул. — Стульчик… смешное слово. А знаешь какое ещё? — Слушаю. Гето подхватил блондина на руки, занося в кабинет, и уложил на кушетку. — Тазик. Ещё одно смешное слово. Если у меня будет кот, назову его Тазик. Годжо снова уснул. Гето сидел с ним всю ночь. У него было много времени, чтобы разобраться в себе; он прекрасно врачевал чужие души, а свою превратил в пустыню. Но смелый одуванчик смог пустить свои корни даже в таком месте. Рано утром задремавшего Гето разбудило мягкое прикосновение к руке. Ощутимое поглаживание было совсем не таким, как то вороватое прикосновение у двери. — Сугуру… подъём. Мне надо с тобой поговорить. Сугуру пару раз моргнул, сгоняя остатки сна, и крепко сжал пальцы с «бумажными шариками». — Да, мне тоже. *** Гето сидел в кафе. Он специально сел у окна, чтобы видеть прохожих, и как только на горизонте появился взлохмаченный одуванчик… Его одуванчик. — Сугуру! — Сатору. Было в этом особое очарование — обращаться так просто друг к другу по именам. В тот последний день в больнице Годжо попросил о выписке. Было много тестов, наблюдений, бумажной волокиты, но после этого они стали видеться уже не в стенах больницы. В квартире Гето, студии Годжо, в кафе, в кино, в парке — везде, где можно проявлять заботу о человеке. Первый поцелуй Гето получил после совместного похода в книжный. Правда, тогда они ничего не купили: Сугуру отговорил Сатору покупать дорогущий художественный альбом, объяснив, что у него такой уже есть и Годжо может пользоваться им в любое время. — А если он мне понадобится в два часа ночи? — Значит, тебе надо ночевать у меня. Думал ли Гето, что так спонтанно съедется с человеком? С Годжо ни в чём нельзя быть уверенным, кроме одного. — Я люблю тебя. — Спи, пожалуйста. Три утра… Длинные руки обнимали Гето, а ноги переплелись под одеялом. Болтливый рот и поток ночных мыслей почему-то подсказали Годжо, что три утра — самое подходящее время для признаний. — Ладно, в обед, может, передумаю. — Не передумаешь. — Это ещё почему? — Потому что и я тебя. Сейчас, сидя в кафе и потягивая из трубочки айс-американо с мятным сиропом, Годжо спросил: — Ты уверен, что готов оставить практику? — Да. — Что ж… не волнуйся, я смогу тебя содержать. Можешь вообще не работать. — Годжо, спасибо, конечно, но я не ухожу в никуда. Мне уже не раз поступали предложения о написании научно-популярных книг по психологии. И, как ты любишь говорить, твой сухарь имеет счета и активы. — Значит, с любимым и рай в шалаше отменяется? — В шалаше отменяется, но с любимым в коттедже за городом остаётся. — I'm going to the cottage. *** Совместная жизнь была не без трудностей. Однажды Гето боролся с паутиной во время весенней уборки, а Годжо следил за его телодвижениями с дивана. Хитрюга отлынивал от уборки, ссылаясь на подготовку курса лекций для нового семестра, даже обложился книгами, листами А4 и ноутбуком. — Дорогуша, пауки в доме — к деньгам. Постарайся не убить их. — Что же ты предлагаешь? — Перенести гостей в сад. — У меня, конечно, есть степень по психологии. Я знаю три языка в совершенстве, но среди них нет арахноязыка. — Нам нужна бумага и банка. И ты сможешь писать в резюме строчки о курсе конфликтологии. С меня листик, с тебя банка. Годжо помахал одним из листов. Вместе они отловили пауков и выпустили в сад. — Но паутину всё равно надо убрать. Наш дом и так полон произведениями искусства. Паутинное кружево не входит в их число. — Кстати, о пауках. Они вдохновили Луизу Буржуа на «Maman», а ты их ругаешь. — Я не против такого в парке-музее, но думаю, мне хватает соседства. — Меня понизили до статуса соседа. Скажи-ка мне, многие ли твои соседи планировали вылизать потного тебя после уборки? Гето покраснел и приложил палец к болтливому рту, Годжо тут же обхватил его губами и огладил языком. — Давай честно. Ты отвлекаешь меня, чтобы я забыл о паутине? — А получается? Гето подхватил Годжо на руки и крепко прижал к себе. — Достаточно, чтобы я забыл о ней на пару часов. — О, я постараюсь сделать так, чтобы паучье кружево продолжало украшать этот угол. *** Через неделю Гето смотрел на угол у окна — никакой паутины уже не было. — Сатору, ты не помнишь, что не так с этим углом? — Мы хотели повесить колокольчик фурин в той части. Подготовка к лету, всё такое. — Ты уже выбрал? — Думаю между рыбками и цветами. — Покажи. Сатору ни за что не признается, что сам убрал паутину, пока Сугуру спал после их марафона.